Обучение с подвохом

      Кёджуро однажды услышал, что друзья познаются в беде. Наверное, поэтому у него не было друзей – слишком уж жизнерадостным мальчиком он рос и любую проблему воспринимал как что-то проходящее, не стоящее слез или жалоб. Вернее… это у друзей не было Кёджуро. Одноклассники никогда не ждали его, не назначали встреч и не звали в группы, когда учителя говорили распределиться.       Он считал своим другом каждого встречного, радостно знакомился и ничего не таил за солнечной улыбкой. Однако сверстники вежливо отводили взгляд, что-то цыкали и шептались, стоило ему хоть немного отойти.       У Кёджуро были золотистые волосы и огненно-янтарные глаза.       Он горел в море черных голов, точно факел в глубокой пещере. Его даже отказались брать в первый класс в двух школах, потому что не могли поверить в естественность такого необычного цвета. Рука с сожалением вздыхала и уводила сына, уклончиво отвечая, почему он не сможет ходить в такую красивую и хорошую школу. На третий раз Шинджуро не выдержал и привел его сам, намекая, что они не поехавшая семейка крашеных фриков.       В приемной комиссии скрепя сердце дали согласие. Особенно после того, как Ренгоку-старший жёстко осадил директора. Подписав документы, девушка из комиссии вежливо пояснила, что у них уже есть «странные» ученики. Хоть Кёджуро и приняли, хорошо бы подыскать другую школу. Шинджуро сказал им ни на что не надеяться и не рисковать делать его сыну намеки на отчисление.       Со «странным» учеником, точнее, ученицей, Кёджуро встретился на последнем году обучения в средней школе. Он слышал о ней, вроде бы даже видел несколько раз на общих собраниях и в столовой, но познакомиться так и не сумел. А теперь их определили в один класс. В этом же классе оказались брат и сестра Шабана, задира Хакуджи и вечный угрюмец Гию. Некоторые ученики даже жаловались друг другу, что на последний год в их класс собрали всех отбросов школы и требовали перераспределения, но руководство только развело руками.       «Отбросы» хоть и выбивались из общей массы учеников, дружить между собой не спешили. Умэ и Гютаро были заядлыми прогульщиками и никем вокруг не интересовались. Хакуджи сразу же принялся донимать Кёджуро из-за цвета волос и отчаянно провоцировал драку. В итоге ударил первым, когда тот сказал, что у него красивые розовые ресницы. Гию же не шел на контакт ни с кем и плохо учился, с огромным трудом сдавая промежуточные тесты.       Когда Кёджуро вышел из больницы, где две недели провел со сломанными ребрами, учеба обрушилась на него волной настоящего цунами. Хакуджи с загипсованными руками зло зыркал на него, но вступать в перепалку больше не решался. Над ним теперь смеялись другие дети, не отдавая отчета тому, как жестоко и необоснованно себя ведут.       Кёджуро читал книгу по географии на перерыве, когда «странная» ученица села рядом со стаканчиком кофе из автомата. От нее потрясающе пахло карамелью и кокосовой стружкой, и он даже на секунду забыл, что надо здороваться.       — Учебный год только начался, а ты сразу попал в больницу, — девочка опередила его приветствие. — Как твоё здоровье?       — Хорошо! — Кёджуро захлопнул книгу и выпрямился. — Просто ребра сломаны.       — А правда, что ты сломал Сояме обе руки? — она заговорчески понизила голос.       — Нет, только одну. Он сам упал и сломал вторую.       — Ты такой сильный! — восхищенно пискнула девочка, будто падение одноклассника было его заслугой. — Я Канроджи Мицури! Ты видел меня в классе, но мы так и не познакомились…       — Ренгоку Кёджуро, — он встал и вежливо поклонился.       — Очень приятно! Садись со мной за парту, вместе веселее!       