skool luv affair

×

— Алло? — Джин нервно оглядывается по сторонам и сворачивает к коридору, заканчивающемуся выходом на пожарную лестницу — знает, что сам себя загоняет в тупик, но и других путей отступления найти не может. — Чего тебе, Чимин? — Хён, ты где вообще? — раздается с того конца динамика. — Сейчас же двенадцать — время для чаепития! За спиной слышится шорох. По спине волной прокатываются мурашки — они крупные, холодные, липкие. Джин косит взгляд в сторону, но не оборачивается. Понижает голос до шепота: — Айш, если я сейчас появляюсь в кафетерии, то меня там сожрут. Ты что, не помнишь, какой сейчас день? — он прячется в углу, где коридор чуть расширяется и стена перескакивает с уровня на уровень. Джин прилипает к ней, надеясь, что в полумраке его будет не распознать и очередная группа топчущих ног пропустит его мимо. Потому что дальше — только пожарная лестница. И это ловушка, потому что она — заперта. Из динамика раздается звонкий Чиминов смех. — Да ладно тебе, хён, — он цокает языком. — Сколько ты уже получил? Поодаль слышатся возбужденное жужжание голосов. Джин жмурится и чертыхается. Проглатывает ответ, потому что вслух такое сказать — стыдно. — Не слышу-не слышу, — напевает явно забавляющийся Чимин. — Так сколько? — Я не считал, — Джин говорит почти что одними губами, потому что вероятность быть найденным с каждой минутой становится все выше и выше. — Наверное, под сотню. — И это за четыре-то часа? Ва-а, — Чимин, должно быть, мечтательно прикрывает глаза. — Я всего с десяток, но половина из них — магистранты, прикинь! Я вот думаю, может дать Сонхи с биоинженерии шанс? Она такая милашка, а еще… — Чимин, — Джин предупреждающе хрипит в трубку, сильнее сжимая телефон в ладони. — Что. Тебе. Надо. Чимин молчит всего секунду, и это секунду Джин честно не успевает потратить ни на что, кроме как попытки медленно продвинуться по стене. Потому что если перебежать на противоположную сторону и пройти немного влево, то там обязательно должна быть дверь в аудиторию, а раз там есть дверь, то можно попытать удачу и понадеяться, что она открыта, а раз откры- — Кому ты отдал свое? Джин не может сдержать разочарованного вздоха. — Мы же об этом уже говорили. — Да, но… — У меня. Его. Нет. — Это чисто физиологически невозможно, — встревает в разговор будничный голос Хосока. — Тем более, все мы помним тот случай на третьем… — Какой еще случай? — Чимин оживляется еще больше, громко хлопая в ладоши — звук разламывается, неприятно ударяя в ухо. — Подробнее! — Неважно, — непозволительно громко огрызается Джин и тут же понимает, что это ошибка: возня, доносящаяся с другого конца коридора, утихает лишь на момент, чтобы стать в разы громче. — Сегодня вечером мы хотим устроить тур по барам, для тех, кто одинок — пятьдесят процентов скидка. Ты идешь? — Хосок мастерски игнорирует недовольное бурчание Чимина на фоне; Джин даже восхищается. Думает, что нужно будет обязательно поучиться дисциплине, чтобы тоже вот так приструнивать всяких особо любопытных тонсенов. Особенно тогда, когда их муха кусает в задницу — срочно позвонить и все разузнать, это не учебная тревога! И неважно, что Джин тут играет в марафон «беги или умри». Буквально. — Если доживу, то может быть, — абсолютно серьезным тоном сипит Джин, краем глаза замечая, как дергается полоска света над дверью на улицу. Неужели… Пожарный выход не закрыт? Ему что, действительно хоть раз сегодня повезет? — Сокджин-оппа? — доносится со спины. Джин в ужасе округляет глаза и делает последний рывок. Говорят, что перед смертью не надышишься, но в таких ситуациях лучше брать от жизни все, чтобы