Before Our Spring

      Желтое солнце раскаленным жирным диском безжалостно печет с девственно-безоблачного неба, расплавляя и размывая своими лучами горизонт так, что и не разберешь, где заканчивается потрескавшаяся земля, а где начинается бледно-голубой небосвод. Еле заметные колыхания воздуха, ветром не назовешь, не приносят облегчения, лишь неприятно обжигают пылью кожу. Под натиском солнечного тепла воздух кажется густым и клейким, почти твердым, словно невидимая стена, а пожухлые усталые травы уныло никнут к сухой почве. Запах горячего, сухого грунта забивает ноздри, от чего становится трудно дышать.       Ван Ибо шесть. Сегодня, как и несколько дней до этого, он лениво гоняет мяч по бездорожью и постоянно приподнимает выцветшую зеленую кепку, чтобы остудить кожу головы. Бабушка говорит, что совсем снять нельзя — будет солнечный удар. Душно. Футболка противно липнет к потной коже, белые, некогда чистые, кроссовки теперь покрыты плотным слоем пыли, которая вряд ли ототрется, да и бессмысленно тут. В деревне скучно. Родители вернулись в город, а бабушке всегда некогда. Взрослые вечно чем-то заняты, им не до него. Ибо за свои неполные семь лет это хорошо уяснил.       Мяч от несильного пинка медленно катится вперед и останавливается у чьих-то худых длинных ног. Ибо поднимает взгляд, чуть сдвигает козырек кепки вверх и рассматривает сидящего на скамейке мальчика. Красные шорты и серая футболка без какого-либо принта. У самого Ибо на футболке нарисован ежик Соник, показывающий вверх большой палец. Мальчику на вид лет одиннадцать — двенадцать, Ибо сложно угадывать возраст детей постарше. Мяч так неподвижно и лежит у ног, обутых в коричневые сандали с толстым плетением.       Массивная листва, укрывающая скамейку спасительной тенью, чуть шумит от легкого ветра и снова замирает, застывая под прямыми лучами безжалостно сжигающего ее солнца. Даже дерево выглядит уставшим от пекла. Ибо думает, что дереву хуже всего — оно спрятаться в собственную тень не может. Мальчик приветливо улыбается, немного наклоняя голову вбок и щурит глаза, а Ибо злится потому что мяч так и лежит, и, кажется, никто не собирается его возвращать.       — Пни назад, это мой, — Ибо с самым серьезным видом упирает руки в бока и обиженно дует сухие губы.       Мальчик растерянно хлопает глазами, обрамленными пушистыми черными ресницами, пожимает плечами, наклоняется и чуть толкает мяч рукой по направлению к Ибо. Тот хмурится.       — Ты что не умеешь пинать мяч? Я могу научить, — деловито предлагает Ибо. — И мы поиграем.       Он выжидающе смотрит, пока грызет заусенец на грязном от пыли пальце. Бабушка уже бы стукнула по рукам. Вообще-то она права, от этого потом ранки получаются и болят.       — Не выйдет, — наконец отзывается мальчик и тупит взгляд. — У меня ноги не работают.       Ибо не понимает. Хмурится. Оставляет свой мяч, подходит ближе и садится на корточки, внимательно и долго разглядывая чужие ноги в коричневых сандалиях.       — Тогда нужно починить. Мой папа чинит вещи, даже самые поломанные.       — Я не вещь.       Ибо вздрагивает, понимая, что сказал, но глаза смотрящие на него сверху вниз смеются, а губы расходятся в озорной улыбке, обнажая белые зубы. Передние чуть длиннее и немного выступают вперед. Мальчик забавно морщит нос, и Ибо кажется, что его новый знакомый похож на зайчика. Ибо очень любит зайчиков и крольчат тоже. Они пушистые и носиком смешно двигают, когда жуют. Он встает и отходит назад. Берет в руки пыльный мяч и легонько кидает.       — Лови.       Они кидают мяч друг другу и почему-то это оказывается весело. Мальчика зовут Сяо Чжань, и он живет в этой деревне постоянно, а не приезжает на лето, как Ибо. Знает много интересного о динозаврах и о больших морских рыбинах, а еще много загадок. Ибо честно пытается их разгадать, но у него почти никогда не выходит. Злится, губы дует, но не сдается и просит еще. Сяо Чжань делится с ним холодным зеленым чаем из термоса и загадывает новые загадки.       — А это что? — Ибо тыкает пальцем в цветную коробку на скамейке.       — Пластилин, — Сяо Чжань открывает картонную крышку и протягивает посмотреть.       В небольшой коробочке с одной стороны лежат наполовину использованные брусочки, а с другой вылепленные фигурки: меч, звездочка, человечек.       — Мелкая моторика помогает… — начинает было Сяо Чжань, но потом смеется, машет рукой и не продолжает мысль. — Хочешь я и для тебя что-то слеплю?       — Хочу! — Ибо воодушевленно кивает несколько раз. — Слепи льва. Зеленого с красной гривой.       Ибо несколько дней назад рисовал такого льва сам, но когда показал бабушке, та сказала, что таких львов не бывает, и Ибо нужно читать больше книг, чтобы не рисовать всяких небылиц. Он тогда так и не понял почему не бывает. Ведь если он придумал и нарисовал, значит бывает. Хотя бы у него в голове. И вообще, может такие львы просто прячутся от людей, поэтому их и не видели. Взрослые вечно ни во что не верят. Глупые.       Сяо Чжань на счет цвета не спорит, даже не переспрашивает, просто берет нужные брусочки и лепит, пока Ибо уже совершенно беззастенчиво пьет его чай, думая о том, что наверное Сяо Чжань такой хороший и понимающий потому что сам еще не совсем взрослый.       Лев выходит замечательный, лучше, чем у Ибо на рисунке. И Сяо Чжань тоже замечательный, добрый. И когда смеется, то совсем милый, очень все-таки на зайчика похож. А еще у него родинка трогательная под улыбкой, и Ибо, не удерживаясь, тычет в нее пыльным пальцем, на что получает возмущенное, но совершенно беззлобное «Эй!».       Вечером отец Сяо Чжаня уносит его на руках домой, и это почему-то немного смущает Ибо. Как же все-таки было бы хорошо, если б Чжань-гэ умел ходить. Они бы тогда и в футбол играли, и бегали везде, может даже крепость свою построили и отбивались в ней от придуманных врагов.       Оказывается, Сяо Чжань живет в доме чуть наискосок от дома бабушки Ибо. Они бы даже из окон могли друг другу махать, но дерево мешает. Теперь лето в деревне не кажется таким скучным, только все еще изнуряюще жарким. Сяо Чжань общается с Ибо больше, чем бабушка и родители. Даже если бабушку прибавить к родителям, все равно больше, думает Ибо. Сяо Чжань терпеливо отвечает на все «почему» и ни разу не говорит «не мешать». Сначала задумается на секунду, хмыкнет сам себе, а потом обязательно ответит. И когда говорит, все время кивает и между фраз это «мгм» его, будто сам с собой соглашается. Забавный. Сяо Чжань, конечно, не все знает, он ведь сам еще не совсем взрослый, но всегда ищет ответ. У Ибо нет ни братьев, ни сестер, но он решает для себя определенно точно, что если бы у него был старший брат, то обязательно такой, как Чжань-гэ.       Сяо Чжань читает очень много книг. Пробует читать вслух, но Ибо скучно слушать описания, не относящиеся к действиям главных героев. Кому, вообще, интересно знать, какая у них там погода, или как выглядит чья-то комната? Уж точно не Ибо, поэтому теперь Сяо Чжань сначала читает сам несколько глав, а потом просто пересказывает главные события. Иногда Ибо требует зачитать какой-то из абзацев, например если там была драка или погоня. Это становится для них своего рода ритуалом: Сяо Чжань сидит на кровати, уткнувшись в книгу и опираясь спиной на несколько подушек, а Ибо в это время лежит на полу и рисует все, что приходит в голову.       Иногда Сяо Чжань читает книгу на скамейке под тем деревом, где они познакомились, а Ибо рядом играет в мяч. Когда ему кажется, что Сяо Чжань слишком увлекся и уже долго не пересказывал сюжет, Ибо начинает канючить, на него шикают и просят быть терпеливым. Сяо Чжань любит не просто рассказать, но и обсудить прочитанное с Ибо, спросить как бы он поступил, а как бы нет. От этого Ибо кажется, будто он сам попадает в книгу. А еще Сяо Чжань постоянно делает какие-то пометки. Ибо не понимает зачем, там же уже все и так написано.       — Когда ты снова приедешь? — с видимой грустью в глазах спрашивает Сяо Чжань в конце лета.       Все еще очень жарко. Они сидят на скамейке, в тени под деревом, и Ибо поднимает пыль, шаркая ногами по сухой земле. Уезжать вообще не хочется. В деревне хорошо, и тут Сяо Чжань.       — В июле.       — Жаль не весной. Весной дерево красиво цветет. Я бы показал…

