skool luv affair

×

— Пришли результаты промежуточных, — Хосок задумчиво крутит в руках солнечные очки. — И у тебя сотня. — Ага, — Намджун не слушает; у него через пять минут первый концерт, и даже из их маленькой гримерки можно услышать звук гудящей толпы. Хайб был маленьким клубом — прятался на отшибе Итэвона в узких дворах, а вход в него вообще находился черт пойми где: как сюда попасть — надо еще узнать и изловчиться. Здесь редко собиралось так много гостей. Редко вообще кому было до них дело. Но Хайб оказался хорош не только своей крепкой тусовкой постоянников, которые и в музыке разбирались, и за слово пояснить могли, но еще и потому, что он давал свободную площадку для самовыражения. Хочешь провести баттл? Пожалуйста, не стесняйся, покрой матом хоть президента — никто слова не скажет. Стендап? Сколько угодно, вход на клоунаду бесплатный, только фейсконтроль сначала пройди, чужаков мы не любим. Выступить в соло? Ну-у, посмотрим. Настолько ли ты хорош, как о себе думаешь? Предоставь материал, а мы там обмозгуем. Здесь можно было попытать удачу и заявить о себе. Они с Юнги ходили сначала поглазеть, потом, когда набирали добровольцев на биф, чтобы поднять на смех и раскачать толпу, вытащили их. Их неожиданно слаженная работа произвела настоящий фурор. Флоу Юнги восхваляли, Намджуну — респектовали за текст. Юнги настоял на том, чтобы вцепиться в шанс, случайно скользнувший им в руки. Они стали постоянными участниками, писали в камерной студии и пытались прыгнуть выше головы. Сегодня Намджун должен быть дать свой первый сольный концерт — короткий, всего на полчаса. Зачитать свои знаменитые куплеты и анонсировать эйпи, чтобы подогреть интерес. Рассказать о себе, как о будущем артисте. Доказать, что его должны услышать. — … Но ты же говорил, что тебя там не было, — Хосок стучит по столу, удивленно хмыкая. — Поразительно. Намджун жмет плечами. Ему сказать нечего — он и правда пропустил день экзаменов, потому что музыка звала. Он думал, что после ночной смены как минимум поспит пару часов, чтобы все-таки встать и явиться. Он не смог заснуть и писал практически до вечера. Юнги настрадал на честную тройку — и Намджун бы правда стал об этом думать, потому что совесть все-таки иногда колола, но не мог. Мысли разбегались, рассыпались; желудок крутил сальто. Пульс стучал в шее, в ушах, в ногах. По шее скатывался холодный пот. — Еще немного и я начну верить в магию, — Хосок качает головой. — Черт, даже у нас такого нет. Он очевидно завидует — его родители, пускай и имели большие деньги, но все равно ожидали хороших результатов и требовали едва ли не идеальную посещаемость. И потому, еще в самом начале — отправили учиться в совершенно обычную школу с совершенно обычными людьми. Там, где чтобы завоевать место под солнцем, требовалось себя показать. Если бы не родители Хосока, то они вряд ли бы познакомились. И вряд ли бы вообще узнали о Хайбе. Дверь распахивается, на пороге появляется Юнги. Его взгляд напряжен, лицо транслирует очевидное сомнение. За спиной кто-то свистит. Плохие новости? Еще чего не хватало. — Он здесь, — говорит он после долгой паузы ожидания. — Он пришел. Хосок вытягивает губы в букве «о» — о, это будет интересно, — и напяливает себе на лоб очки. Вскакивает с места, говорит, что скоро будет. Уходит поздороваться. Юнги приподнимает бровь. Намджун не понимает, что тот от него хочет. — И что, ты