кануть без сожалений. Дверь оказывается закрытой. — Сокджин-оппа! — хором ликуют сзади голоса. — Мы тебя искали! — урчат наперебой. Кто-то, кажется, даже подвывает и по-собачьи скулит. Джина передергивает. Проклятый день. И будь проклят тот, кто его придумал. — Прощайте, друзья, — он трагически вздыхает. — И запомните меня молодым. Звонок сброшен, связь с внешним миром потеряна. Теперь только один выход: столкнуться лицом к лицу с нависшей опасностью, но для начала — попробовать в самый последний раз. Потому что мама учила его не сдаваться. Джин и не сдавался. Ну только нервами, разве что. Он стучит что есть мочи, подает зашифрованным три коротких — три длинных — три коротких и молится всем существующим и выдуманным богам. Он не оборачивается, потому что чувствует на себе эти голодные, жаждущие и безумные взгляды; в нос ударяет противный запах роз, ванили и персика, и Джин уже настолько на грани паники, что все-таки решает, что хватит. Что пора сдаваться. Он начинает истошно вопить. Дверь резко тянется от себя, лицо обдает свежим дыханием морозной зимы. — Оппа, прими мое серд- Джин слышит за собой оглушительный хлопок и облегченно падает на снег — он готов целовать землю, потому что чувствует свободу. Сердце бешено бьется, в глазах пляшут черные пятна, и снег, такой холодный, такой белый и яркий, он тоже слепит — Джин дрожит и улыбается. Ему хорошо. Он спасен. — Господи, спасибо, — выдыхает он в воздух и тишину. — Спасибо, что ты есть. Сверху раздается странный щелчок, как будто кто-то перезаряжает пистолет: металл по металлу, прямо как в фильмах. Джин промаргивается, избавляясь от замыленного взгляда, и недовольно вздыхает. Нет, перед ним стоит совсем никакой не Господи. И спас его тоже не он. — Ну и что ты тут делаешь, — Намджун устало вздыхает, убирая пистолет в кобуру. Джин морщится так, как будто ему пришлось проглотить кислый лимон. Нет, ну если так подумать — лучше уж это, чем то, что осталось за дверью. — Ношение оружия на кампусе вообще законно? — отбивает он вопросом вопрос. Намджун хмурится; его лицо приобретает выражение глубокой задумчивости, как будто это действительно его волнует. — Для офицера полиции — да, — он жмет плечами. — Для лаборанта — сомневаюсь. Джин закатывает глаза. Другого ответа и не ожидалось. — Ты тоже не помнишь, какой сегодня день? Намджун одаривает его долгим взглядом. Ищет подвох. — Вторник, четырнадцатое февраля, — сообщает он будничным тоном, дополнительно сверяясь с часами. — А что? Джин не верит собственным ушам. Смотрит на Намджуна как на идиота — потому что как можно быть таким умным и непосредственным одновременно? Он точно судмедом работал? Как его на кафедре криминалистики с таким-то умом оставили? Тут даже особой дедукции не требовалось, чтобы догадаться что к чему. Так, ладно. Его все-таки спасли — потому что да, с той стороны до сих пор скребутся и стонут. Какой же кошмар. — Гребаный День Святого Валентина, — поясняет Джин для тех, кто не с этой планеты. — Единственный день в году, когда каждый может заявить о своей глубокой и исключительной любви безнаказанно. О боже, как же он ненавидел этот день. И совсем не потому, что был одиноким несчастным сердцем, упивающимся горем и жалостью к себе (это вообще было не о Джине), а потому, что добрым двум третьим всего их университета внезапно сносило башню. Март всегда начинался рано. Март цвел и пах весенним обострением, приторными улыбками и самодельными открытками, букетами роз, разбитыми сердцами, протяжным Сокджин-оппа обязательно с надломом — и еще доброй сотней вещей, которые Джин за долгие годы учебы в университете