skool luv affair

×

Юнги поднимает взгляд. В комнате душно и накурено; отчетливо воняет перегаром. На языке оседает приторный жженый привкус — шумная толпа мешается в сплошное смазанное пятно. Вечеринки по пятницам от Хосока никогда не подводили. Они были яркой точкой отсчета: от них стартовала неделя, неделя ими и заканчивалась. Однообразные дни с бесконечными выматывающими сменами на работе, где платили сущие гроши; слабые попытки в учебу — последний, выпускной школьный год, чтобы хоть как-то сдать экзамены. Хоть как-то — потому что с ними все и так давно уже понятно. Никакого универа им не светит, лишь бы закончить и забыть — забыть, чтобы окончательно нырнуть в рутинную трясину с головой. И иногда делать музыку. Но это так, для себя, если получится и если — у Намджуна свободная минута окажется. Минута… Время растягивалось непропорционально, подобно резине — то слишком медленно, то слишком быстро, то снова отмотать назад. Пятница… Вечеринка… Хосок… Кто-то резко хлопает его по плечу. Юнги кисло морщится, лениво приоткрывая один глаз. В плывущем приглушенном свете и отголосках музыки, разбивающихся в щепки по ушам, утопает Чонгук. В фокусе находится только его лицо, и то, что в нем видит Юнги, ему совсем не нравится. — Не сейчас, Чон, отвали, — он вытягивает ноги вперед, устраиваясь поудобнее на кресле. Кресло пружинит как мягкое желе. — Я занят. — Сонбэ, Джин там… И Тэ… Юнги хмурится, с трудом открывая второй глаз. Тэ и Чонгук были проблематичными тонсенами — едва поступив в старшую школу, уже успели навести шума и удивительным образом втереться в доверие к тем, кто… — Что? Говори громче, — Юнги старается не погружаться в мысли. Потому что если нырнуть сейчас, то нить с реальностью точно потеряется. Там было точно что-то о Сокджине. А Ким Сокджин был не из тех, кто вообще на пятничных вечеринках от Хосока появлялся. Честно говоря, таким, как он, здесь и не следовало быть. — Сокджин заперся в комнате, Тэ говорит, что он под чем-то, — Чонгук говорит что-то еще, но даже эти вводные данные Юнги слышит с третьего раза. Сокджин? Под чем-то? Что за сюр. — Ким Сокджин? Господин Отличник? Мы же об одном человеке? Чонгук кивает. Юнги требуется добрых тридцать секунд, чтобы слова обрели свои смыслы, а смыслы — значения. Да ладно. Да не может быть. Это же Сокджин! Сокджин, который еще два года назад решил, что станет прилежным учеником, идеалом для местной муниципальной гордости и семейной опорой: региональные конкурсы, первые места соревнований, бесконечные таблицы рейтингов… Он стремился к этому настолько, что они перестали общаться; сепарация прошла резко и конфликтно, потому что Сокджину, видите ли, такие друзья не к лицу, у них — разные дороги. Что-то как-то не особо эти дороги оказались разными. Юнги это находит до пизды ироничным. Представляет хэдлайнер местной сплетницы, где большими буквами рисуют что-то а-ля «Лучший ученик 12-D обдолбанным считал крокодилов». Уморительно. Ему на плечи приземляются широкие ладони. — Хён! Чонгук очевидно нервничает; его беспомощный взгляд бегает в поисках, вероятно, Хосока, но не может его найти, а потому — снова возвращается к Юнги. — Хён! — Ну что? — Юнги приподнимает бровь. — Дайте умному человеку поговорить с самим с собой. Если надо — тазик подгоните. В чем проблема-то? — Хён! Ты что, меня не слышишь? — голос Чонгука уносится куда-то далеко вместе с музыкой. — Тринадцатый этаж! Окно! Там открыто окно! И вот сейчас в голове окончательно щелкает. Все вокруг как будто на момент расчищается, становится тише. — Намджун в курсе? — взгляд Юнги сфокусирован, смотрит пристально. Чонгук неопределенно разводит руками. И они бегут. Эта задача осложняется пьяной толпой, шестью дверьми и парой слишком высоких и острых порогов. Тэхён яростно стучит