skool luv affair

×

Стояла середина мая. Ночь выдалась ветреной и облачной — первое дыхание лета било по щекам прохладной свежестью, от которой мерзли уши. Намджуновы три часа законного дежурства уже давно прошли, но он все равно не мог заснуть — позволял темноте спрятать себя, прислушивался к шорохам, которые приносил на хвосте ветер, и не шевелился. Дуло винтовки привычно давило в затылок, обездвиженная рука покоилась на магазине. Это было обманчивое спокойствие — заслышь Намджун даже мнимое приближение их, то тут же бы вскочил и навел прицел. Но пока — его окружало молчание. Только деревья шумели, разгоняя лепестки отцветших вишень, и перемешивали их с дорожной грязью. Дождь шел три дня. Они остановились неподалеку от покинутого городка, возвышавшегося на холме. С крыши их грузовика он казался крошечным, словно игрушечным: полуразрушенные дома, где не хватало то стены, то крыши, то окон; заваленные мусором узкие извилистые дороги, перевернутые на бок автомобили. Ближе всего к ним находилась школа — совершенно обыкновенная, каких по стране когда-то было сотни тысяч. Три корпуса, петляющие лестницы, стадион. Облицовка осыпалась, порванные провода протянулись гибкими змейками. Выбитое стекло хрустящей крошкой переливчато сверкало в закатных лучах. Паутина, пепел, пыль. Все обросло мхом и травой. Пятна копоти и гари тянулись черным шлейфом изнутри. Там, в оставленных аудиториях, рекреациях, коридорах господствовал сущий хаос: сваленные в кучу стулья, разбитые парты, разбросанные учебники, вывернутое наизнанку тряпье, что когда-то служило школьной формой и рюкзаками. А еще — ручки, карандаши, тетради, глобусы, мячи и обугленные кости. Они принадлежали тем, кто не смог. Сокджин вчера говорил, что им нужно будет туда заглянуть перед отъездом — мел снова заканчивался, нечем было писать. Намджун думал, что лучше просто по дороге заехать в какой-нибудь разграбленный канцелярский — так было бы легче. Пять лет… Сегодня будет пять лет. Внизу послышалось копошение. Чтобы определить направление, в котором находился источник звука, многого не требовалось: Намджун уже давно привык не полагаться на зрение в свои ночные часы дежурств. В мире, где он оказался, остальные органы чувств обострялись — абсолютно естественная реакция организма на стрессовые обстоятельства. Бей, беги или замри. Тех, кто относился к последней категории, практически не осталось — бездействие оказалось худшей стратегией. Замер — не выжил. Замер — и стал одним из них. — Ты не спишь, — остриженная красноватая макушка показывается из-за края грузовика. Сокджин звучит устало. Они всегда так звучали последние пять лет. Намджун даже не дергается. Твари были безмозглыми, твари не умели карабкаться вверх по лестницам. К тому же, он наизусть знал, как звучит Сокджин. — Как он? — Намджун не сводит глаз с хмурого грязного неба. Сквозь прорези между тяжелыми облаками иногда мигают далекие звезды — одинокие, безопасные, недостижимые. Они висят вечными молчаливыми наблюдателями там, где-то очень далеко. Все видят, но к увиденному — равнодушны. — Перебесился, спит, — Сокджин садится у его головы и осторожно вытягивает винтовку из-под шеи. Теперь в затылок давит холодная крыша. Намджун поджимает губы. Сокджин не ждёт от него ответа прямо сейчас. Он говорит: — Ты замерзнешь так. Я принес чай. Раскручивает термос и наливает в колпачок дымящейся воды — это едва ли можно назвать действительно чаем. Одни опилки и сахар. Иногда — вообще примесь кофе и каких-то отрубей. Но Намджун не жалуется, он привык. Сокджин, в отличие от него, сегодня весь в движении — проглаживает длинными тонкими пальцами по корпусу винтовки, разминает плечи. Он делает это рывками — то ли из-за нервов, то ли потому, что ему необходимо взбодриться. Намджун тянет шею, выгибает голову, чтобы мимолетно скользнуть