начал не переносить на дух. Намджун лезет в карман, качает головой. — И ты до сих пор трезв? — он иронично присвистывает. — В прошлом году, помнится… — Представь себе, — губы Джина искривляются в неприязненной ухмылке. — В этот раз даже никто не охотится за моим клоком волос, чтобы сделать приворот. Он стряхивает с брюк подтаявший снег — адреналин спадает, начинает холодать. Тонкий свитер не греет. — Ох уж эта популярность среди студенточек, — Намджун, не скрываясь, посмеивается. — И студентов, — невозмутимо поправляет Джин. — Я раньше думал, что только первый курс так умеет сходить с ума, но… — И студентов, — зачем-то подчеркивает Намджун, перебивая. Он выуживает пачку сигарет из кармана и закуривает. Джину становится не по себе. Его бьет мелкая дрожь. — Я не знал, что ты куришь, — он старается отвести взгляд, но Намджун цепко его ловит. — Сюрприз, — спокойно говорит он, прикрывая глаза. Ты много чего обо мне не знаешь, — читает Джин между строк. И никогда не знал, — добавляет он уже от себя. — Слушай, — уже вслух, чтобы разбить странное ощущение внутренней скованности. — Где тут ближайший выход обратно? Мне холодно. Намджун приподнимает брови. Сигаретный дым тянется длинной струйкой изо рта, теряясь на фоне белого пейзажа. Джин замирает. Черт, ему и правда очень холодно. Намджун молча кивает в сторону двери за спиной. В его руке бренчат ключи. — Ну уж нет, — решительно заявляет Джин. — Хочешь, чтобы я отправился обратно на растерзание волкам? — Да ладно, они милашки, — хрипловато ржет Намджун. — Ну, разве что незаконно хотят изъять твое ДНК для весьма сомнительных целей, но кто из нас не грешит? Какая же сука, вы только посмотрите. Ну, это ничего страшного. Джин тоже так может. — Меня хотя бы не просят, чтобы арестовали, — он дарит Намджуну мстительную улыбку. — Ой, офицер Ким! Кажется, вы похитили мое сердце! — Да что ты говоришь, — Намджун тушит сигарету, притаптывая ее носком башмака. — Аспирант Ким, не устроите ли дополнительное занятие по синтезу? А то я распадаюсь на атомы, когда… О нет, пожалуй, с этой дороги стоит сворачивать — арсенал у Намджуна, пускай и не был так богат, зато у Джина — весьма богатые воспоминания о том, как его любимые первокурсники пытались выклянчить пересдачи самыми изобретательными методами. Эти дети… Нет, Джин их очень любил, конечно. Но — это была не та любовь. Та любовь там даже рядом не стояла, упаси боже! — Прекрати, — сдается он, потому что его начинает по-настоящему подташнивать. — Я уже слышать это не могу, ей-богу. Намджун снова смеется. Конечно, ему легко — со стороны это всегда выглядело забавно, мило и глупо. Джин тоже так поначалу думал. А потом понял, что то, что казалось очень даже невинным и безобидным, на самом деле может стать настоящим ночным кошмаром, которого врагу не пожелаешь. Вот без преувеличений. И главное — что теперь делать-то? Взгляд снова случайно натыкается на Намджуна. Намджун в очередной раз за этот разговор качает головой. А Джину в голову — стреляет гениальная идея. — Пусти меня на пару часов к себе, — просит он на одном дыхании. Старается звучать искренне, потому что так оно и есть — это отчаянный крик о помощи. Намджун даже не удивлен и даже не спорит. Только спрашивает: — У тебя сегодня пар больше нет? Джин кивает. — После двенадцати от лекций свободен, но до пяти надо поработать над аспирантской. — Хорошо, — говорит Намджун. Джин думает, что да — в общем-то, ничего удивительного. Потому что, в конце концов, этот проклятый день всегда так или иначе заканчивался Намджуном. Обычно просто позже, когда он уже не совсем трезвый и совсем не в своем уме.