***

      Ибо семь, он непоседливо вьется возле бабушки, прося уже наконец-то отпустить его к Сяо Чжаню. Даже суп съел весь-весь. Даже морковку в нем. Ему очень хочется в первый же день приезда побежать к соседу и показать книжку, которую он привез из дома. Ибо думает она понравится им обоим, там что-то про магию, и картинки есть. Здорово когда с картинками. Они потом обязательно придумают, как бы сами жили в этом мире и сражались с нечистью.       Сяо Чжань сияет при виде Ибо, и тот тут же обнимает его так крепко, как только может, со всей свойственной детям непосредственностью. Сяо Чжань почти не изменился. Все те же огромные глаза, самая яркая в мире улыбка с родинкой под ней и острые коленки. Все так же похож на зайчика. А вот Ибо изменился, он вырос на целых пять сантиметров и тут же сообщил об этом. Сяо Чжань предлагает сделать зарубку у себя на двери, чтоб в следующем году можно было наглядно проследить рост. Ибо воодушевленно кивает и стоит оловянным солдатиком в проходе, пока отец Сяо Чжаня оставляет царапину на деревянном косяке.       Этим летом возобновляется прошлогодняя традиция. Ибо так же смирно, а временами не очень, ждет, когда ему перескажут прочитанные главы, иногда рисуя, а иногда наблюдая за живой мимикой Сяо Чжаня. Бывает тот хмурится, сдвигая брови к переносице, или они ползут вверх в удивлении, а иногда Сяо Чжань смеется, обнажая передние заячьи зубы. А на особо эмоциональных моментах теребит что-то или пальцы заламывает, он всегда так, когда волнуется, Ибо заметил. Ему становится интересно сопоставлять реакцию Сяо Чжаня и рассказанные после события из книг, угадывать по улыбке, по складке между бровей, по беспокойным пальцам, о чем Сяо Чжань читает.       Ибо кажется, что в этом году еще жарче. Бабушка ворчит, что в Диюе прохладнее и несколько раз ходит с ним на речку, но этого преступно мало для таких изнуряюще знойных дней. Оказывается, Сяо Чжань вообще не очень любит лето, его любимое время года весна. Говорит весной природа дышит и оживает, и кажется, что все еще только будет, а летом, что уже проходит. Ибо не понимает, а Сяо Чжань смеется, говорит красивее всего тут цветет их дерево: фиолетовыми колокольчиками на ветках. Почему-то они оба стали называть дерево на развилке между домами своим.       В один из дней, Ибо сидит на полу и плачет, уткнувшись Сяо Чжаню в колени. Кажется он пачкает ему слезами и соплями домашние шорты, но пока Сяо Чжань не прогоняет, Ибо все равно. Бабушка опять не дала спать со светом. Уловка тайком включить лампу, когда она выйдет из комнаты, тоже не сработала. Она не понимает насколько Ибо боится темноты и монстров живущих в ней. Особенно одного. Единственный раз увидев его во сне, теперь не может забыть острые зубы, закрученные рога и черную, как сама ночь, шерсть. Ибо, всхлипывая, рассказывает все это Сяо Чжаню, и тот не смеется, не говорит, что в семь лет уже пора перестать бояться монстров, как это говорят другие взрослые. Вместо этого зачем-то подробно расспрашивает, как монстр выглядит. Ибо думает, что это потому, что Сяо Чжань сам еще не совсем взрослый, и перестает всхлипывать. Смотрит доверчиво. А через неделю Сяо Чжань протягивает ему тонкую тетрадь.       — Открой, это для тебя, надеюсь понравится.       Сяо Чжань улыбается, а Ибо аккуратно переворачивает листы. В тетради история с рисунками про него самого и про монстра из сна. Вот только монстр тут совсем не страшный. На нем забавная кепка и модные кроссовки, а еще он дружит с Ибо.       — Чжань-гэ, ты… — Ибо льнет ласковым котенком, обвивая детскими ручками шею. — Самый лучший, самый-самый! Я хотел бы, чтобы ты был моим братом!       Сяо Чжань смеется и треплет чуть влажную от жары макушку, а еще покрывало на кровати ногтем колупает и глаза прячет. Ибо знает, что смущается. Монстр больше не пугает.