по нависшему над ним силуэту. Да, Сокджин выглядит устало. — Ты можешь поспать, — Намджун возвращает глаза к небу. — Я все равно не лягу. В ответ ему прилетает странный нечленораздельный звук, который можно интерпретировать как угодно, если не знать Сокджина. Но Намджун — знает, поэтому — это несогласие. Над его головой ерзают и копошатся. Он решает поставить на то, что это все-таки из-за нервов — не каждый день у них случались ссоры. Тем более, такие ссоры. — Сегодня пять лет, да? Черт, они так выросли, — Сокджин крутит браслет из раскрашенных пластиковых бусин у себя на запястье. У Намджуна на руке висит такой же — их им сделали два года назад. Веревочки часто рвались, поэтому пришлось их заменить металлической цепочкой; вместо застежки закусить звенья. Теперь их невозможно было снять. — Так и тебе уже не двадцать пять, — на лице Намджуна оседает грустная улыбка. Сокджин неприязненно морщится. — Прекрати, Джун-а, — тянет он. — Еще одна шутка про то, что мне за тридцать, и я расплачусь. Шуточная угроза не действует. Намджун лишь усмехается — Сокджин плакал только тогда, когда умирали дети. Последний раз это случилось полтора года назад, с наступлением осенних холодов и новой волны лихорадки. С тех пор их осталось пятеро. И они с Сокджином. Первая вспышка произошла во время первого периода, прямо перед перерывом на обед. Намджун заканчивал урок биологии у восьмых классов, Сокджин давал репетицию их местному оркестру, потому что на конец семестра обещались дать отчетный концерт для родителей. Их уезд был таким же маленьким, как и тот, у которого они сейчас остановились — если не меньше. Всего одна школа — младшие и средние классы. Старшие ездили на автобусе в соседнюю провинцию каждый день, потому что так было ближе — всего-то полтора часа туда и обратно. И если тогда школа казалась небольшой, то в тот день она стала огромной. Ловушка, кишащая обращенными и со всех сторон окруженная — ими же. На средние классы в общей сложности приходилось триста человек. Через неделю, когда они выбрались, выжила только половина. Тогда это казалось величайшим подвигом — ни Сокджин, ни Намджун к войне приспособлены не были. Полтора года обязательной службы — не в счет. Сокджин учил музыке — тогда в нем бурлил талант и жили мечты. Он приехал на обязательную годовую практику от Сеульского университета и готовился уезжать обратно домой, чтобы утвердить исследовательскую. Там, в их глуши, он не планировал ни с кем сближаться и дружить — по понятным причинам, конечно, но его равнодушный взгляд свысока Намджуну сразу не понравился. Сокджин выглядел так, как будто был лучше них — и даже если и был, то какого черта вообще? Не то чтобы у Намджуна с его скромными четырьмя курсами провинциального университета было меньше мозгов. И не то чтобы у этих детей не могло быть такого же престижного будущего, каким одарила судьба Сокджина. Сокджин учил хорошо, иногда даже слишком требовательно. Музыку подавал так, как будто это — самое важное в жизни каждого. Сейчас Намджун понимал почему — за Сокджина говорили амбиции. Он горел собственными идеями, и эти идеи, как мог, старался передать другим. Но в те дни — он казался ему уж слишком придирчивым, надменным и оторванным от действительности. Сокджинова вовлеченность в конфликты вперемешку с каким-то ребяческим упрямством шла напролом, не оставляя Намджуну выбора. Они очень часто ссорились по мелочам. Но никогда — по поводу детей. Когда мир поразила первая вспышка, Намджун открыл для себя, что его рефлекс — это бей. И в этом они с Сокджином совпадали — тот ему тогда с перепугу едва не выколол шпилем от скрипки глаз. Понял потом, что Намджун — все еще Намджун и с ним — дети. Но шрам на скуле на память остался. Никто из них не был подготовлен к войне с тварями. Никто из них не знал, что тварью — мог стать