Мицури была просто замечательной. Они вместе сидели на уроках, ходили на кэндо и в столовую, гуляли по школьному двору на длинной перемене. Одноклассники немедленно повесили на них ярлык «сладкой парочки», хихикали и рисовали пестрые карикатуры с их потенциальными детьми. Кёджуро и Мицури на это только смеялись и рисовали в ответ собственные, по-разному комбинируя свои особенности в одном человеке. Задиры недоуменно переглядывались и в итоге оставили их в покое, разочаровавшись бесполезностью провокаций.       Но через пару недель жизнь превратилась в кошмар. Мицури принесла с собой круглый ланч-бокс с панкейками. И, как хорошая подруга, половину отдала своему лучшему другу. От его восхищения и похвалы у нее едва не навернулись слезы радости. Мицури пообещала, что будет приносить с собой панкейки каждый день.       Спустя два часа, когда Кёджуро отпросился в медпункт, а потом ушел домой, никто и не подумал связать это с ее угощением.       Целую неделю он честно съедал все, что она приносила, пытаясь заглушить непонятную боль в животе разными таблетками. На выходных, когда пытка панкейками подошла к концу, Мицури забила последний гвоздь в крышку гроба – уговорила попробовать тыквенный латте. Она так отчаянно хвалила эту кофейню и их меню, что Кёджуро не устоял.       Он не стал признаваться Мицури, что кофе показался настоящей отравой. Кёджуро ведь даже тыквы никогда не любил… Потому был страшно рад, что их прогулка подходила к концу.       Врач, которого вызвала обеспокоенная мать, направил Кёджуро на анализ, подтвердивший непереносимость лактозы.       Через два дня после злосчастного кофе пришлось выпить в больнице еще целый стакан какой-то мути и сдавать кровь несколько раз подряд. Кёджуро не смог пойти в школу на следующий день, пытаясь отлежаться после всех испытаний. За неделю он набил себя злосчастной лактозой так, что кожа на пальцах рук покрылась мелкими нестерпимо зудящими красными пузырьками.       Ощущение, будто в желудке что-то взорвалось, не покидало его. С утра, когда родители уехали на работу, а Сенджуро – в школу, Кёджуро посмотрел на себя в зеркало и едва не взвыл. Те же отвратительные пузырьки покрыли ключицы и нижнюю часть шеи. Как же хотелось чесаться… Чесаться, пока кожа не сойдет вместе с ними.       После завтрака он выпил назначенные лекарства и снова заснул, но ненадолго. Через полчаса позвонила Мицури и потребовала открыть дверь: она стучит уже десять минут. Кёджуро торопливо оделся и щелкнул замком в прихожей. Дверь тут же распахнулась. Заплаканная Мицури сходу вцепилась ему в шею и умоляла простить за все.       Он с трудом высвободился из удивительно сильных объятий и отвел ее на кухню, заварил чай и усадил за стол. Пытался объяснить, что и сам ничего не знал о своей непереносимости, ведь в его семье никто не ест и не пьет ничего молочного. Едва перестав рыдать, Мицури пришла в ужас, потому что разглядела-таки его пострадавшую кожу. Кёджуро показал назначенную мазь, она немедленно выхватила ее и, игнорируя все протесты, начала обрабатывать ему руки и шею.       — Пожалуйста, береги себя! — просила Мицури. — Я буду готовить для тебя панкейки на воде! Или на соевом молоке! Тебе можно сою? А другие виды молока? А сухое? Может, банановое?       Кёджуро понятия не имел о других видах молока, но проверять их действие на себе не особенно хотел. Наибольшие сомнения у него вызывало банановое молоко. Ну кому пришло в голову доить банановые пальмы?       Прошло несколько дней, и жизнь вошла в привычное русло. Они снова сели за одну парту, вернулись к тренировкам и прогулкам по школьному двору. Миновали недели, экзамены и каникулы. Кёджуро и Мицури получили высокие оценки и прошли в старшую школу, снова оказавшись в одном классе. Из всей компании «отбросов» они остались вдвоем, но в старшей школе уже никому не было до этого дела.       С разницей в двадцать дней им исполнилось пятнадцать, минула «годовщина» дружбы. Наваливалась учеба, и проводить время как раньше уже не получалось. Все вокруг менялось: отношения, интересы, тела и мысли. В старшей школе объятия Мицури стали приносить совсем другие ощущения. Она стала намного мягче, звонче и плавнее.       