кулаками в дверь, что-то кричит. Ответа ожидаемо не получает. Вот же дерьмо. Юнги резко хватает Тэхёна за плечо, прижимая к стене, чтобы успокоить чужую истерику. — Быстро, — только и выплевывает он, смотря глаза в глаза. — Давай, Тэ-Тэ. — Я курил на балконе, увидел через два окна, что это открыто, — Тэхён икает, глотая слезы. — А я полчаса назад видел, как хён заходил туда и… Он сказал, что все в порядке, что ему надо побыть одному… — Но он не один же? — Один. — Он что-то принимал до этого? — Нет. Это первый раз. — Твою мать, — Юнги сжимает переносицу. — Йа, господин Отличник? Ты жив там? Нет ответа. — Что он принял? — Я-я не знаю… — Тэхён снова икает, кусая губы. — Я случайно увидел, я не разбираюсь! Хён сказал, что это ничего такого серьезного, что он не собирается и что все в порядке! Какая же тупая ложь. Как вообще можно было на такое повестись и оставить Сокджина в одиночестве? Как будто бы не знают. Ладно, Тэ и правда не знал — он пришел гораздо позже, да и никогда в их компании не был. Окно! Господи. Боже. Мой. Юнги прикрывает глаза. Внезапно накатывает усталость, а с усталостью приходит головная боль. Похоже, это будет первый раз, когда пятничный вечер у Хосока подведет. Потому что в любой системе были исключения. И даже в этой отличиться решил долбанный Сокджин. Пять с плюсом, лучший господин президент класса! — Намджун знает? — Юнги правда надеется, что да. Потому что если да, то все нормально и ничего страшного, дерьмо не забористое и остатки здравого смысла сохраниться должны. И никто сегодня точно не умрет, если Намджун в курсе. Но лицо Тэхёна говорит очевидное нет, потому что там — лишь недоумение. — Но при чем тут… — Потому что он толкает дурь в нашем районе, — мрачно встревает наконец сообразивший Чонгук. — Если он не в курсе, то значит покупали не у него, а если покупали не у него, то… — Хён вряд ли бы стал идти с этим к Намджуну, — Тэ качает головой. — Насколько это плохо? Юнги резко поворачивается на пятках и стремительно бежит по коридору. О, мой дорогой Тэ. Это не просто плохо. Это может быть летально.

×

Первое, что выцепляет Тэхёна из полубезумного транса, это оглушительное: — Отойдите нахуй! Затем Чонгук поспешно оттаскивает его от двери, и ровно в том же месте, куда парой секунд назад опиралась его голова, оказывается свинцовая бита. За свинцовой битой с разбега следом летит Намджун. Дверь трескается моментально. Скрипит еще пару секунд перед тем, как окончательно слететь с петель. Намджун вваливается в комнату. За его огромной черной кожанкой, закрывающей проход, Тэхён видит фигуру Джина. Джин сидит на подоконнике, свесив обе ноги через открытое окно. На шум он даже не оборачивается. Намджун действует быстро — подбегает не сзади, а сбоку, и одним точным ударом плеча сбивает Джина на пол. Джин падает бесформенным мешком картошки. Все еще не реагирует. У него стеклянный взгляд и суженные зрачки. И сам он весь — синий какой-то, бледный. Как обездвиженная фарфоровая кукла. Намджун методично проверяет пульс и слушает чужое дыхание. Склоняется совсем близко. За затемненными солнечными очками его глаз не разобрать, но по бегающим желвакам Тэ почему-то догадывается, что там, где-то глубоко внутри, плещется ярость. Он это может прекрасно понять. И ведь отчасти Тэ виноват, потому что поверил. Но хён всегда казался искренним, ладно? Хоть и идея завалиться на вечеринку была спонтанной — Гук звал давно, Тэ все хотел, но отказывался идти без Джина, а Джин… — Найди Хоби, пусть звонит своему брату, — доносятся эхом далекие распоряжения Намджуна. Его голос тверд и решителен. — У него передоз. Что происходило дальше — Тэхён не помнит. Все какое-то смазанное, мельтешащее, хрупкое. Помнит только, как было тревожно. И как только под утро Юнги отпустил его из своих рук.