***

      Ибо восемь. Бабушка уже разрешает гулять не только возле дома, но и по всей деревне. Ибо знакомится с другими детьми, и ему теперь есть с кем играть в футбол, гонять на велосипеде и даже драться. Только на речку без взрослых нельзя, но дедушка одного из местных мальчишек часто ходит с детьми купаться, и Ибо наконец-то учится плавать, а это очень даже хорошо помогает в изнуряющую жару.       Несмотря на новых друзей, он все еще часто бегает через дорогу к Сяо Чжаню. В первый же день встает к дверному косяку, и отец Сяо Чжаня делает новую зарубку, отмечая рост. Ибо все так же слушает пересказы книг и теперь интересуется пометками на полях. Иногда они вместе придумывают другой, свой собственный, конец историй, потому что им не нравится написанный автором.       А еще Сяо Чжань учит Ибо играть в маджонг и вейцзи. Терпеливо учит, никогда не ругает. Отец бы уже кричал из-за его неусидчивости, а может и замахивался. У отца рука тяжелая и характер вспыльчивый. А с Сяо Чжанем очень спокойно и уютно. Не ждешь, что за ошибки накричат, а то и отлупят. А еще с ним весело. Ибо иногда представляет каким бы был Сяо Чжань, если бы был здоров. Наверняка непоседой. Они бы тогда вместе носились по деревне, лазили по деревьям и купались в речке. Мысль о том, что в таком случае у Сяо Чжаня были бы другие друзья — ровесники, Ибо в голову не приходит. Он, в принципе, видит Сяо Чжаня только для себя, и другого не представляет.       В один из невыносимо жарких дней, Ибо забегает в соседний дом, по привычке без стука, потому что ему можно. Просто поболтать, но с порога слышит крики и плач. Проходит неуверенно, боязливо заглядывает в душную комнату и видит, как какой-то мужчина в белом халате что-то делает с ногами его Чжань-гэ. Ибо пугается и, неуклюже дергаясь, спотыкается о старый табурет. Тот противно скрипит по полу, а Сяо Чжань кричит, чтобы Ибо убирался, проваливал отсюда. Ибо вздрагивает, выбегает, но не уходит домой. Сидит во дворе, подтянув коленки к подбородку и терпеливо ждет, когда мужчина уйдет. Сам чуть не плачет, и сердце заходится в стуке.       Ему обидно, но еще больше страшно. Когда он возвращается, Сяо Чжань сидит зареванный на кровати и смотрит куда-то в стену. На ногах, несмотря на жару, плед. Ибо мнется у порога какое-то время, затем молча проходит и сворачивается калачиком у его ног, давя собственные всхлипы и обнимая тонкими ручками чужие острые коленки. Ему сейчас хочется, чтобы он тоже не мог ходить, чтобы у них с Сяо Чжанем одинаково, чтобы пополам, чтобы вместе вот так. Снова всхлипывает, гонит от себя эти мысли.       — Моя мама всегда повторяет, что искушение сдаться бывает особенно сильным незадолго до победы, — Ибо шмыгает носом, поднимает голову и смотрит заплаканными глазами в другие такие же заплаканные. — Не сдавайся, Чжань-гэ.