даже ничего не скажешь? Честно говоря, Намджун в недоумении тоже. Какое ему дело, когда через десять минут надо выходить на сцену и попытаться отдать всего себя? — А что ты ожидаешь услышать? Мне похрену. Юнги становится еще более подозревающим. Намджун, продолжая немой диалог, разводит руками. — Так уж и похрену, — он фыркает. — Три недели назад нам пришлось вас разнимать, потому что он тебя чуть не задушил до смерти, в позапрошлый раз ты ему врезал просто так, за найки, а два месяца назад вы перебили столько стаканов в баре, что ты спустил все свои накопления, чтобы погасить долги. И сейчас, когда, по слухам, у него появилась девчонка — тебе похрену? Намджун зажимает переносицу и очень глубоко вздыхает. Да, похрену. По крайней мере, сегодня. Прошлое стоило оставлять в прошлом, чтобы открывать себя новым возможностям, или как там говорили популярные цитаты из майспейс. Какая-то такая хуйня. С другой стороны, у Юнги есть все основания опасаться. Они не должны облажаться. Не из-за него. — Да-да, я в курсе, — Намджун бросает короткий взгляд в зеркало — он болезненно бледен. — Это больше не мое дело. Юнги смотрит на него очень долго. Хочет спросить, наверное, все ли в порядке. Но он знает, что Намджун такие вопросы не любит и на них — никогда не отвечает. А потому — молчит. Только хлопает по плечу и желает удачи. Говорит, что все получится, что Намджун всех обязательно порвет. Что он заранее молодец, потому что народу — куча, а на сцене ему стоять одному. Намджун за это благодарен. У него есть одно неоспоримое преимущество — можно надеть свои старенькие рейбаны, чтобы ни с кем случайно не столкнуться взглядом. Зрительный контакт — это нежелательно, тревожно и неловко. Зрительный контакт — это нехорошо. Когда Намджун выходит, то ему тут же становится жарко. Он чувствует себя восковой фигурой, ослепленной и тающей под светом софитов. Выброшенной в бесконечное море ожидания и надежд, которые он не факт, что оправдает. Звучат первые биты. Намджуну срочно нужно начать двигаться, но море перед ним колышется. Оно такое непостоянное и такое большое, что Намджун, пускай и стоит на земле, устойчиво себя все равно не чувствует. Взгляд невольно скользит по толпе. Невольно выцепляет знакомое лицо. Второй ряд, центр. Под звук испуганного сердца Намджун пытается убедить себя, что ему все равно. Джин смотрит с насмешкой, вызовом и любопытством. Хочет узнать, что Намджун ему сегодня покажет. Вытягивает губы в паскудной улыбке и поднимает руку вверх. На худом запястье блестит ролекс — последняя коллекция. В проколотом ухе мерцает картье. Рубашка, наверное, от какого-нибудь луи или диор — Намджун не разбирается. Удивительно, как в этой дыре его до сих пор не попытались обокрасть. Джину вообще здесь было не место. И его вычищенному лоску, сквозящей привилегированности — тоже. Но Хосок все еще вырос в высших кругах и в богатой семье. И друзья у него были соотвествующие. К Тэхёну и Чимину вопросов не возникало, они хотя бы не вели себя как мудаки, которым все на свете должны. Не светили дорогими шмотками — маячили на горизонте только тогда, когда объявлялся Чонгук, и вообще вроде были милыми. Назвать Джина милым… Было трудно. Скорее так: хитрый, избалованный, наглый. Золотой мальчик. Но никак не милый. Музыка меняется. Приближается его партия. Джин из толпы замирает. Намджун выдыхает и выплевывает всю насмешку ему в лицо.

