Больше не нести

      Они хотят сперва подсоединить ему руку.       То, как они ему доверяют, заставляет Баки слегка засомневаться в их сообразительности.       — Нет.       Он твёрдо стоит на своём. Он не станет рисковать, учитывая опасность возможных последствий удаления кодовых слов, последних цепей, что сковывают его, этих пут — он не станет рисковать, не зная, как может проявиться эта свобода, откровенная, настоящая и подлинная, как она может на нём отразиться, если прибавить к какому бы то ни было хаосу, что ещё может разбушеваться внутри него, кибернетическую руку премиум-класса!       Сотрудники лаборатории хмурятся, не уверенные, что делать дальше, но Т’Чалла рядом — и Баки благодарен ему за это, куда больше, чем способен выразить словами, благодарен этому незнакомцу, который в мгновение ока стал другом, союзником и помог ему нести этот невероятный груз, и Баки благодарен, чёрт побери, — ведь Т’Чалла рядом, и он встречается с Баки взглядом и понимает его без слов, жестом отсылает медицинский персонал, готовящий руку, и выражает согласие произвести то, что, как молится Баки, будет последней, чёрт возьми, прочисткой, которая когда-либо понадобится его мозгам.       — Мы довели процесс до совершенства на психологическом уровне, — одна из лаборантов делает шаг вперёд, — но, на уровне физиологии, мы ещё не устранили дискомфорт полностью. Будет немного больно, но мы разработали обезболивающее средство…       — Нет, — снова так же твёрдо отвечает Баки.       — Сержант? — лаборантка хмурится, смотрит сперва на него, потом на её короля — который, на этот раз, склоняет голову набок, словно не уверен, почему Баки отказывается.       — Нет, я, — Баки с силой сглатывает, не знает, сможет ли объяснить глубокую потребность точно знать, после процедуры — пусть и с добрыми намерениями, производимой только с целью помочь, спасти, — но ему нужно нечто большее, чем воспоминания о ней в его голове, чтобы быть уверенным. Ему нужно, он…       — Я хочу всё чувствовать, — говорит Баки, потому что ему можно хотеть и он хочет быть уверен. — Мне нужно… — он качает головой, теряется в словах, потом делает глубокий вдох и просто говорит, и верит, что Т’Чалла поймёт, что это значит.       — Мне нужно доказательство. Чтобы быть уверенным, чтобы… — Баки закрывает глаза, стискивает челюсти, — чтобы запомнить, что это было по-настоящему.       Ему нужно прочувствовать это всеми мышцами, кожей и костями: на всякий случай.       Т’Чалла довольно долго внимательно смотрит на него, потом кивает.       — Тебе это нужно, — соглашается он, но в его голосе есть какая-то странная интонация, что-то скрытое и загадочное, — пока что.       Баки кивает с благодарностью, и Т’Чалла улыбается, хоть и сурово, когда к голове Баки подсоединяют устройства, а к груди датчики.       — Пока что тебе это нужно, — тихонько повторяет Т’Чалла, подходя ближе и беря Баки за руку, и это поддержка, которой он никогда не ощущал раньше, и это так странно, но приятно, и это тоже нечто, что он чувствует всей кожей и костями. Баки думает, что Т’Чалла мудрее, чем большинство людей, чем все, кого Баки когда-либо знал.       — Пока что, Баки, — говорит тот, когда начинается процедура, — но это уже ненадолго.