***

      Ибо девять он носится по деревне, бегает по крышам домов, получает нагоняй от сварливых взрослых, учится ловить рыбу, но все так же большую часть времени вьется любопытным щенком около Сяо Чжаня. Слушает пересказы книг о дальних странах, о далеких галактиках, о великих империях и драконах. Задает бесконечные вопросы и не отступается, пока не получает ответа. Сяо Чжань отвечает. Всегда.       — Они правда светятся? — спрашивает Ибо, когда Сяо Чжань рассказывает как героиня новой книги любуется маленькими летающими фонариками.       — Ты никогда не видел светлячков? — удивляется Сяо Чжань, а Ибо пожимает плечами. — Отпросись у бабушки сегодня с ночевкой, я тебе покажу. Они красивые.       Сяо Чжань договаривается со своим отцом, и тот относит его на край поля за домом. Ибо, зевая, медленно плетется следом. Поздний вечер дарит небольшую передышку от изнуряющей жары, хотя до приятной прохлады всё равно далеко. Рядом с невысокими кустами он наконец видит десятки мерцающих огоньков. Словно маленькие живые звездочки на фоне черноты ночи, так близко и так красиво. Это похоже на сказочный сад. Ибо в восхищении округляет рот и вытягивает руки вперед, наблюдая, как светящиеся точки кружат вокруг них.       — Я не знал, что они и вправду так ярко светятся. Думал это что-то вроде тусклого отражения, ну, или преувеличение писателей.       Ибо ловит одного жучка в ладошки, смотрит завороженно и беззастенчиво произносит:       — Я хочу поймать несколько в банку и поставить у себя в спальне на окно, чтобы любоваться.       Сяо Чжань на это хмурится, протягивает свои руки и разжимает ладони Ибо, давая огоньку улететь на волю.       — Не нужно банок, — говорит он, опуская голову и разглядывая собственные ноги. — Плохо, когда ты заперт. Давай лучше я расскажу тебе сказку о светлячке.       — Я вырос из сказок, Чжань-гэ, — вздернув подбородок, отвечает Ибо.       — Тогда притчу для взрослых? — Сяо Чжань хитро прищуривается, и Ибо готов поклясться, что он еле сдерживается, чтоб не засмеяться, у самого в глазах огоньки.       — Давай.       И Сяо Чжань рассказывает историю о маленьком светлячке, что обожал петь песни о красоте мира вокруг. Несмотря на свои скромные вокальные данные, у светлячка всегда было множество слушателей, восхищающихся его выступлениями. Он не понимал, что привлекает внимание не своим голосом и текстами, а необычным, переливающимся всеми цветами радуги панцирем, похожим на бриллиант.       Однажды, когда светлячок пел о закате, он заметил мальчика, который внимательно слушал его, не отрываясь смотря в сторону заходящего солнца. Светлячок пел до утра, придумывая все новые сравнения и метафоры, а потом ушел к своим друзьям. Он пропадал среди лести и восхищения и лишь иногда прибегал на полянку, где в любое время его ждал белокурый мальчик. Светлячок ему пел, а потом исчезал.       Но время шло, и светлячок старел. Он потускнел и потерял свою яркость, друзья перестали им восхищаться, а потом и вовсе исчезли, сказав, что он тускл, как кусок стекла. Отчаявшись, светлячок отправился на ту самую полянку, где его всегда ждал ребенок. Мальчик был единственным, кто все еще был рад ему и, казалось, не замечал изменений.       Он опять попросил спеть песенку о природе, о лете, о солнце и траве, сказав, что хотел бы хоть разок взглянуть на это сам.       И только тут светлячок понял, что мальчик слепой, и ему все равно блестит панцирь или нет. Ему важен он сам и его песни. И тогда светлячок спел свою новую песню. О дружбе, наконец понимая, что это значит.       Ибо слушает внимательно, как и всегда, когда Сяо Чжань ему что-то рассказывает.       — Это очень грустная притча, мне она не нравится, — говорит он, когда история заканчивается.       Сяо Чжань на это удивленно приподнимает брови.       — Почему? Она ведь о том, что такое настоящая дружба.       — Дружба, в которой мальчик был очень одинок, пока светлячок проводил время с другими, и скоро станет одинок снова, ведь светлячок уже стар. Когда жучок нуждался в мальчике, тот был рядом, но когда мальчик нуждался в нем, то оставался один. Светлячок пришел к нему только потому, что другие разбежались. Это никакая не дружба. Я бы так никогда не сделал. Никогда - никогда.       Они еще какое-то время любуются мерцанием, прежде чем Ибо снова начинает зевать.       — Давай домой, пока ты прямо тут не уснул, — смеется Сяо Чжань. — Позовешь папу?       Ибо поднимается, чтобы сбегать в дом и привести отца Сяо Чжаня.       — Бо-ди, а когда ты вырастешь, будешь сам носить меня на спине? — с хитрым прищуром спрашивает Сяо Чжань вдогонку уже убегающему Ибо.       Тот резко останавливается, врезаясь обувью в чуть влажную землю. Он сам не знает почему злится.       — К тому времени, когда я вырасту, ты уже будешь ходить, — заявляет он с такой уверенностью, что сам тушуется. — Но если ты устанешь, я понесу тебя на спине.

***

      Ибо десять. Лето в этом году дождливое и совсем редко удается поиграть с мальчишками на улице. Это расстраивает. Хочется играть в футбол и купаться. Ибо рад, что у него есть Сяо Чжань, с которым по крайней мере и дома не скучно. Ибо теперь много болтает, не только слушает. Он рассказывает о своей жизни, о школе, об одноклассниках. Еще он хочет рассказать о том, что стал заниматься танцами, но почему-то стесняется.       Ибо впервые интересуется, как проходит школьное обучение Сяо Чжаня. Тот учится на дому, потому что местная школа не предназначена для колясочников. Перед центральным входом ступени, а на первом этаже нет туалета. Сяо Чжань говорит это так обыденно, но у Ибо внутри кипит злость. Ему хочется разобрать эту школу по камешку и построить заново так, чтобы Сяо Чжань мог в ней учиться. Ему хочется забрать Сяо Чжаня в город, чтобы он мог посещать школу там. Но больше всего ему хочется, чтобы Сяо Чжань мог ходить. С шести лет это его единственное желание, когда падает звезда, когда свечи на торте, когда фонарик в небо или по воде. Всегда. Абсолютно всегда Ибо загадывает, чтобы Сяо Чжань встал.       Этим же летом Ибо в первый раз по-настоящему ссорится с Сяо Чжанем. Так сильно, что оба срываются на крик. Ему всего навсего не понравилась книга. Она глупая и скучная. Про принца и розу, а еще лиса. Ибо любит приключения, чтоб про пиратов или рыцарей из далеких стран, ну или про героев Китая, но Сяо Чжань ни в какую не хочет переставать ее читать, лишь говорит, что если Ибо не нравится, он может не слушать. Они препираются, и Ибо раздраженно вскакивает и идет к входной двери.       — И вообще, ты на зайца похож! — бросает он прежде, чем со всей силы хлопнуть дверью.       Вечером приходит снова. Мнется у порога.       — Бабушка сказала извиниться, и я пришел попросить прощения, но, вообще-то, я подумал, что это не очень обидно. То, что я тебя так назвал, потому что зайцы милые и пушистые. И они очень мило жуют, ты тоже мило жуешь, как зайцы, и нос морщишь. Я давно заметил, и мне кажется, это забавно, но может для тебя это не так, поэтому извини. Но зубы у тебя тоже, как у зайчика. Я это тоже давно заметил, длинные вот эти два, — Ибо тянется рукой, чтобы ткнуть пальцем в зубы Сяо Чжаня и сказать что-то еще, но тот заходится смехом.       — Все-все, Бо-ди, хватит извиняться, а то если ты так же продолжишь, мы опять поссоримся. Считай, забыли.       Ибо довольно улыбается и тут же шмыгает на кровать, удобно устраиваясь рядом с Сяо Чжанем, вытянув ноги.