×

Джин просыпается от того, что в горле сухо так, словно туда затолкали песок и заодно решили его поджарить под ярким летним солнцем. И солнце то — совсем не ласковое, а жестокое и беспощадное. В голове шумно, но тело удивительно легкое. Только мышцы покалывают так, как будто пробежал целый марафон. Но Джин вчера марафонов не бегал. Он вчера впервые за три года решился на то, на что бы Джин из прошлого не решился никогда. Воспоминания смутные: музыка, дым, много алкоголя, кто-то предлагает ему отдохнуть; Джин соглашается, потому что водка — это здорово, но лицо матери из головы выкинуть не получается. Отдых, оказывается, кроется в трех плотно скрученных косяках дури и паре таблеток — Джин оглядывается по сторонам, чтобы не поймали — и отдает все, что было в кошельке. Тяжесть вины, вечный страх — это все уходит где-то после первого. На второй муравьями приползают сбивчивые мысли. А что, если они узнают? А что, если его поймают? А что, если он и правда — неудачник? Нельзя провалить экзамены, нельзя провалить экзамены, нельз- На третий становится совсем пусто. Джин чувствует себя воздушным шариком, у которого есть тонкая разноцветная оболочка и воздух внутри. И ничего больше. С первой таблеткой становится совсем хорошо. Джин забывает, что он Джин. Кто он такой, откуда, кто ему вообще это все продал? Дар богов свыше. Свыше — высоко. Вторая разливает серебристыми точками звезды на небе. Оно огромное, большое. Настолько большое, что Джин даже не помнит, как дышать. Буквально. Джин не помнит, как дышать. Дальше фотографии какого-то постмодерниста: Намджун, Тэхён, Чонгук, Юнги. Стоп, Намджун? Юнги? Джин открывает глаза и пытается сесть. Черт, как же хочется пить. — Ты рано, — говорит ему подозрительно знакомый голос. — Спи. Оказывается, находится Джин на полу, потому что совсем рядом стоит пустой таз. У таза лежат ноги в заплеванных протертых кедах. Сквозь рваные черные джинсы проглядывают острые колени — все в синяках. Это же не… Джин поднимает взгляд. Намджун сидит у изголовья, держа в поднятой вверх руке странный полупрозрачный пакет с трубочкой. Трубочка змеится, бежит серпантином прямо Джину в ладонь; врезается и исчезает где-то под кожей. Но ему не больно. И единственное, что сейчас волнует: что здесь делает Намджун? — Это детокс-капельница. Тебе нужно еще как минимум часа три, — Намджун устало мнет шею, не пересекаясь с ним взглядом. На его загорелой коже отчетливо виднеется свежий засос. Джина почему-то тошнит. — Что… — Спи, — уперто настаивает Намджун. Джина как будто резко дергают куда-то на дно. В животе что-то переворачивается, и илистая дрема затаскивает его по стоку вниз.

×

Второй раз Джин просыпается тогда, когда за окном уже темно. В углу комнаты горит ночник, Намджун сидит за столом. В тазике рядом с Джином плавает блевота. — Твою мать, — он жмурится; волна свежего стыда обжигает щеки. Под ребрами тихонько начинает щекотать паника — он совершил ужасно глупую ошибку. Что теперь будет? — Еще рано, — отзывается Намджун. — Еще пара часов. — Ну и какого черта, — Джин это спрашивает у себя, конечно же. Потому что нет, Намджун тут не при чем. Намджун уже очень давно тут не при чем. — Это мне надо спрашивать, какого черта, — Намджун внешне спокоен, но плечи напряжены. Он не сердится, не злится, не ругается — звучит ровно, даже слишком. Равнодушно. Даже с этого ракурса снова отчетливо заметен засос. — Где я? — Джин обессилено прикрывает глаза. — Мои родители… — Тэхён с этим разобрался, — раздолбанное компьютерное кресло под Намджуном скрипит. — Временно. Мы у меня, потому что Хосок арендует до двенадцати дня, а сейчас уже семь вечера. Джина дергает. — Семь