***

      После он заставляет их произнести слова перед тем, как надеть ему руку.       Желание.       Боже, желание ему знакомо. Он испытывал желание, знал, как оно ощущается, столько же времени, сколько он знал, как пускать плоским камешком «блинчики» по воде; сколько он вообще себя помнил.       Семнадцать.       Боже, семнадцать. Он помнит, как ему было семнадцать. Помнит, как он сидел и смотрел, как слишком худая грудь Стива с хрипом приподнимается и опускается, как он прикладывал холодные компрессы, чтобы сбить температуру, стараясь при этом не заморозить паренька, которого он любил любовью, прекрасной подобно рассветам и дыханию в морозном зимнем воздухе; он помнит, как смотрел на Стива и понимал, что это не только прямо сейчас, не просто так. Это было для него всем. Он был для него всем.       Это был охренительный год, в семнадцать лет.       Возвращение домой.       Это было единственное, чего он хотел. Единственное, чего он хочет до сих пор. Единственное, что, может быть, ему недоступно, ведь дом никогда не был просто местом, а потому это никогда не был только его собственный выбор.       И потому это было непросто.       Грузовой вагон.       И это, эта часть тоже всё усложняла, но сколько бы боли потерь ни было связано с поездами, для него, для них, это было и обещанием.       До самого…       Солдат.       Он моргает. Смотрит на человека, который всё это произносил, смотрит в глаза, в которых нет страха как такового, но всё же есть некое напряжение, и первое, что хочется сделать Баки, — успокоить эту нервозность, протянуть руку и…       О. О.       Он обводит глазами комнату — в которой почти ничего нет, на всякий случай, — и чувствует, как его лицо чуть не трещит по швам, чёрт побери, потому что ему не доводилось растягиваться вокруг такой улыбки десятки лет.       — Ничего, — задыхаясь говорит Баки, его переполняют эмоции, а сердце трепещет так отчаянно, и всё это одновременно заставляет его голову кружиться.       — Я не чувствую… — он ахает, смеётся, всхлипывает, — ничего.       В его груди эхом грохочет его собственное сердцебиение, он дышит неровно, резко, но легко, и, господи Иисусе, сам Баки ощущает себя невесомо, бездумно, и вот так…       — О боже мой.       Вот так, вспоминает он, ощущается радость.       — Ты в нас сомневался? — Т’Чалла делает шаг вперёд, слегка улыбаясь и понимающе приподнимая брови, его глаза светятся, когда он видит, как настоящий Баки наконец оживает.       Баки знает это, потому что он, чёрт побери, это чувствует.       — Нет, — выдыхает Баки, и у дыхания теперь другой вкус. У воздуха. У всего мира. — Нет, но, — он качает головой, и только благодаря этому движению, тому, как оно заставляет его волосы мазнуть по лицу, он наконец замечает быстрый поток своих горячих слёз, и он содрогается, смеётся, плачет, хватает Т’Чаллу сперва за плечо, твёрдо сжимает его, а потом думает, да на хер всё, и притягивает его к себе, обнимая, и, о, чёрт возьми…       Он снова живой.       — Спасибо, — выдыхает он, содрогается, когда Т’Чалла обнимает его в ответ, одновременно крепко и нежно, поддерживая его, так, что когда Баки чуть обмякает в его руках, никто бы никогда и не догадался, что он не даёт Баки упасть.       — Боже, — выдыхает Баки, и ему кажется, что тяжесть целого мира начинает улетучиваться из его лёгких, невероятно, невозможно, но это так.       Да.       — Господи, спасибо.