***

      Ибо одиннадцать. Он сидит, скрестив ноги, на полу в гостинной Сяо Чжаня и смеется. Смеется так громко и счастливо, так заливисто, что в уголках глаз собираются слезы. Сяо Чжань стоит. На костылях. Неуверенно шатаясь, но стоит! И даже ходить с костылями может. Ибо обещает себе, что будет еще чаще загадывать желания, теперь о том, чтобы Сяо Чжань смог ходить без костылей. Пока не знает, что это невозможно. Бабушка потом объяснит.       Ибо зовет Сяо Чжаня к себе. Раньше он никогда не бывал у Ибо в гостях — порог неудобный. Теперь может зайти. Бабушка накрывает на стол, жалуется, что прыть уже не та — старость. Ибо подхватывает тарелки с овощами и рисом, ставит перед Сяо Чжанем.       — Не хочу становиться старым, — бурчит себе под нос, усаживаясь за стол.       Бабушка улыбается, трепля его по обросшей макушке.       — Старость — это благословение, и не каждому оно дано. Ценить надо. Ешь.       Ибо гоняет в футбол, бегает на речку, рассказывает Сяо Чжаню о ссорах с мальчишками, о прилипчивой девчонке, которая ему в любви признавалась. Глупая какая-то, не нужна ему никакая любовь. Не взрослые же еще.       Сяо Чжань увлекается астрономией. Читает книги про звезды и планеты, рассказывает Ибо. Тому тоже нравится. Не так, как динозавры и драконы, но нравится. Сяо Чжань забавный, особенно, когда увлечен чем-то. С головой погружается, выписывает что-то, карандаш грызет. Вместе они мастерят макет солнечной системы. Сяо Чжань добавляет «лишнюю» планету и называет ее «астероид B-612». Ибо помнит это название. Из той дурацкой книжки, где мальчик любит розу и с лисом дружит.       В какой-то из череды бесконечно жарких дней Ибо падает с дерева и рассекает коленку. Домой не идет — бабушка наругает. Щиплет ужасно, пока Сяо Чжань обрабатывает рану и наклеивает толстый пластырь. Зато не врет, сразу говорит, что больно будет. А не как оно обычно бывает, когда обещают, что не больно, а на самом деле искры из глаз. А еще Сяо Чжань думает, что шрам останется. Зато не ругает. Никогда не ругает. Наверное потому, что он еще не совсем взрослый.       Они сидят на скамейке, под кроной их дерева. Массивная листва тихонько шуршит от слабого ветра. Ибо поднимает руку вверх, срывает один листочек. Он больше его ладони, даже больше обеих его ладоней. Ночь очень теплая и звездная, Сяо Чжань тычет пальцем в небо, называет созвездия. Иногда спрашивает, проверяя, что Ибо запомнил, а что нет.       — Не хочу возвращаться в город, — говорит Ибо, рисуя кроссовком на земле узоры. — Я буду по тебе скучать.       Сяо Чжань поворачивает голову, прищуривается, в глазах искорки. Как будто звездочки. Пинает тихонько Ибо по ноге. И от того, что он это может, внутри очень хорошо.       — Смотри ночью дома на звезды. Я буду иногда смотреть на них и знать, что ты тоже их видишь.

***

      Ибо двенадцать, он зевает и ужасно хочет спать, но еще больше хочет, чтобы наконец клевало. Лениво тянется за термосом с зеленым чаем, забирает прямо из рук Сяо Чжаня и делает жадный глоток. Должно взбодрить.       — Мы, кстати, опять переехали, забыл сказать. Папа нашел новое место, где неплохо платят, — сообщает Ибо, сам думая, что ему опять привыкать к новым учителям и одноклассникам. Как же бесит. Скорее бы вырасти и распоряжаться самостоятельно своей жизнью. — Я даже квартиру еще не видел, сюда отправили.       — Это твой третий переезд за то время, что я тебя знаю, — задумчиво произносит Сяо Чжань, вытягивая из рук Ибо свой термос и отпивая. — Первый раз вы переезжали на другой конец города, второй перебрались в город побольше, а теперь?       — Теперь в Ичан.       — Далековато.       — Угу.       — А я всю жизнь здесь, и мама с папой тут выросли. Иногда мне кажется, что это здорово. Не знаю, как бы приспосабливался в новом месте, ведь тут я, буквально, знаю каждую кочку, о которую могу споткнуться. С другой стороны, иногда это ощущается иначе. Будто для меня весь мир ограничивается этой деревней. Словно кто-то накрыл сверху стеклянным колпаком, отрезав от всего. Поэтому мне нравится слушать твои рассказы о городах, кишащих людьми, о парках развлечений, о магазинах, школах, секциях, в общем, о местах в которых ты побывал. Клюет!       Сяо Чжань восторженно тычет пальцем в дрожащую леску, и Ибо тут же тянет. Они ловят несколько мелких рыбешек, как потом говорит бабушка «таких только котам».       На обратном пути Сяо Чжань неловко теряет кроссовок, оставляя его позади. Он часто так, особенно если еще и в шлепках. Ибо смеется, поднимает потерянную обувь и, присев, привычным действием возвращает на ногу Сяо Чжаня. Ловит себя на мысли, что эта деревня, Сяо Чжань и даже слетающая обувь — это то немногое в его жизни, что дает ощущение прочности и постоянства за которое можно ухватиться и держаться.