любой из них. Сокджин любил играть на гитаре и скрипке — у него была когда-то целая коллекция. Оказалось, что эта коллекция отлично подходит, чтобы швыряться ей в обращенных. Грифом в рот — и сквозь хруст костей, чтобы насквозь. Или по голове — расколоть череп, откуда проглядывали разжиженные лихорадкой мозги. Намджун никогда бы не подумал, что его скудные знания по химии пригодятся для того, чтобы готовить самопальные коктейли Молотова и разжигать из Сокджиновых инструментов костры, а увлечение биологией перерастет в медицину. Когда они выбрались, то думали, что смогли. Но в городе дела обстояли еще хуже — практически всех выживших детей вернуть родителям не удалось. Эта дрянь была опасна тем, что начиналась всегда как обычная простуда. В действительности — она поражала мозг, центральную нервную систему и на последних стадиях доводила до частичного паралича. Но и это — не самое худшее. Самым худшим оказалось то, что в момент, когда вирус окончательно захватывал тело, а у организма больше не оставалось сил бороться, человек не умирал. То есть, умирал, но только технически. Он лишался рассудка, и его охваченный истерией мозг фиксировался лишь на двух желаниях. Жажда и голод. Твари любили плоть и кровь, когда она еще горячая. И самое лакомое — едва остановившееся сердце. Намджун видел сотни трупов с рваными дырами в груди. Намджун видел, как их сжигали. Воняло дико, слезились глаза. Вирус по миру разлетелся мгновенно — воздушно-капельным и через кровь. Поговаривали, что он был способен поднять мертвого из могилы. Тело могло гнить, а тварь все еще жить. Поэтому, чтобы обезвредить, лучше всего метить в голову. Дети, в миг лишенные родителей, остались на них и еще восьми выбравшихся преподавателях. Пока они пытались решить, как им поступить, они потеряли еще пятьдесят. Их осталась сотня. Некоторые из преподавателей предпочли отказаться от такой ответственности — тут самому бы выжить, не то что других несмышленых попытаться защитить. Сокджин, вопреки Намджуновым ожиданиям, не ушел. В нем не проскользнуло ни единого сомнения. Пятеро на сотню. Вместе они двинулись в ближайший большой город — искать помощи. Но там их никто не ждал. И там — все оказалось еще хуже. Двое взрослых заразились — они забрали с собой десять детей. Остальных они отбили. Их осталось трое на девяносто — сумасшедшая пропорция. Особенно тогда, когда все паникуют и испуганы. Особенно — когда хотят вернуться к маме и папе. Они отправились искать пристанища, чтобы уберечь детей — хоть где-нибудь, хоть как-нибудь. На ходу они вместе учились. Наверное, им с Сокджином повезло, что они всегда держались обособленно — прижиться в новом мире, где твой друг — твой главный враг, им было проще. У них никогда не стоял вопрос доверия. Они с самого начала договорились, что если заразятся, то перережут друг другу горло. Ради безопасности детей. Сокджин учился водить фуры, воровать продовольствие и готовить из консервов на девяносто голов с отсутствием вразумительного электричества. Намджун судорожно вспоминал курсы оказания первой помощи, проводил оперирование наживую в экстренных ситуациях и с каждым разом выстреливал в голову все более решительно. Они старались оборудовать грузовик так, чтобы дать детям мнимую замену дома — но их было слишком много. Они старались научить детей тишине, потому в новом мире нельзя громко говорить. Но дети, по природе своей, всегда любили пошуметь. Они готовились к зиме и ожидали худшего. И оно пришло. В ту зиму в их лагерь забралось первое заражение. Сольджу было всего одиннадцать, но она сражалась отважно и храбро. Ей даже становилось лучше, но Намджун, вдоволь наслушавшийся и начитавшийся, догадывался. И пытался не давать себе ложных надежд. Они с Сокджином серьезно поссорились. С момента первой вспышки — первый раз. Сольджу боролась до