***

      После такой радости он почти ждёт с нетерпением, когда руку подсоединят: этот металл, мастерски выделанный так бескорыстно и подаренный, чтобы совершать добрые дела.       У него чуть ли не зудит всё внутри, так он хочет поскорее увидеть, на что способна такая рука — хоть он всё ещё и колеблется слегка. Кодовых слов больше нет. Его разум принадлежит ему самому. Но Т’Чалла был прав.       Дело не только в воспоминаниях. Не только в контроле.       Но он всё равно внутренне приветствует ощущение равновесия, когда начинает чувствовать руку, когда она синхронизируется с остатками техники в нём — разумеется, усовершенствованной радушными хозяевами этого места — и её вес, идеально сбалансированный, впервые естественный, а не отягощающий.       Он чувствует её, как настоящую руку. Он даже не колеблется, когда Т’Чалла протягивает ему свою руку, он крепко жмёт её, по просьбе лаборантов, которые калибруют и документируют его реакцию на новую конечность.       Он даже не колеблется.       Но, на самом деле, он должен был.       И это ощущается как удар под дых; от этого у него перехватывает дыхание, а сердце начинает бешено колотиться, и голова кружится, потому что, потому что…       — Она, — задыхается Баки, глядя широко распахнутыми глазами на Т’Чаллу, — она, вы…       Он чувствует её. Не только минимально необходимые для функционирования давление и температуру и слегка текстуру поверхности, ровно настолько, чтобы можно было соединить одно оружие с другим и уничтожить то, что было по другую сторону прицела: нет…       Он чувствует.       — Я же сказал тебе, — мягко говорит Т’Чалла, разжимая пальцы и позволяя Баки самому выбрать, сколько этих невозможных ощущений, сколько этих невозможных эмоций он способен вынести, но Баки быстро сжимает его руку снова, потому что это и есть жизнь.       Его сердце едва ли не вибрирует, так быстро оно стучит, словно птица или песня, и это и есть жизнь, в которой ему так долго отказывали: её вернули ему.       — Я же сказал, что боли скоро вовсе не понадобится, чтобы ты понимал, что перед тобой нечто реальное, — напоминает Т’Чалла, снова крепко сжимая его руку, позволяя ему испытывать прикосновения столько, сколько он пожелает, и Баки легонько, а потом всё увереннее, проводит кончиками пальцев по его коже, чувствует все оттенки пульса внутри живого запястья, не просто толчки, но всё, что делает его признаком жизни; он чувствует волоски и мурашки и это, это…       — Достаточно боли, Баки Барнс, — говорит ему Т’Чалла, мягко и уверенно. — Ты и так вынес куда больше, чем должно было выпасть на твою долю.       Он ведёт Баки к раздвижным дверям, на террасу за ними, к солнцу и свежести воздуха.       — Почувствуй снова тепло, — негромко говорит Т’Чалла, — мягкость, — он ведёт Баки на траву, босиком, позволяя почувствовать, как крошечные травинки по очереди щекочут обе его подошвы. — Почувствуй лёгкость и радость.       И, да, да…       — Любовь.       Последняя фраза Т’Чаллы попадает в самую цель, и от этого больно, но, ох: он это чувствует.       Глубже, чем когда-либо мог подумать, что снова почувствует.       Он напоминает себе, что это дар. Это дар, чёрт побери.       — Всё это снова твоё, — просто говорит Т’Чалла, имея в виду красоту, простирающуюся перед ним, этот нетронутый рай, но ещё и нечто большее. Нечто острое, но знакомое, надломленное, но истинное, спрятанное глубоко в его сердце, где оно никогда окончательно не истаяло, не до самого конца. И не могло бы, пока он дышит.       — Всё это — для тебя.       Баки закрывает глаза и позволяет себе вдохнуть это. Этот простой факт. Ждёт, пока ему не начинает казаться, что он мог бы в это поверить, мог бы принять это и ощутить это в пульсации своей крови.       Он ещё не верит, но это уже начало. И, чёрт побери, он не откажется от этого.