×

В лаборатории как всегда чисто и пусто. Намджун, по обыкновению, здесь работает один, и именно этим начинает заниматься сразу же, как ключ поворачивается в замочной скважине. Джин, наконец, выдыхает спокойно. Здесь никому не придет в голову его искать. А если даже и придет, то у Намджуна есть пистолет. И неважно, что после этого их обоих уволят — оружие на кампусе и правда ведь нелегально. Следовало бы действительно заняться аспирантской, но в голову, как назло, лезут далекие воспоминания — те самые, когда они все еще были студентами и сталкивались часто, по несколько раз за день. Сокджинов химтех и Намджунов судмед имели общее исследовательское поле, только практическое применение отличалось. Тогда все вообще казалось другим: Джин учился здесь только для того, чтобы порадовать мать, а сам ходил на кастинги. Ему сулили блестящую карьеру в модельном бизнесе, и сам он ее — хотел. Намджун-второкурсник должен был стать ученым — талантливым и амбициозным, который напишет несколько монографий и опубликуется в самых престижных научных журналах. Намджун-второкурсник очень много улыбался, показывая ему ямочки на щеках, рассказывал о трюках, как выучить семестр инструментальных методов физико-химического анализа за неделю перед сессией, и любил экспериментировать. Однажды в этой самой лаборатории они вместе изучали свойства фосфора. Намджун выключил свет и предложил посмотреть в микроскоп. Что-то говорил о применении в бомбах и удобрениях, а Джин думал о том, как он забавно светится в темноте у Намджуна на щеке. Наверное, измазался случайно до этого и как обычно не заметил. Джин попытался стереть, но у него не получилось. Кончики его пальцев засветились тоже. Потом он почему-то занервничал. Он не помнил, почему — помнил только, как зачем-то стал грызть ноготь. Намджун сказал, что у Джина на губах теперь звезды. Джин подумал, что это тупо. Они поцеловались. Сокджин-третьекурсник боялся все усложнять. Боялся, что будет больно — кто хочет себе разбитое сердце? Потому что он должен стать успешной моделью, а Намджун — великим ученым. Они даже не встречались толком: так, зажимались по углам, вместе учились, вместе появлялись на вечеринках и вместе проводили свободное время. Они это никак не обозначали и никак об этом не говорили, потому что Намджун еще до того, как у них все началось, очень смело заявил, что концепт любви переоценен и в него он не верит. Джин был абсолютно согласен. А еще — он боялся. Все закончилось так же странно, как и началось. Накануне четырнадцатого февраля, когда мир загорелся красным, Джина здорово прижало. Он сказал, что пора это все недоразумение заканчивать. Намджун не сказал ему ничего. Совсем скоро его пригласят на первую стажировку в департаменте криминалистики. А Джин — защитит диплом и внезапно подаст документы в магистратуру. Совсем скоро Джинов третий курс исчезнет, испарится, как искаженная иллюзия и странное помутнение рассудка. Они останутся знакомыми. Они даже будут иногда перекидываться парой слов и сталкиваться в универе — потому что вопреки ожиданиям Джина, после бакалавриата Намджун не уйдет, а останется в должности старшего лаборанта на полставки. И вечером каждого четырнадцатого февраля — кроме того, так и не случившегося — Джин будет бегать от бесконечных признаний в долгой и безвозмездной любви, напиваться с Хоби и Чимином, а потом, когда время уже почти за полночь — непременно заказывать такси, но не домой, а к Намджуну. Намджун всегда открывал ему дверь. Никогда не спрашивал. Впускал всегда к себе так, как будто они давние друзья. Они никогда не говорили. Они спали — и в эту единственную ночь в году, что иронично, Джин позволял отпустить себя. — Джин? — Намджун щелкает у него