***

      Ибо тринадцать, он приезжает с выкрашенными в белый волосами и серьгой в ухе. Сяо Чжань ходит уже намного уверенней, все равно на костылях, но уже лучше. Он теперь студент, учится на филфаке, правда, в основном дома, только на экзамены ездит на автобусе. Говорит, родители с водителем договорились, чтоб помогал. Ибо рад за него, но этим летом время вместе они почти не проводят. Ибо ходит с друзьями на речку, играет в футбол, пробует тайком алкоголь. Ему не нравится, горький. А мальчишки постарше высмеивают. Плевать, пусть сами тогда и пьют. Раздражает.       На пирсе у речки видит свое имя и сердечко. Представляет, как местные дурочки выцарапывали его каким-нибудь осколком. Его вообще все в этой деревне раздражает. И жара эта вечная, и пыль от дорог, и то, что пойти некуда. Только футбол, речка, да девчонки прилипчивые. В Ичане у него новая танцевальная секция, гораздо лучше предыдущей, они даже выступают. И мест много, куда с одноклассниками сходить. Скейт-парк крутой, парни показали. А в деревне в этой только мяч гонять.       — Как ты здесь всю жизнь живешь, Чжань-гэ? — пренебрежительно говорит Ибо, развалившись на полу у Сяо Чжаня в один из редких дождливых дней. — Убожество одно.       — Сам ты убожество, Бо-ди. Слышал идиому «Внешняя картина порождается сердцем»?       — Конечно, я ж не тупой, — отвечает Ибо, бестолково рассматривая трещины на потолке.       — А знаешь откуда она появилась?       Ибо качает головой, думая о том, что даже потолки в деревне убогие. У бабушки тоже такие, прямо над его кроватью трещины.       — Один человек, придя в храм, увидел медитирующего монаха и спросил: «Когда ты сидел в медитации и после увидел меня, кого я тебе напомнил?» Монах ответил: «Ты выглядел как статуя Будды, очень торжественно!» Человек был очень рад это услышать. Тогда монах спросил: «А как выглядел я?» Гость решил подшутить над ним и сказал: «Ты напомнил мне кучу коровьего навоза!» Монах промолчал и человек подумал, что одержал верх.       Когда он пришел домой, то рассказал сестре, как он оставил монаха в дураках. На что сестра ему ответила: «Дорогой брат, ты сделал глупость! У Монаха сердце, как у Будды, вот он и видел в тебе Будду. Ты же смотрел на него сердцем, полным коровьего навоза, потому-то в твоих глазах он и выглядел так!»       — Мой Чжань-гэ такой умный, — смеется Ибо. — Был бы еще ни таким душнилой, цены б ему не было.       В ответ по голове прилетает подушка и саркастичное «гиена необразованная». Ибо показывает язык, подкладывает упавшую подушку под голову и снова смотрит на трещины в потолке. Вспоминает, что в детстве они казались ему живыми. Вот эти у Сяо Чжаня дома были похожи на дракона, в его спальне на три горы, а вот на кухне пугали, на лицо похожи. Ибо раньше, смотря на них, придумывал в голове разные истории, целые сюжеты, потом Сяо Чжаню рассказывал.       — И что красивого в деревне? — спрашивает Ибо уже серьезно, а потом оживляется, вскакивает с подушки и с вызовом поднимает вверх три пальца. — Назови три вещи.       — Звезды, — не задумываясь, отвечает Сяо Чжань. — В городе таких ярких не бывает.       Ибо соглашается, вспоминает, как тем летом они изучали созвездия и потом искали их на ночном небе. А еще договаривались, что когда Ибо будет в городе, то также будет смотреть на них и знать, что Чжань-гэ тоже их видит. Он и правда смотрел, особенно часто, когда только вернулся из деревни, потом реже.       — Еще две, — напоминает Ибо.       — Спокойствие, отсутствие суеты.       — А третье?       — Наше дерево. Оно одно тут такое и наше. Приедешь весной, увидишь, как красиво цветет, — Сяо Чжань переводит взгляд в окно. — Дождь кончился.       Ибо встает с пола, выглядывает на улицу. И правда кончился.       — Класс, тогда я гулять, — кидает подушку обратно на кровать и бежит на улицу.       Когда лето заканчивается, и Ибо бредет с отцом через поле к автобусной остановке, то вдруг понимает, что за все каникулы провел с Сяо Чжанем всего несколько дней, и то тех, когда лил дождь и нельзя было гулять. Почему-то от этого становится грустно и очень стыдно. Сяо Чжань ни разу не попросил его остаться, ни взглядом, ни словом не показал обиду. Ибо успокаивает себя тем, что если бы попросил, он бы точно остался. Понимает, что на самом деле нет. Смотрит на поле, где ночью так красиво мерцают яркие светлячки.