***

      Они начинают со щита, потому что он ему знаком, и Баки легко с ним управляться, но не настолько, словно это часть его.       А нужно, чтобы было именно так.       — За что ты сражаешься? — Т’Чалла бросает ему вызов, в полном боевом костюме, хоть и ни разу не выпуская когти.       — За справедливость.       Т’Чалле не нужно даже качать головой, чтобы Баки понял, что ответ неверный: слишком расплывчато. Это их ни к чему не приведёт.       Да и что такое вообще справедливость?       — За что ты сражаешься?       Баки снова бросает щит, по более чёткой, контролируемой дуге: он быстро совершенствуется.       — За тех, кто не может за себя постоять.       Т’Чалла наступает; значит, ответ уже лучше. Лучше, но всё ещё неправильный.       — За что ты сражаешься?       Баки наносит щитом тяжёлый удар: впервые использует его как оружие и его рука тверда.       — За право быть свободным.       Т’Чалла совсем рядом, и Баки тоже близок, близок к ответу, который ему нужен, к тому, куда ведёт его Т’Чалла, и он сможет, он сможет сделать это…       — За что ты сражаешься? — снова подталкивает его Т’Чалла, и Баки срывается.       — За выбор! — кричит он и запускает щит по идеальной дуге, снова ловит и вонзает в землю у самых ног Т’Чаллы одним плавным движением, задыхаясь.       Т’Чалла смотрит на него, а потом снимает маску, открывая улыбку.       — Бороться за выбор как-то несерьёзно, — замечает Баки, всё ещё тяжело дыша, но скорее от эмоций, а не от усталости.       — Несерьёзно? — Т’Чалла качает головой, берёт руки Баки в свои и прижимает их к груди Баки, туда, где его сердце колотится так, что это чувствуется даже до собственно прикосновения.       — Ты сражаешься за самую сущность человечности, — говорит ему Т’Чалла без капли иронии или насмешки: с полной верой в свои убеждения. — Ты сражаешься не за флаг, не за нацию, но за то, что это значит — жить.       Баки сглатывает, опускает взгляд на щит, всё ещё погружённый в плодородную почву, и немного расстраивается от того, как попадание разрезало траву.       — И в этом ты весь, твоё сердце, — продолжает Т’Чалла, с той же убеждённостью, и Баки поднимает на него глаза, и это самое его сердце словно зависает в пустоте в ожидании того, что будет про него сказано, про такого потрёпанного, измотанного, опустошённого сукина сына.       — Свободный от притворства и лжи, которые были тебе навязаны, от ниточек, за которые тебя дёргали, контролируя и порабощая, — открыто, торжественно говорит Т’Чалла, — вот кто ты есть на самом деле и во что ты веришь. — Он делает широкий жест и выглядит при этом серьёзно впечатлённым, может быть, даже потрясённым. — Настоящий человек, с человеческой душой.       Он наклоняется и поднимает щит Баки, протягивает его ему и говорит с такой уверенностью, что Баки даже не может себе представить, как ей сопротивляться:       — В этом нет ничего несерьёзного.

***

      Баки питается лучше, чем мог себе позволить последние два года в бегах, несмотря на все счета Гидры, которые он облегчил, — теперь он помнит, как растягивать удовольствие, и когда особенно вкусный кусочек попадает ему на язык, он постанывает, серьёзно развлекая этим своих гостеприимных хозяев.       Баки лежит на травке и слушает, как шумит водопад, иногда часами, позволяет солнцу прикасаться к своей коже и менять её цвет, и это напоминает ему долгое лето, которое он год за годом проводил в доках, золотистый оттенок собственной кожи, и даже то, как сверкает его левая рука, не кажется неприятным — на самом деле, это почти красиво.       Он ласкает себя, впервые за целую вечность, в комнатах, которые ему выделили, той же левой рукой, и кончает, думая о Стиве, и это не торопливо и не стыдно: это потрясающе и полно обожания, но хоть он и кончает с улыбкой на лице, тяжело привалившись к стенке в душе, его сердце всё равно болит.       Он заново узнает себя, сантиметр за сантиметром, пока его не заливает светом, обнажённого, омытого в глубоких прохладных водах под звёздами, которые ярче, чем он когда-либо видел, пока он не начинает снова ощущать себя чистым: он не знает, что именно становится причиной, просто чувствует, как казавшийся непроницаемым слой грязи, крови, ненависти и страха внезапно исчезает, и остаётся только он сам, под открытым небом.       И это не так уж и плохо, честно говоря. Он всё ещё запятнан тем, что отпало, да, и слишком чувствителен из-за этого, но это не так уж и плохо…       Просто быть собой.