×

После выступления они пьют. Джин, конечно же, не сваливает — сидит на краю дивана и щеголяет своими новыми засосами. Хвастается тем, что на день рождения папа обещал подарить ему порше. Воображает себя главной звездой этого шоу. Намджун честно старается все это дело игнорировать. Отметить свой успех, прибавление двух сотен подписчиков на саундклауде и выставленные ролики в интернет. Все спрашивают о первом альбоме, о новой музыке. Все ждут, что она будет такой же, как его куплеты в баттлах — чтобы разложить по фактам, нашпиговать панчами, как пулями, бросить вызов старой школе. Но пока что Джин и его громкий смех бросают вызов только Намджуну и его терпению. Он закидывает в себя шот дешевой текилы и прячет глаза за линзами рейбанов. Рейбаны — это хорошо. Они старый друг, на которого Намджун долго и упорно работал. Как и найки, из-за которых Джин получил в лицо. Потому что Намджун действительно долго и упорно работал. Джин все получал по щелчку пальцев, ему для этого стоило только открыть рот. Некоторые рождались такими — весь мир как на ладони, бери не хочу. Разбрасывались деньгами налево и направо, тонули в богатстве, обеспеченном любящими родителями. Им очень везло, хоть они этого ни на грамм не ценили — потому что не сами. А некоторые рождались Намджуном и Юнги. Чтобы со дна подняться, приходилось обтачивать себе зубы. И изредка прописывать всяким зазнавшимся выскочкам, потому что здесь — им не место. Пусть остаются там, откуда они пришли. Сидят на своем золотом троне где-то на недостижимых вершинах, а не рассказывают о том, как Чжихё из их класса охуенно целуется. Да твою ж мать. Намджун жмурится, закидывает в себя еще один шот. Несколько девчонок подходят поговорить. Говорят, что они давние фанаты и просят автограф. Не на бумаге только, а на ключицах. Одна даже дает номер и предлагает встретиться через пару часов. Круто, можно рассмотреть как весьма вероятный план. Намджун кивает. Говорит, что обязательно напишет. Миён оставляет у него на щеке легкий поцелуй. Джин внезапно замечает, что концерт ему понравился, но динамики как-то не хватило, энергетика какая-то не та. И кидает на Намджуна косой взгляд. Намджун думает, что он не обязан никому нравиться. Джину — тем более. Это, конечно же, провокация — не поймет только тупой. Но Намджун сегодня не в настроении. Он там чуть не умер — эмоционально, конечно, но все же. Состояние выжатого лимона побеждает Джинову сучность. Перепалки сегодня не будет. А еще — с него хватит. Он навесилился, наотмечался. Прощается с Юнги, кивает Хоби — его ждёт студия, что прячется на втором этаже. Не сон, потому что даже при такой усталости, внутри все-таки чешется. И рассказать бумаге есть о чем. Намджун ныряет в свои текста решительно и смело. Если там, на сцене, он боялся, что море его поглотит и пережует, то здесь у него получалось бесстрашно дрейфовать на волнах и смело смотреть в глаза наступающему шторму. Выворачивать себя наизнанку, потому что все равно никто не увидит. Не узнает. Не заберется внутрь черепной коробки. Его короткий покой очень быстро нарушают. Джин входит без стука. Намджун думает кинуть в него чашку, но передумывает — любимая все-таки, жалко. Намджун не спрашивает, что здесь делает Джин. Ответ очевиден — хочет нарваться. Но Намджун этого не хочет. С чего бы ему обслуживать чужие ебучие желания? Не его дело, не его жизнь. Не его мир. — Давно не виделись, — Джин подходит со спины, Намджун бездумно пялится в экран старенького ноутбука — старается сконцентрироваться на аудиодорожке. — А ты даже не поздоровался. Намджуну нахрен не сдались эти игры — он готов сделать что угодно, чтобы не иметь к этому