В один из особенно жарких летних дней они сидели на лавке, защищенные от солнца листвой клена. Кёджуро предложил подруге бутылку воды и не удивился тому, что она выпила почти половину за раз. Мицури с блаженным выдохом вернула воду и решила снять школьный пиджак. В тот момент, когда она повела плечами, всегда натянутая рубашка натянулась еще сильнее, и Кёджуро готов был поклясться, что увидел контуры белого кружева. Никогда еще листья над головой не были для него настолько интересными.       Одним воскресным утром Кёджуро проснулся словно в горячке. Весь до ужаса мокрый и растрепанный, он не верил собственному разуму. Как ему мог присниться настолько ужасный сон? Еще и такой длинный и возмутительно реалистичный. Во сне он проделывал с Мицури то, что в тайне ото всех видел на порно-сайтах.       Как он мог так осквернить невинный образ своей дорогой подруги?       Отмываясь от позора под горячим душем, Кёджуро забыл следить за временем и едва не опоздал в школу. Целую неделю он избегал Мицури, вызывая её расстройство и непонимание. Устав терпеть странную погоню, она поймала его в коридоре и затащила в пустой класс.       — Почему ты больше не сидишь со мной? Ты не хочешь дружить? — она едва не плакала, до синяков сжимая его предплечья.       — Хочу, Мицури... — Кёджуро растерялся. Он понятия не имел, что его поведение может так её задеть. — Просто в последнее время я странно себя чувствую.       — Я тоже, — она отпустила его руки и отошла. Пока не хватало сил признаться, что у неё все хуже получается представлять без него свою жизнь. Мицури приходила в ужас от мысли, что они поступят в разные университеты, и их пути разойдутся. К сожалению, Кёджуро знал не все её тайны. Пусть он принял цветные волосы и оливковые глаза, но как он отнесется к другому? — Я хочу показать тебе кое-что. Пообещай, что не перестанешь дружить со мной.       — Конечно! — тут же согласился Кёджуро. — Ты можешь доверять мне.       Мицури взяла один из стульев, поставила его с другой стороны парты и жестом попросила сесть. Кёджуро выполнил просьбу. Она села напротив и поставила правую руку на локоть, левой взялась за край стола.       Кёджуро удивлённо изогнул брови. Она хочет помериться силой? Этот жест был очень странным, но он медленно повторил его и сжал её ладонь.       — Готов? — серьёзно спросила Мицури.       Кёджуро кивнул и громко охнул, когда она почти опрокинула его руку на стол. Он едва успел напрячься, и не проиграть в первую же секунду. Откуда такая сила? У Мицури ведь самые обычные женские руки без выдающегося мышечного рельефа, она никогда не говорила, что занимается тяжёлым спортом, и ничего при нем не употребляла.       Лица покраснели от напряжения, они до дрожи стискивали руки, пытаясь пересилить друг друга, но оставались на равных. Только когда кожа на костяшках побелела, Мицури с трудом прошипела: хватит. Кёджуро шумно выдохнул, отпуская ее, и потряс рукой. Сегодня его представление об этой девушке разделилось на до и после.       — Мицури, как так? — ошеломленно спросил он.       — Один мой ген не похож на остальные, — тихо сказала она, красная от напряжения и смущения. — Он сделал мои мышцы в несколько раз плотнее, чем у обычного человека. Поэтому я такая тяжелая и много ем... В лаборатории сказали, что мой цвет волос тоже из-за него. Ты ведь... не расстроен?       — Из-за чего?! — ахнул Кёджуро. — Это же так здорово! На кэндо дерись со мной в полную силу, ладно? Ты голодная? Пошли после курсов ко мне, мама приготовила много удона, а еще мы теперь можем соревноваться в борьбе и...       Мицури слушала и чувствовала, как наворачиваются радостные слезы. Наконец-то хоть от одного человека можно не скрывать свои маленькие причуды. И вместе нести гордость непохожести на всех остальных.