***

      — За кого ты сражаешься?       Вопрос изменился; но и Баки тоже. Он уже контролирует щит так, что, возможно, превзошёл даже Стива; из них двоих он всегда лучше попадал в цель.       — За слабых.       Т’Чалла фыркает, уклоняется от удара.       — За кого ты сражаешься?       Баки снова размахивается, но Пантера легко уворачивается, ловкий говнюк.       — За беззащитных.       Т’Чалла с укором щёлкает языком и хватает щит с другой стороны во время следующей атаки, они борются за него некоторое время, и неслабо, и, может быть, Баки никогда не узнает, удалось ли ему взять верх благодаря собственным достоинствам или чему-то ещё, но ему это удается.       — За кого ты сражаешься?       — За забытых, — отвечает Баки, прицеливаясь заново сдвигаясь всем телом, но не нанося удар, — за пострадавших.       И Т’Чалле это явно не нравится, потому что на этот раз он срывается в атаку, наваливается на щит, которым Баки прикрывается, как может, когда Т’Чалла требует ответ:       — За кого ты сражаешься?       — За него! — рычит Баки, и на этот раз это совершенно точно его собственная сила, благодаря которой он отбивает атаку Т’Чаллы, отбрасывая того на землю. — За него, чёрт побери.       И Т’Чалла не встаёт, а Баки почти не двигается, только опускается, словно осыпаясь наземь, со щитом, вяло сжатым в руке, и пытается отдышаться.       — Чёрт побери, Т’Чалла, — выдыхает он, — я всегда буду сражаться за него.       — Хороший воин знает своё сердце, — мудро, в своём типичном стиле замечает Т’Чалла. Баки видит, что тот улыбается, хоть маска и остаётся на месте, пока что. — У тебя оно доброе, в конце концов.       С этим можно поспорить, думает Баки, но всё равно с благодарностью посмеивается.

***

      Т’Чалла говорит ему, что он готов. Они оба не произносят вслух, к чему именно готов, но Баки знает.       Он всегда знал.       Чего он не знает — это как определить, когда это дело сделано.       Но ему даже спрашивать не нужно.       — Есть одна крылатая фраза, — говорит ему Т’Чалла, когда Баки глядит на закат, в руках одна-единственная сумка, на спине щит. — Мой отец так иногда говорил. И его отец. — Т’Чалла опускает взгляд с тёплой улыбкой, — и отец его отца, как мне говорили. Я настолько давнего не помню.       На мгновение Баки задумывается об этом наследии. О таком праве по рождению и о том, как, по какой-то причине человек с таким благородством и добротой посчитал, что он стоит того, чтобы дать ему шанс.       Он всё ещё не уверен, что расчёт был правильным, но, чёрт возьми, сейчас это уже не важно.       — Один человек в глубоком трауре когда-то написал, — Т’Чалла закрывает глаза, мурлыкает под нос обрывок относительно узнаваемой мелодии и тихонько цитирует:       — «С моей душой всё хорошо».       Баки мысленно видит церковные скамьи, слышит гимны, и, о...       О, да.       — Когда ты это почувствуешь, — негромко продолжает Т’Чалла, не нарушая, но продлевая это нечто подобное на затишье, которое их окружает. — Когда ты почувствуешь это всеми фибрами души, каждым сантиметром тела и поймёшь, что это значит, потому что научился понимать это сам, тогда ты и будешь снова свободен. — Он поворачивается к Баки, пристально на него смотрит.       — Вот тогда ты исцелишься настолько, что сможешь смотреть самому себе в глаза, в зеркале, и снова видеть свою сущность с гордостью, — он кивает, отворачивается; тоже глядит на закат.       — Я в это верю.       Баки сглатывает и закрывает глаза, пытается на миг осознать, что происходит у него в голове, и на ещё более краткий миг — что у него в сердце, потому что с этим разобраться куда сложнее, но он старается изо всех сил.       Да и больше он с этим ничего не может поделать.       — Я, — начинает он, потому что ему кажется, что надо что-то сказать, — я попытаюсь.       Он встречается взглядом с Т’Чаллой в их отражении на стекле: пока что без гордости, но…       Но…       — Я попытаюсь тоже в это поверить.