никакого отношения. Пора заканчивать. — Йа, ты чего такой неразговорчивый сегодня, — Джин облокачивается на стол рядом — и неважно, что под руками аппаратура. Джину вообще ничего неважно, кроме себя самого. — Будь добр, отвали, — Намджун хлопает блокнотом по чужому бедру, даже не глядя. — И свали нахрен. — Я это и пытаюсь сделать, если ты не понял, — Джин невозмутимо перехватывает блокнот. — Весь вечер. Намджун вздыхает и зажмуривается. Ладно. Один раз. Это будет последний. — Чжихё что, не так хороша? Джин довольно сощуривается — Намджун клюнул на приманку. Смотрит, как обычно, сверху вниз. — Я просто люблю разнообразие, — его губы расплываются в нахальной улыбке. Намджун почти не злится. Нет, он не ревнует — просто ненавидит, когда говорят вот так. Когда относятся, словно к расходному материалу. Он это дерьмо всю жизнь хлебал вообще-то. — Вымой рот с мылом, а потом поговорим, — взгляд снова возвращается к аудиодорожке. — Пойдешь к той Миён сегодня? — как бы невзначай интересуется Джин. О, мстительно думает Намджун. Определенно точно да. — Наверное, — говорит он равнодушно. — Она милая, так что может быть. На какой-то момент идеальная маска трескается. Джин кривится. Намджун знает, что Джин хотел бы, чтобы выбрали его. — Ладно, — вау, это что-то новенькое — так быстро и так мирно у них еще ни разу ничего не заканчивалось. — Если что, ты знаешь, где меня искать. Намджун аж поднимает вопросительный взгляд вверх — это новая стратегия? Джин теперь потерял интерес и ему скучно? Впрочем, уже неважно. Он знает, где Джина искать. Но сегодня он этого делать не будет.

×

Он возвращается домой под утро. Джин спит на ступеньках. Намджуну приходится присесть и его встряхнуть, чтобы разбудить. — Ты в своем уме? Ладно, идиотский вопрос. Если Джин здесь, то очевидно, что нет. Джин никогда к нему не приходил. Обычно они трахались либо на студии, когда припрет, либо в одних из роскошных апартаментов, которые принадлежали, ну конечно же, его родителям. Намджун себя за это ненавидел. Но еще больше — он ненавидел Джина. Джину быть с Намджуном — не к лицу, Намджуну — не понтово. Вот и все. — Ты хорошо выступил, — отзывается Джин уже у него в квартире, когда садится на прохудившейся диван и оживает после кружки растворимой кофейной дряни. — Правда. — Не утруждайся, — Намджун не сдерживается и закатывает глаза. Идет курить в форточку. Увидеть Джина искренним — это непозволительная роскошь. И этот Джин всегда выглядел очень хорошо. — Ты с ней спал? Намджун от неожиданности даже оборачивается. — С кем? — Ну с этой, — Джину очевидно неловко. — Миён. Намджун поджимает губы и молчит. Он о ней уже и думать забыл, честно говоря. Про Чжихё спрашивать не хочется. К концу сигареты Джин стоит рядом с ним и тоже смотрит в окно. Бедный район, бедные дома, серость. В рассвете сверкает только картье в его ухе и ролекс — на запястье. — Почему ты никогда не пишешь о чувствах? Намджун качает головой. Сигарета летит прямиком на разбитый асфальт. Он писал. Очень редко, да и не в форме лирики — а просто, рваными кусками из головы прямиком в свою тетрадь. Когда что-то всплывало. Если что-то всплывало. Я не хочу, чтобы ты обольщался — ему очень хочется сказать именно это. — Я не хочу, чтобы ты знал, что я думаю о тебе. — Не понтово, — вместо этого отвечает он. Пусть Джин думает, что Намджун тупой и деревянный. Им так обоим будет проще. — То есть, сучки и деньги — это то, что ты хочешь, — заключает Джин. Злость снова просыпается. В этот раз — вперемешку с легкой обидой, потому что окей, но кто бы говорил вообще? Явно не Джин со своей классной Чжихё. — Давно тебе никто не вмазывал, да? — Намджун слабо толкает