вечера… Субботы?! Намджун медленно кивает. — Я пропустил все элективы и репетитора, — Джин снова жмурится. На этот раз стыд он даже не пытается перебороть. — Мать меня убьет. Намджун поджимает губы и молчит. До Джина доходит: — А твоя тётка, она… — В рейсе. Вернется послезавтра ночью, — едва заметное подрагивание. — Или не вернется. Не знаю. — Ясно, — говорит Джин, чувствуя себя последним дураком. На глаза попадается два пустых полиэтиленовых пакетика — в памяти всплывает что-то о детоксе и капельнице. — А это… — Чтобы очистить организм от токсинов, — Намджун даже не оборачивается. — Брат Хосока работает медбратом, он нам здорово помог. Так бы пришлось тяжело. Тяжело? Насколько вчера все было плохо тогда? Джин забыл. Помнил только последним — момент, когда было много неба и — звезды. Помнил только, что забыл, как дышать. И как было легко, хорошо и пусто внутри — ни единой тревожной мысли, ни одного надрыва. Словно висишь в воздухе над пропастью, но тебе не страшно, потому что ноги уже давно оторвались от земли. — Ясно, — снова повторяет Джин. — Хорошо. Спасибо. За все. Ситуации, на самом деле, хуже не придумаешь: мало того, что нарушил правило об отсутствии вечеринок, пойдя наказам матери наперекор, так еще и переночевал не дома. И ладно бы не дома — у Намджуна! Мать сказала три года назад, что если заметит его опять с Намджуном, то он потеряет свое блистательное будущее, а семья — надежду снова стать богатой. Потому что компания отца обанкротилась, бабушкино наследство они спустили на лотерею, а Джин — старший. А раз Джин — старший, то это теперь его ответственность. Он же не хочет, чтобы мать расстраивалась? Не хочет, чтобы семья жила в бедности? Не хочет разочарования отца, правда? А это значило — никаких друзей, которые не обещали перспективы. Это значило — учеба, учеба и еще раз учеба. Потому что выпуск не за горами, всего через три года! Джин же совсем бестолковый, чтобы поступить в приличный университет! С плохой компанией точно ничего не получится. И если мать заметит его с Намджуном, то он потеряет все шансы. Не сможет доказать, что он чего-то стоит. Не просто же так его рожали! Должен же быть от него какой-то толк. Вместо ремня под горячую руку могло попасться что-то потяжелее. Но мать ведь любит своего сына, просто ему надо постараться лучше, чтобы стать хорошим, правильным, чтобы… — У тебя был передоз, — осторожно говорит Намджун после долгой паузы. — Ты смешал траву, водку и еще какую-то дрянь. Ты знаешь, что ты купил? Помнишь, у кого ты купил? Джин мотает головой. Потом вспоминает, что Намджун его не видит. — Нет, я не знаю, — голос ужасно дрожит; на грудь давит. — Я совсем не помню. Прости. Намджун жмет плечами. — Не стоит. Со всеми бывает. С Джином — нет. С Джином такого случаться не должно, иначе мать… — Послушай, — Намджун встает из-за стола, выключает ноутбук — экран показывает музыкальные дорожки и потухает. — Джин. Джин снова мотает головой. — Все нормально, ладно? Ты не умер, все обошлось, — Намджун садится поодаль на пол. Через тонкий матрац можно пересчитать количество разбитых половиц. Джин знает, почему они разбиты — потому что тетушка Намджуна много пьет. И каждый раз, когда она пьет, бьется много посуды. Либо об пол, либо о Намджуна. — Лучше бы нет, — произносит Джин одними губами. — Лучше бы не обошлось. Намджун не осуждает. Не смеется над тем, какой Джин жалкий. Хотя стоило бы. — Необязательно стараться быть лучшим для всех, — под его глазами пролегают длинные тени. — Я не думаю, что какой-нибудь Тэ удивится, если ты пожалуешься ему на учебу. Лучше бы Намджун издевался. Так было бы легче. — Я не хочу, чтобы он переживал, — Джин