***

      Баки отправляется в путь и быстро находит подтверждение тому, что всегда подозревал: не нужно следить за громкими новостями или глобальными угрозами — страдание повсюду.       Глаза Стива смотрят на него с множества лиц.       Он называет себя Кочевником — у него нет дома, который он позволил бы себе обрести, пока что нет, и это кажется одновременно весом, который ему нужен, чтобы толкать его вперёд, и наградой, которую ему нужно заслужить по-настоящему. Рукава его костюма — созданного в Ваканде, усиленного вибраниумом — сделаны так, что облегают и его металлическую руку, так что хотя пластины и видны, но они не так выделяются: это скорее намёк, чем громкое заявление, как ему кажется.       И этого достаточно.       Но он отправляется в лагеря беженцев, проводит бессчётное количество дней, делая, что может благодаря своим знаниям полевой медицины, использует козыри, которые спрятаны в его вибраниумном рукаве, вроде автоматических инъекций и прививок для личного применения во время путешествий и экстренных ситуаций, он тратит их все здесь — ему всё равно всё это не нужно, сыворотка позаботится о большинстве его собственных потребностей.       Он заводит друзей, в своём роде. Он учит языки, которых не знал раньше. Он помогает принять роды, и его руки первыми касаются младенца, когда тот появляется на свет, и, может быть, его мать целует его в щёку и благодарит его слишком много раз.       Может быть, после этого он плачет перед тем, как уснуть, потому что испытывает столько разных чувств из-за того, что первой на этой планете к младенцу прикоснулась не плоть, а металл.       И всё же…       Он двигается дальше и повторяет всё то же самое снова и снова: запасы медикаментов в его руке всегда пополняются, посылки для него прибывают в такие места, где он сам не ожидал, что остановится, поджидают его там. И теперь мысль о том, что за ним наблюдают, дарит ему странное умиротворение, хотя так долго это было угрозой: теперь это дружеский взгляд, который приглядывает за ним в пути.       Он бесстрашно собирает информацию, которая нужна британской разведке, чтобы скинуть диктатора, не пролив при этом ни капли крови, не считая его собственной, но у него её предостаточно, так что он думает, что это не считается.       Он отбивается от засады во время гражданской войны на Балканах: выстрелы из единственного оружия, которое у него с собой, ни разу не становятся смертельными. Он спасает сотни жизней.       И двигается дальше.       Он делает всё это куда дольше, чем мог бы посчитать или осознать, но время для него такая странная штука: это могут быть годы, а могут быть всего лишь месяцы. И понемногу всё это подтачивает то, во что его превратили, отбивает кусочки от его брони и оказывается, что это кокон, с помощью которого он меняется. С помощью которого ему становится лучше.       Понемногу, он спасает себя, тихонько спасая мир.

***

      Но это происходит, только когда однажды он опаздывает: город охвачен пламенем, вокруг горы тел и запах ужасает.       Откуда-то возникает женщина и бежит к нему, её голос хриплый из-за густого дыма, она что-то лепечет на языке, который достаточно близок к другому, который он знает, и это позволяет ему понять: она не может найти своего ребёнка.       Баки не медлит.       И только когда он находит девочку, обожжённую, но не слишком сильно, дрожащую, плачущую и напуганную; только когда она начинает ему доверять, несмотря на металлическую руку, страшные сказки и легенды о призраке, и перебирается к нему на руки; только когда это крошечное живое существо сворачивается калачиком, так тесно прижимаясь к нему, что Баки чувствует лихорадочный стук её сердца, как молоточек, бьющий по его собственному, и при этом её сердце не начинается биться быстрее от страха перед ним, от шока от всего того, что он сделал, но начинает успокаиваться, когда она расслабляется в его руках, потому что она верит, что он её спасёт.       Это крошечное, невинное сердечко успокаивается благодаря его присутствию.       И после всего этого уже сам Баки дрожит и рыдает, прижимая телефон к уху, и даже не заботится о том, чтобы поздороваться, выдыхая в трубку:       — Всё хорошо, — и его голос надламывается, сердце чуть не выскакивает из груди, — с моей душой.       Голос в трубке — словно целительный бальзам для этой зияющей раны внутри него, для этого следа, что оставляют чувства, и его такая живая человеческая душа:       — Когда я это слышу, — тепло говорит ему Т’Чалла, — и с моей всё тоже становится хорошо.