его — но Джин легкий, под пальцами чувствуются его кости, а потому он улетает плечом прямиком в стену. — Тебя не было целый месяц, — цедит Джин, но почему-то улыбается. — Не говори, что ты скучал, — Намджун кладет свою широкую ладонь ему на грудь. — Я не поверю. Джин похудел. Снова. Черт. — Знаешь, как было трудно договориться с твоим директором, чтобы тебя не исключили? Ладно, окей. Джин умел удивлять. Но Намджун не просил. — Знаешь, как было трудно отработать все стаканы, что мы разбили? — Я же сказал, что заплачу, — Джин цокает языком. — Но ты отказался. — Заплатит не ты, а твой папаша, — Намджун раздраженно сжимает чужое бедро. Он хочет, чтобы там остался синяк. — Какой ты гордый, — шипит Джин. И смотрит с неприкрытым восхищением. Намджун кусает его в те места, где кто-то оставил засосы. Их всего два, но Намджун их ненавидит. Ненавидит еще сильнее, чем Джина с его дурацким смехом, дурацкой улыбкой и дурацкой любовью к дорогим стильным вещам. Какого хрена вообще. Кто посмел. Почему Джин разрешил. — Не делай так больше, — Намджун очень серьезен. Это и правда важный вопрос. Настолько важный, что следующий такой раз может не случиться. Джин это понимает. — Она была очень пьяна и очень много лезла. Мне пришлось ее нести до такси, руки были заняты и… — Все нормально, — Намджун врет. Не нормально, но и не смертельно. Не то чтобы у него никогда такого не случалось. Случалось — на третьем месяце. Джин тогда перестал есть вообще. Пришлось очень долго извиняться. — Я с ней не спал, — с трудом продолжает Джин, когда Намджун прижимается губами за ухом. Глаза чуть закатываются — ему приятно. Намджун знал, что и как нужно было сделать, чтобы выбить из Джина его настоящего. Всегда это знал. — Ладно, — он не может скрыть своего облегчения. Потому что, может быть, оно когда-то и станет не его делом. Но не сегодня. — И дай мне свой гребаный номер телефона. То ты есть, то тебя вообще нет. Я нервничаю, мы ругаемся, — Джин шумно выдыхает, покрепче обхватывая его бедрами, и красиво выгибается в спине. — С каждым разом все хуже и все труднее… У Джина отчетливо выступают ребра, Намджун нащупывает это подушечками пальцев, когда скользит под рубашку. Луи или диор — без разницы абсолютно. Важно, что это Джин. — Начни, блядь, уже есть нормально, — он хмурится и останавливается. — Заебал. — Я недоста- Намджун снова остервенело кусается, но в этот раз — в губы. Потому что это все херня. Вы вообще видели Джина? Джин — это более, чем достаточно. В любом состоянии, всегда. Даже тогда, когда он бьёт тебе в глаз, а потом долго извиняется наедине, выцеловывая синяки. Даже тогда, когда из-за него ободраны костяшки, потому что кто-то решает очень смешно пошутить о том, как он выглядит. Джин — это достаточно. И Намджун бы ненавидел и это тоже, но не мог. Сердце слишком громко протестовало. Сердце говорило, что так нельзя. Сердце говорило не отступаться. Сердце говорило, что раз Джин всегда возвращается, то все хорошо. Сердце говорило не уходить. Сердце просило оставаться. И не потому, что с Джином было охуенно целоваться. А потому, что Джин слушал все его демки самым первым.

×

неизвестный номер: напиши как будешь дома обязательно удалить: хорошо неизвестный номер: позвони когда будешь есть обязательно удалить: хорошо обязательно удалить: тебе надо записать то, что ты мне дал прочитать. это очень хорошо неизвестный номер: я не уверен обязательно удалить: это можно не выпускать, но я бы послушал неизвестный номер: только для тебя? обязательно удалить: да неизвестный номер: хорошо неизвестный номер: позвони когда будешь есть обязательно удалить: может, сходим вместе? неизвестный номер: хорошо