конца. В середине декабря она уже не могла ходить и вечно спала у них на руках. Она не хотела становиться одной из них. Пришлось пообещать, что она ей не станет. Намджун помнил холод ножа. Побелевшие руки, которые свело судорогой. Лезвие дрожало, когда он заносил его над узенькой девичей грудью, закутанной в большую замызганную куртку. Если пронзить сердце, когда оно еще бьется — поймать момент, пока человек еще жив, то можно переиграть само время. Жаль только, что это никогда не было игрой. Глаза Сольджу заволокло молочной плёнкой — она сражалась до последнего, но победителем всегда оставался он. Вирус. Намджун тогда подумал, что не сможет. Сольджу рвано дышала. Сокджин еле сдерживал подкатывающие к горлу рыдания. Нет, Намджун точно не смог бы. По крайней мере, один. Но потом — поверх его трясущихся рук, что сжимали мертвой хваткой нож, легла ладонь Сокджина. Сольджу умерла человеком. Они сожгли ее в ту же ночь. Могилу вырыли уже весной, когда только оттаяла земля. И вместе с ней — они похоронили еще пятьдесят одного. В могилы они клали дорогие детям вещи — одежду, игрушки, фотографии, книги. Они хоронили хоть что-то, чтобы вот так — без воспоминаний — никто не остался. Под первое лето на них с Сокджином насчитывались тридцать пять голов. Они снова решили попросить о помощи. За год города обзавелись высокими стенами, оплетенными колючей проволокой. Ресурсы были ограничены, город внутри — кишел недоверием и боялся. Правительство обещало квоты, но очередь на них тянулась бесконечно. Сеул мог открыть двери только Сокджину, потому что тот там когда-то жил. Он отказался. Парализованная экономика так и не ожила. Промышленность работала с перебоями. Медицинскую помощь оказывали тоже — только по квотам. Людей за стенами бросили на произвол судьбы. Сказали потерпеть, подождать. Сказали — потом все обязательно будет. Потом действительно случилось. Через пять лет согласились принять их самого старшего — Юнги, которому этой зимой исполнилось девятнадцать. Они узнали об этом вчера. — Так он не уходит? — Намджун все-таки тянется за остывшим чаем. Тело не слушается, затекло. — Не-а, — Сокджин, тоже погруженный в мысли, моментально оживает. — Он сказал, что не потеряет свою семью так, как потерял старую. Намджун тяжело вздыхает. Но он, черт возьми, им не отец. Ему очень хочется возразить, но он знает, что это бесполезно. Потому что первый раз папами их назвал Тэхён. Это случилось три года назад. Тэхёну тогда было всего четырнадцать, но в этом возрасте дети уже понимали что к чему. Он сделал осознанный выбор. Все остальные с ним согласились. С тех пор так и повелось. — Но в стенах безопаснее, — Намджун недовольно поджимает губы, не желая отступаться. — Это как посмотреть, — Сокджин качает головой. — У него там никого не будет. — Вы можете пойти вместе, — Намджун сжимает ладонь в кулак. — Джун-а, — Сокджин склоняется над его лицом и очень пристально смотрит — глаза в глаза. — Скажи прямо, ты хочешь поссориться? Намджун сжимает челюсть. Господи, как же он устал — это просто кошмар. Юнги вырос таким же упрямым, каким был Сокджин — и это настоящее испытание его нервам. — Я ему не отец, — говорит одними губами. — Я не могу гарантировать, что мы сможем его защитить, что он… — В них буквально течет наша кровь, Намджун, черт побери, — Сокджина всегда это почему-то злило. Это было правдой. Вакцину разработали только спустя два с половиной года — доступ к ней был ограничен даже тем, кто жил в стенах. Намджун тогда заразился — тварь укусила в плечо. Сокджин так и не смог сдержать свое обещание. В его глазах Намджун увидел такое отчаяние вперемешку со слабостью, каких не видел никогда. Оно так и осталось чем-то неоформленным, провисшим в воздухе. Он понял, что у него иммунитет далеко не сразу — какое-то время ему просто не становилось ни лучше, ни