***

      Он возвращается в Ваканду, где его ждёт Т’Чалла; где Т’Чалла обнимает его с такой силой, что это раздавило бы любого обычного человека, но они оба совершенно не обычные, и Баки обнимает его в ответ так же крепко: это та благодарность, которой не может быть слишком много.       — Ты восстановил во мне веру, — негромко говорит Т’Чалла, — в то, каким может быть человечество.       Баки качает головой, на его губах невесёлая улыбка:       — Ты восстановил во мне веру в себя.       И хотя Баки с ним ни капли не согласен, сложно спорить, когда Т’Чалла улыбается, кивает и так просто говорит:       — Тогда мы в расчёте, Баки Барнс. Или, пожалуй, я тебе только совсем чуть-чуть остался должен.       Он не знает, захочет ли остаться насовсем, но в конце концов оказывается, что в его комнатах нет ни следа от его предыдущего пребывания там, и он принимает это как знак.       — Может быть, я смогу вернуть тебе этот небольшой долг, — Т’Чалла снова возвращается к этому разговору на взлётной полосе, — снова принимая тебя в гостях?       Баки улыбается ему, широко и уверенно.       — Вы просите меня иногда вас навещать, Ваше Величество?       Т’Чалла закатывает глаза, но всё же улыбается.       — Что-то типа того.       И Баки сжимает руку Т’Чаллы обеими своими и надеется, что каким-то чудом это прикосновение сможет выразить хотя бы частичку того, что он чувствует, что он хотел бы дать ему в свою очередь, и говорит, со всей откровенностью, что у него есть:       — Это честь для меня.       Т’Чалла накрывает их соединенные руки сверху своей свободной ладонью и позволяет молчанию немного затянуться, и это многое значит: приглашение, подтверждение, благословение и ещё много чего помимо этого.       Это успокаивает Баки. Позволяет ему остаться откровенным, когда Т’Чалла снова заговаривает, негромко: только для его ушей.       — Хороший Воин знает своё сердце, Барнс, — напоминает он Баки, — так иди и узнай его снова, ты более чем заслужил это право.       Баки зажмуривается и изо всех сил старается, чтобы его голос не дрожал из-за волны истинных любви, потери и желания, которая в мгновение ока его захлестывает.       — Моё сердце, — он всё же сразу спотыкается, чёрт побери. — Моё сердце меня не желает, — наконец выдавливает он, — не так, как хотел бы я.       Потому что не может быть, чтобы Стив хотел. Стив — тот Стив, которого знал Баки, — не сдался бы без боя и не оставил бы Баки здесь, даже если бы Баки это было нужно. Его Стиви был слишком упрям. Его Стиви бился бы до последней капли крови за то, что любил.       Но сердце Баки отдано ему, он это знает, и, может быть, только одного того, что у него есть сердце, которое можно кому-то отдать, — этого достаточно.       Может быть, когда-нибудь, этого будет достаточно.       — А я не согласен, — перебивает его Т’Чалла, многозначительно поджимая губы. — Сердце, в котором столько сил, как у тебя, которое смогло вынести всё, что вынесло твоё, преодолело всё, что ему выпало, — Т’Чалла качает головой. — Оно не билось бы так сильно, так долго, если бы это было не ради чего-то.       Он сжимает плечо Баки и притягивает его к себе, так что их лбы соприкасаются, и они просто дышат вместе.       — Я в это верю, — говорит он, и Баки вздыхает, потому что если уж Т’Чалла в это верит, то Баки остается только одно.       — Я попытаюсь.       И вот так, со щитом, с костюмом из вибраниума, с новенькой рукой и продлённым договором аренды на жизнь, который он себе даже вообразить не мог, с теплом и надеждой, с твёрдостью и мужеством, он отправляется в путь, по собственной воле, с собственной душой, которой хорошо, потому что ему кое-куда надо, найти одного балбеса, чёрт побери, который заставляет всего его чёртово сердце петь.       Баки, наверное, следовало бы знать, что этим всё снова и кончится.