***

      Ибо четырнадцать, в ушах три серьги — одноклассница проколола швейной иглой за шоколадку. Бабушка за это ругает, но он ни в какую не хочет снимать, хватит того, что дома и в школе приходится скрывать.       — Чжань-гэ, пошли играть в футбол! — заявляет Ибо, едва переступив порог дома Сяо Чжаня.       Тот опирается двумя руками на костыли и смотрит на Ибо, как на полного придурка. Но не с обидой, никогда за такое не с обидой, будто знает, что Ибо в жизни не захочет сделать ему больно. С Сяо Чжанем, вообще, очень легко. С самого детства, Ибо помнит. Не надо как от взрослых что-то скрывать, не надо как с мальчишками во дворе и в школе казаться круче, чем ты есть, или как с девчонками подбирать слова. Просто будь собой, и Чжань-гэ всегда поймет. Ссорились, конечно, но совсем не так, как с другими, спорили скорее.       Ибо ведет Сяо Чжаня к себе. Он из дома приставку привез и игры. Больше всего футбол и гонки любит, Сяо Чжаню тоже нравится. Только он плохо пока играет, проигрывает почти все время.       Бабушка сидит в углу комнаты, вышивает на платке узор персика, граната и лимона — три символа изобилия, фоном слушая по радио о традициях разных народов.       — Папа говорит, что традиции очень важны, — невпопад бросает Ибо, цепляя слова диктора. — Они дают людям ориентиры в жизни, поддерживают национальные ценности и нормы, — продолжает заученную фразу.       — Твой папа, вообще, очень много говорит, — рот госпожи Ван кривится, будто она не о собственном сыне.       — Вы так не считаете? — осторожно спрашивает Сяо Чжань, очень тихо и кротко.       Он всегда так. Ибо, когда есть что сказать, говорит напрямую, не задумываясь о реакциях собеседника. Сяо Чжань же всегда будто старательно подбирает слова, осторожно и мягко. И Ибо кажется это очень милым. Хочется обнять крепко-крепко, чтоб засмеялся в шуточной потасовке. Потому что когда Сяо Чжань смеется, Ибо смеется тоже.       Бабушка хмурится, молчит какое-то время, а потом, подняв загорелое морщинистое лицо, задает вопрос:       — Какой важный жизненный ориентир давало например бинтование ног маленьким девочкам?       Ибо и Сяо Чжань теряются, молчат, а госпожа Ван продолжает:       — Не было никакого, кроме того, что мужчинам казалось это милым. Милым — беспомощность и боль. Почему все эти ваши традиции обязательно касаются женщин? Я помню, как мою собственную бабушку даже в старости мучили страшные боли, как вечерами она опускала ноги в таз с горячей водой и обрезала кусочки омертвелой кожи. Ноги бабушке забинтовали в двухлетнем возрасте. Собственная мать подогнула ей пальцы под подошву, спеленала куском грубой ткани, а потом придавила ногу в подъеме камнем, чтобы сломать кости. Чтобы заглушить крики, пришлось заткнуть рот кляпом.       Ибо передергивает плечами, а бабушка вздыхает, прикрывая глаза.       — Варварство и бесправие женщин мужчины умело драпируют под традиции и нравственность. Кто давал кому-то право решать за других как им жить и какими им быть?       — Теперь все иначе, — пылко возражает Ибо. — С приходом коммунизма положение женщин в обществе теперь совсем другое, вообще все другое.       Он смотрит на Сяо Чжаня, ища поддержку, но тот лишь неопределенно пожимает плечами.       — Совсем другое, — соглашается бабушка, вставая и направляясь во двор. — Теперь, действительно, все иначе.       Ибо почему-то ей не верит, бабушка никогда не умела врать.       В августе Ибо пробует встречаться с местной девочкой, той что когда-то в детстве ему в любви признавалась. Она красивая и милая вроде, но чего-то будто не хватает. Ибо думает, что может возраст еще не тот, чтоб влюбляться. Девочки же раньше взрослеют, о любви всякой думают, романтике, фильмы сопливые смотрят. А у Ибо всего-то интересов: танцы, приставка и Чжань-гэ. Не, глупо как-то в один ряд ставить. Чжань-гэ на первом, хотя времени они не так много вместе проводят. Не как тогда, в детстве. И Ибо все больше на улице с парнями, да и девочке этой внимание уделять надо, а Сяо Чжань много учится. Все-таки институт не школа, приходится над книжками сидеть. Не только над теми, над какими хочется.       — Чжань-гэ, пошли на речку, а? — предлагает Ибо, когда в третий раз выигрывает в приставку. — На мостике классно сидеть, ноги в воде мочить можно.       Сяо Чжань соглашается. Конец лета, не так жарко уже, приятно. Вода теплая, но уже зацвела. Ну и пусть, ноги же только окунать. Сяо Чжань щурится, смотрит на солнце, у самого от этого под глазами лучики. Красиво. У него глаза на солнце — тягучий мед, а если пасмурно или сумерки — горячий шоколад. Ибо невольно любуется и думает о том, что если бы умел рисовать, то обязательно нарисовал бы. Только как перенести на бумагу искрящийся взгляд и самую теплую в мире улыбку?       Ибо рассказывает о девчонке, о том, что расстаться хочет. Да и что там расставаться то, пару раз гуляли, за ручки держались и целоваться один раз пробовали. Ибо не понравилось. Странно чувствовать чужие слюни у себя во рту.       — Чжань-гэ, а ты пробовал целоваться?       Сяо Чжань головой мотает. Видно, что смущается, но зато честно. Всегда честно. А другой бы кто соврал, что да. У Ибо все мальчишки в классе говорят, что да, он им не верит.       — А какие тебе девчонки нравятся?       Сяо Чжань смотрит на воду, улыбается как-то странно, коротко, натянуто. И отвечает совсем неуверенно:       — Разные.       Ибо не наседает с расспросами. Вот еще Чжань-гэ допытывать, когда видно, что не хочет говорить. Лучше о чем-то другом.       Домой уже вечером собираются. Сяо Чжань сам из такого положения встать не может, Ибо знает, помогает. И идут неспеша, Сяо Чжань рассказывает об учебе на филфаке, о поездках на автобусе. В городе, где он учится, Ибо никогда не был. Он всего в пятидесяти километрах от деревни, и Ибо думает, что было бы здорово как-то съездить туда вместе. Может в кино сходить или в кафе. В деревне ничего этого нет.       Навстречу им идут два мальчика. Ибо их знает, они местные, на два года младше его. Здороваются с ними, а когда проходят мимо, Ибо слышит сдавленные смешки. Оборачивается и видит, как один из детей изображает Сяо Чжаня, кривя походку и расставляя руки, изображая костыли. У Ибо внутри сначало обрывается, падает гулко вниз, а потом вспыхивает злобой, в мгновение острой болью растекается по венам, и первой реакцией становится желание догнать и выбить эти смешки вместе с зубами.       — Бо-ди, — слышит ровный, строгий голос. — Идем, поздно.       Смотрит на Сяо Чжаня, тот спокоен. Никак не реагирует, кивает в сторону дома. Сколько раз за двадцать лет жизни ему приходилось видеть и слышать подобное? Ибо на самом деле не думает, что часто. Но что именно для такого «часто»? Мальчишки на завтра даже не вспомнят. А Чжань-гэ? А если не смешки, то что видит он от других? Любопытство? Жалость? И Сяо Чжань никак не реагирует потому что… Привык? И ему действительно все равно? Ибо смотрит украдкой. Сяо Чжань правда спокоен, идет осторожно, в сумерках внимательно смотрит на дорогу, чтобы не упасть. А потом Ибо видит его пальцы, незаметно скребущие по костылю, будто что-то отодрать пытающиеся.       Сяо Чжань всегда так, если волнуется или переживает. Теребит что-то или отколупывает, пальцы выкручивает и заламывает еще. У Ибо от вида этих пальцев в груди сжимается болезненно, и кажется, что собственное сердце разбивается вдребезги. Почему так больно? Хочется кричать, а еще лучше что-то ломать. Взять палку и бить ей по камню. Чтоб громко, чтоб хрустнула, чтоб в щепки. И кричать, кричать, кричать. От злости, от обиды, от жалости. Ловит себя на последнем. Нет, он не должен жалеть Чжань-гэ, тому не нужна жалость. И тут же внутри холодеет. А он когда-то смотрел на него так? Чтоб с жалостью? Он не помнит. Сяо Чжань всегда для него был лучше. Лучше взрослых, лучше сверстников, лучше его самого. Нет, успокаивает себя Ибо, с жалостью никогда. А говорил что-то, что его обижало? Пытается вспомнить и отчаянно надеется, что нет, что его Чжань-гэ никогда из-за него не сжимал вот так пальцы, не скреб ими беспомощно и не заламывал.       — Можно сегодня у тебя ночевать?       Сяо Чжань коротко пожимает плечами, обозначая, что не против. Они так уже делали не раз. Ибо стелил на пол матрас, и они болтали, пока сон не смаривал кого-то первого.       Ибо поправляет подушку, укладывается удобнее и просит Сяо Чжаня почитать что-то, а потом рассказать ему. Тот смотрит удивленно, они так уже несколько лет не делали, но не отказывается. Берет книгу, читает несколько глав, а потом пересказывает. У Ибо по виску в ухо неприятно влажным стекает. Он слушает, бездумно пялясь на дверной косяк, вспоминая, что уже два года они не отмечали там его рост. Вскакивает резко и прислоняется к двери, вытягиваясь от пят до макушки. А ночью долго не может уснуть, слушает ровное тихое дыхание Сяо Чжаня, а хочется почему-то стук сердца. Поддается какому-то внезапному порыву, садится рядом с кроватью и аккуратно берет его руку в свою. Сяо Чжань не просыпается, и Ибо осторожно прижимается мягкими губами к его запястью, там где пульсирует тонкая венка.