хуже. А затем — все прошло. Намджун очень долго сомневался. Думал, просчитывал, снова думал. Потом за ним слег Сокджин — и все сомнения отошли на второй план. Их резус-факторы совпадали. Намджунова кровь — первая группа — подходила даже для третьей. Они сделали первое переливание — в какой-то обшарпанной раздолбанной больнице провинции Кёнгидо, где даже не подавали свет. Через два дня Сокджину стало лучше — организм принял антитела. На тот момент у них оставалось десять детей. Пять из них — с положительным резус-фактором, таким, как у Намджуна и Сокджина. Пять — с отрицательным. (Хорошо, что в свое время у Намджуна вообще хватило мозгов забрать из школы карточки всех выживших — так бы погубили, самопально вакцинируя наугад). Они сделали переливание всем, кому смогли. Чонгук — самый младший из всех — принял их кровь с большими осложнениями. Он был очень слаб, но старался улыбаться даже тогда, когда сил практически не оставалось. Намджун не отходил от него ни на минуту. Чонгук выжил. Всех, у кого был отрицательный резус, унесла за собой в последующий год лихорадка. Дети носили с собой их антитела, но это была мнимая защита — вирус, хоть и оказался заразой устойчивой, все равно в любой момент мог мутировать. Намджун часто видел это в своих снах. — Но ты прав, конечно, — доносится далекое от Сокджина. Его рука как-то незаметно успела скользнуть на Намджуна и крепко ухватить за грудь. — Мы не сможем гарантировать им защиту. Никогда не могли. Они правда старались. Выработали график дежурств на двоих по три часа, учили детей всему, что знали сами. Намджун вспоминал стихи и перешивал повести в сказки — когда-то давно он очень любил читать. Он преподавал им химию, биологию, физику — основы и базу. Сокджин учил языку, географии, математике — внутри их грузовика все стены были исписаны мелом и облеплены картами. Их дети каждый день читали, а когда была возможность — слушали на дисках песни и включали радио. У Юнги совершенно точно лежала душа к музыке, из Хосока вышел бы блестящий ученый. Чимин восхитительно пел и разбирался в языке. Тэхён умел поразить артистизмом, а еще — очень быстро схватывал физико-математические концепты. Чонгук, кажется, вообще мог бы все, чего бы ни захотел. Пока что он хотел биологию, чтобы как Намджун. Намджун не спорил. Они отмечали маленькие победы и всегда их хвалили. Хоть и знали — всем этим талантам в нынешнем мире уже давно места нет. Они учили их выживать. Каждый умел стрелять, но никто из детей еще ни разу не пользовался своим оружием по назначению. Для ближнего боя все были вольны выбирать то, что им хотелось. Юнги предпочитал лом. Хосок любил ножи. Чимин всегда голосовал за кастет и удавку. Тэхён отлично обращался с лопатой и жердью. Чонгук обожал биты. Им удалось обучить их тому, чего они сами до конца не понимали — способности отстоять свою жизнь. А еще — очень редко Сокджин играл им на скрипке. В такие моменты Намджун хотел бы сидеть вместе со всеми и слушать, как звучит Сокджин — но на громкую музыку могли слететься твари. Поэтому — он ходил вокруг грузовика кругами с винтовкой, прижатой к груди, и краем уха вылавливал лишь отдельные ноты. Скрипка напоминала ему о тех днях, когда в мире еще было светло, а люди улыбались. Когда они с Сокджином могли поспорить о том, кто выиграет в нынешнем волейбольном сезоне, или устроить скандал на всю учительскую, потому что из холодильника пропал йогурт. Это были хорошие дни. И очень-очень далекие. И жаль, что тогда он не сказал того, о чем сейчас говорить не мог. Потому что дети — важнее всего. И их самих — тем более. — Я слышал, как они недавно обсуждали родителей, — Сокджин больше на него не смотрит — куда-то в горизонт. — Никто из них не помнит их лиц. Намджун подается щекой к чужой ладони — Сокджин научил его терпению, уверенности, легкости. Но