поджимает губы. — Ты знаешь. Намджун ожидаемо кивает. — Я знаю, но я уверен, что ему будет проще послушать тебя, чем снова снимать с окна. Это прорезает фантомной раной: Джин вспоминает. Он вспоминает стуки в дверь и крики. Вспоминает истерику. Тогда все это казалось таким мелочным, маленьким, неважным — лишь отзвуком, прилетевшим из совсем другого измерения. — Если совсем прижмет, то ты всегда можешь обратиться ко мне, — в глазах Намджуна читается что-то совсем старое и позабытое. Джин почти смеется. Он так по этому скучал — скучал по молчаливому пониманию, по отголоскам неказистости, по странному теплу и волнению, когда Намджун рядом. Он скучал по этому всему — каждый день. Он скучал, потому что это все осталось в другом, старом мире. Там, где Джин еще не знал правил, а Намджун — улиц. Там, где они часами могли валяться на траве и болтать обо всем. Читать книжки про волшебников и рыцарей взахлеб. Мечтать, что однажды станут такими же. Они не стали. — И ты бы согласился мне продать? Да, Джину смешно. Потому что он прекрасно знает ответ на этот вопрос. — Нет, — честно признается Намджун. Краски тускнеют. Старая боль возвращается, шрамы ноют. Нет — не продал бы, потому что они больше не близки. Потому Джин намеренно выстроил вокруг стену холода — такую огромную, что Намджун не смог через нее пробиться. — Тогда когда-нибудь в другой раз, — и это снова ошибка, за которую он себя не простит. Другого раза не будет — они это оба прекрасно понимают. Потому что их миры если и пересекаются, то лишь однажды. Потому что за Джина выбрали путь. И за Намджуна — тоже. Они чужаки, незнакомцы; они знали друг друга когда-то очень давно. Кажется, целую жизнь назад. — Мне нужно на работу. Твоя выстиранная форма висит в ванной, ты ее всю облевал. Когда Намджун уходит, прихватив с собой биту, его лицо становится каменным. Напоследок он смотрит пронзительно, насквозь, но в нем самом уже того самого Намджуна, которого когда-то Джин знал, все равно нет. Наверное, стоило во всем винить мать, но у Джина не поворачивался язык. Она была несчастна, и все свои амбиции старалась воплотить самым доступным методом. Этим методом оказался Джин. Она просто хотела лучшего. А кто не хотел? Из-за этого Джин испарился тогда, когда Намджуну был нужнее всего. Тогда, когда у Намджуна погибли родители, а тетушка не смогла справиться. Когда все кредиты упали на них монолитной плитой, а коллекторы выломали дверь. Отдавать оказалось нечего — и без того жили за чертой бедности. Кто же знал, что когда тетушка пила, то любила соглашаться на заманчивые предложения, от которых невозможно отказаться. Намджун вышел на улицы. Джин ничего с этим сделать не мог. Ему нужно было учиться. Ему нельзя было с ним общаться. Спустя три года о Намджуне стало почти ничего неизвестно. Он приходил в школу пару раз в месяц, практически всегда — с очередными синяками. Он носил отцовскую черную кожаную куртку и потертые кеды. Раньше он обклеивал сломанные очки скотчем, отчего выглядел нелепо, но теперь в этом не было надобности — Намджуна не трогали, даже не пытались. Потому что Намджун — это тот, к кому лезть не стоило. С ним говорили только тогда, когда хотели достать дурь — надежно, дешево, проверено. Намджун и его люди торговали ей по всему району. Намджун — улицами стал, чтобы выжить. Кем стал Джин? Слабаком, который не может даже учиться нормально — слишком тяжело ему, видите ли, без сна и нормальной еды. Это все будет, когда он это заслужит. А пока — не заслужил. Он засыпает снова. В этот раз — путается в беспокойных, липких кошмарах, которыми бредил практически каждый день с того момента, как Намджуна рядом больше не стало.