перед лицом. Джин моргает. Да, точно. Лаборатория. Он здесь. Перед ним открыт ноутбук. Он пишет аспирантскую. — Чего? — Да уже неважно, — Намджун смотрит на пустой лист открытого документа. — Есть будешь? — Есть? Да, конечно, — возвращение в реальность происходит до странного медленного и болезненно. Ну точно — он ведь так и не пообедал. Намджун заваривает в чайнике рамен — очень по-студенчески. Джин выбрасывает пустые упаковки в мусорное ведро и замечает на дне красные листки — валентинки. Не одна, не две, а штук двадцать, наверное — они плотно закрывают остальной мусор собой. Как он мог забыть: Намджун, вообще-то, в узких кругах тоже пользовался популярностью. Что-то укалывает под ребрами. Джин задумчиво смотрит вдаль. — Ты их даже не читаешь? Намджун поднимает взгляд от лапши. Ему требуется момент, чтобы понять, о чем идет речь. Он качает головой, усмехается: — А ты? Джин отмахивается. Садится рядом. В нос ударяет знакомый запах ароматизатора со вкусом острых бульгоги — Намджун не изменяет себе. Они едят, Джин очень внимательно следит за своими ногами — чтобы случайно не задеть. Не прикоснуться. — Почему ты не ушел из универа? — неожиданно спрашивает он. Намджун со стуком ставит чашку на стол. — Ты точно трезвый? Джин цокает языком. — Вполне себе. Намджун посылает ему испытующий, многозначительный взгляд, как будто бы и правда сомневается. Сквозит недоверием. — А ты? Джин не выдерживает — изо рта пузырем вылетает нервный смешок. Ну естественно, конечно, как же по-другому. Разговор окончен.

×

Когда за окном солнце клонится к горизонту, а часы показывают пять вечера, Намджун начинает собираться. Джин думает над тем, насколько безопасно будет выходить сейчас — вдруг кто-то все-таки решил подождать за углом. Намджун выглядывает из-за двери. — Все чисто, — сообщает он бесцветным голосом. — Ты можешь идти. Джин чувствует в себе неожиданное сопротивление. — Хорошо, — захлопывает ноутбук и собирается на выход. Ни единой страницы, ни одного связного предложения. Он так ничего и не написал. Не смог. Намджун почему-то медлит. Смотрит исподлобья. — Спроси меня еще раз? — неуверенно, прикусывая губу. Джин останавливается. Прикрывает глаза. Он чувствует, что ничем хорошим это не закончится. Этот день проклятый — от начала до конца. И ждать от него — только беды. — Почему ты не ушел из универа, — он вдыхает. — Намджун. — Ты прекрасно знаешь почему, — прилетает ему незамедлительное, прямое, но без скрытой обиды — это давно прошло. — Сокджин. Джин знал. Потому что он изначально оставался по той же причине — Намджуну нужно было отучиться последний курс. — До сих пор, да? — он мягко усмехается, наконец решаясь встретиться с чужим взглядом. В нем он встречает сочувствие и тепло. — А ты как думаешь, — щеки светят ямочками. — Конечно. Джин никогда не скажет «я люблю тебя»; ему никогда не признаются в этом ответ. Потому что то, что у него уже давно сидит — это больше, чем какая-то там концепция. И это большее уже давно пересилило первый страх. Просто сомневалось во взаимности. Хотя, казалось бы, чего тут сомневаться? — Проводить тебя? — Намджун подкидывает ключи в ладони; они звенят. У Джина тоже — звенит в ушах. — До дома, — хрипло отвечает он и пытается откашляться. Выхаркать наружу все то, что крепко срослось с ним — с третьего курса, в течение четвертого и все магистратуру; тогда, когда Намджун случайно дожидался его с защит дипломов; тогда, когда Джин покупал две чашки кофе и непременно проливал одну на Намджунов белый халат; тогда, когда… — Не до бара? — на всякий случай аккуратно уточняет Намджун. — К тебе, — услужливо подмечает Джин и даже находит в себе силы подмигнуть — так, как он делал это раньше. Ему больше не холодно.