выражать то, что крутилось внутри — так и не смог. — Хосок сказал, что не хочет забывать нас, — Сокджин шумно сглатывает. — Тэхён… Намджун перекатывается на бок. Висок стукается о чужую острую коленку. Откуда-то ветер приносит гниль — становится тревожно. Тварей на горизонте не видно, но вдруг… Когда-то очень давно, когда они с Сокджином только стали назваными родителями, Чонгук спросил, почему они не носили кольца. Ведь прошлые мама и папа их носили. Хосок ответил, что это потому, что Джун и Джин — родители, но не по-настоящему. Юнги тогда ему врезал. Следом в драку полез Чимин, Чонгук вписался за компанию. А Тэхён внезапно уставился на Сокджина и поинтересовался, любит ли он Намджуна. Намджун, который в этот момент разнимал свору кусающихся и орущих подростков, прикусил — собственный язык. А потом подавился, потому что Сокджин вообще не растерялся. Только улыбнулся мягко-мягко и похлопал Тэ по плечу. Конечно, малыш. Хочешь секрет? Твой отец мне нравился с самого начала. Намджун… На какой-то момент забыл, сколько ему лет и какой на дворе стоял год. И что они в самом центре апокалипсиса — забыл тоже. Они это не обсуждали. Дети решили, что вместо колец им всем как-нибудь наделают браслетов. — Я думаю, что девятнадцать лет — это вполне себе взрослый возраст, — Сокджин кладет свои беспокойные руки Намджуну на щеки и поглаживает пальцами по шрамам. — Он сам может решить, как ему быть. Ты это понял, папаша? Сокджин смеется, но Намджуну совсем не смешно. Он чувствует у себя на коже чужое дыхание — хреновый чай, хозяйственное мыло, едва различимые остатки табака. Сокджин близко. Слишком близко. Они очень редко проводили время вместе — пара часов с утра и пара часов вечером, потому что режим три на два нарушать нельзя. Таких минут, как эти: в полном одиночестве, когда в грузовике спокойно, дети спят, а твари не лезут — можно было сосчитать по пальцам. — Я понял, — говорит Намджун и закрывает глаза. Ему бы хотелось вернуться в те самые дни, чтобы хоть однажды пожить там с Сокджином. Может, решиться и пригласить его в бар. Или в музей. Что-нибудь такое, очень простое. — Я слышу музыку, — шепчет ему на ухо Сокджин. — В ней столько свободы. Сердце Намджуна болезненно сжимается. — Потанцуем? — говорит он. — Я думал, ты уже и не предложишь, — Сокджин встает на ноги, Намджун поднимается за ним. Закидывает на плечо винтовку, чтобы было удобнее. Осторожно кладет ладони на талию. С тех дней Сокджин совсем не изменился. Волосы, правда, стали с проседью, но это ничего — они недавно с Чимином повадились краситься просроченой хной, так что седина если и выглядывала, то только у самых корней. Сокджин обнимает его за шею. Его руки уже давно обросли мозолями — но не от струн. Намджун к своим двадцати восьми здорово постарел — шрамы и морщины вырезали с его лица все ненужное, оставив там лишь холодность и прямоту. И если бы ему сказали пять лет назад, что он будет таким, что у него на руках будет кровь почти сотни собственноручно убитых детей, в которых он не чаял души — то он, наверное, бы и не жил. Если бы ему сказали, что у него вообще будут дети — очень бы удивился. Если бы добавили, что с Сокджином — посмеялся бы и покрутил у виска. — Ты хороший отец, Джуни, — говорит Джин, не сводя с него взгляда. — Они тобой гордятся. Его глаза в ночной тишине огромные и пронзительные. В них читается благодарность, привязанность и… То самое, о чем говорить теперь — совсем нельзя. — Ты здорово играешь Баха, — Намджун едва ощутимо мажет губами по щеке. Со стороны, наверное, их движения выглядят нелепо, но ему плевать. — Это моя визитная карточка, — Джин улыбается и подается ближе. Теперь они стоят совсем вплотную. — Тебе нравится? Намджун прижимает его к себе так крепко, насколько это возможно. — Ага. Прошло пять лет. Оставалась пара часов до рассвета.