×

Джин просыпается через пару часов. На дворе стоит совсем глубокая ночь, Намджун еще не вернулся. На телефон смотреть не хочется — там точно как минимум пятьдесят пропущенных с угрозами от матери. Поэтому — он и не смотрит. Одевается в не до конца просохшую рубашку и на ходу пытается сочинить, что расскажет родителям. Приходит к выводу, что лучше молчать. Все равно ремня уже давно не избежать. На сколько в этот раз посадят на домашний арест? Джин зарабатывал как минимум два на неделю ежемесячно за недостаточно хорошие показатели по учебе. В этот раз, наверное, влетит надолго. Света на улицах почти нет. Все фонари выбиты, а те, что не выбиты — слабо мигают вразнобой. Джин давно не выходил так поздно — и очень давно не был в этой части района. Его обычный маршрут строился вокруг дома и школы. Иногда, если повезет — до библиотеки, они туда с Тэ ходили под предлогом учебы. Эти улицы были опасными. Равнодушными, жестокими. Такое же отражение видел Джин в глазах теперешнего Намджуна. — Я спрашиваю последний раз, — доносится предупредительное из-за угла, ведущего в узкий проулок. — Кто, блядь, продал ему дурь? — Думаешь, раз стал главным, то все теперь можешь? — Отброс. Сердце сжимается и замирает. Джин останавливается вместе с ним. Слышатся звуки ударов, чье-то бормотание, резкие визги, топот ног, снова удары, ругань, снова топот ног и визги — приходится прикрыть рот рукой, чтобы от неожиданности и не закричать самому. Ноги подкашиваются, но Джин пересиливает себя — подкрадывается к стене, чтобы аккуратно заглянуть за угол. В проулке лежат трое избитых. Намджун, покачиваясь, едва стоит на ногах. Пустой желудок делает неприятное сальто. Что с ними стало? Словно почувствовав чужое присутствие, он оборачивается. Его лицо в момент меняется — секунда удивления в момент заслоняется маской враждебности. Не лезь. Уходи. Даже не думай. Джин делает шаг вперед. — Тебе нужна помощь, — заявляет он, когда они проходят две улицы. Намджун падает на скамейку заброшенного сквера (здесь они когда-то играли в прятки и воображали себя королями) и выдыхает. — Я в порядке. Иди домой. Джин скрещивает руки на груди. У него в голове слишком много вопросов и слишком много всего, что хотелось бы сказать. Он молчал очень много. Он терпел очень долго. Он думал, что это глупость — пройдёт. — Зачем, — это единственное, что он может сейчас выдавить из себя. — Зачем ты это сделал? Намджун смеется. Его смех больно бьет по ушам — отчаянием и непониманием. Джину действительно жаль. — У улиц есть свои правила. Правила. Снова правила. Когда это закончится? Джин не выдерживает: — Джун-а, что с нами стало? Смех моментально обрывается. Намджун снова смотрит пристально, холодно, насквозь. Лезет в карман за сигаретами. Джин тянется за одной, но пачка ловко уходит у него из-под ладони — Намджун качает головой. — Тебе честно или то, что ты хочешь услышать? Офигенный выбор. Учитывая, сколько раз Джин выбирал ложь — особенно. Намджун, как от него и ожидалось, не потерял в мастерстве слова. Это не поменялось. Хоть что-то. — Правду, — говорит Джин. И закрывает глаза. Он знает, что это будет пощечина. Он знает, ведь он ее заслужил. Но вместо этого приходит совсем неожиданное — его окутывает внезапное тепло. Намджун теплый. Такой, каким Джин его помнил. В этом тепле всегда комфортно и уютно, как за надежной стеной. Она как будто бы укрывала от всех невзгод, обещая защитить. Острый подборок давит ему в плечо. Пахнет дешевыми сигаретами, очень. Дыхание совсем близко, мурашками по коже: — Потому что ни у кого из нас не было тогда достаточно смелости, чтобы противостоять. Мы не понимали, — хриплый голос царапает по старому, совсем забытому. И забитому — где-то глубоко в себя, чтобы не возвращалось. По кончикам пальцев бегают иголки. Джин обнимает в ответ. — А сейчас? — А сейчас — слишком много гордости. Мы уже очень далеки от того, у кого мог бы быть шанс. Джину впору бы заплакать, на самом деле. Прорыдаться хорошенько разок, чтобы отпустить хотя бы часть из того, что кипело внутри. Но оно липкое и отпускать не хочет. Предпочитает медленно душить, чтобы однажды подловить момент и подтолкнуть к подоконнику. Чтобы честно заявить, что он один. И что все возможности на счастье, которые у него когда-то были, уже давно от него ушли. Друзья — Юнги и Хосок — они бы не поняли. Намджун — нельзя. С ним вообще ничего никак и никогда нельзя. Джин открывает глаза. Перехватывает ладонью за воротник кожаной куртки и смотрит. Позволяет заглянуть в себя. Надеется, что ему разрешат посмотреть в ответ. — Тебе нужно идти, — Намджун шумно сглатывает. — Прямо сейчас, Джин-а. Пожалуйста. Джин никуда не собирается. Минутой больше, минутой меньше — какая теперь разница? Он так много и так долго слушался, видит бог, что с него, пожалуй, хватит. — Я так просто это не отпущу, — чеканит решительно. — Ты это понял? Вторая рука ложится Намджуну на подбородок. Намджун не сопротивляется. Отвечает: — Я тебя тоже. У Джина по щеке скатывается первая слеза.