***

      В пятнадцать Ибо по словам бабушки совершенно неуправляем. Сережки из ушей не снимает уже даже при старших и учится из рук вон плохо. Бабушка просит Сяо Чжаня подтянуть внука по математике и китайскому на каникулах. Предлагает какие-то деньги, но Сяо Чжань ожидаемо отказывается. Ибо совершенно не хочет учиться еще и летом, но соглашается потому, что в принципе без разницы как именно проводить время вместе.       Сяо Чжань, склонившись над тетрадью тычет ручкой в уравнение и что-то объясняет. Ибо не слышит. Смотрит. На идеальные по форме, словно крылья птицы, веки и прямые, как стрелы, черные ресницы, чуть подрагивающие, стоит Сяо Чжаню задуматься. Под глазами немного припухло, так бывает, если он читает допоздна и мало спит. Тогда еще и краснеют глаза, приходится использовать капли. Ибо это тоже знает. Сглатывает и смотрит на безупречные, четко очерченные губы. Они напряжены и стянуты в тонкую линию, если Сяо Чжаню некомфортно; расслаблены и напоминают спелые ягоды, если он спокоен. Ибо прикипает взглядом к маленькой родинке под ними, и ему кажется, что он сходит с ума. Нет, не потому что это не правильно, не потому что это осудят, а потому что просто не понимает, как он мог не замечать всего этого раньше.       — Бо-ди, — Сяо Чжань поднимает глаза и смотрит вопросительно. — Я плохо объясняю? Тебе непонятно? Давай я попробую иначе.       Так мягко, так несмело. И улыбается. Ибо миллион раз видел эту улыбку, неизменно дарящую тепло, но сейчас от нее становится жарко. Ему кажется, что где-то глубоко внутри, в самом сердце, словно робким ростком пробивается какой-то цветок: нежными лепестками трепещет, тревожа душу; четырьмя маленькими шипами царапая сердце. Ибо никогда раньше так не чувствовал, никогда прежде не было так сладко и вместе с тем так больно. Никогда не хотелось одновременно плакать и смеяться. Ему кажется, что он не может дышать, что нежный цветок, роза внутри него, иссохнет без этой улыбки, без этих глаз и голоса. «Так вот оно какое, то самое чувство», — думает, не в силах оторвать взгляд.       Каждое занятие Ибо с ума сходит от того, как хочется быть ближе к Сяо Чжаню, как хочется касаться, держать в своих руках. Не так, как позволяет дружба. Ближе, намного ближе. Обнимать, целовать, ласкать кончиками пальцев нежную кожу.       — Будешь обедать?       Ибо выныривает из собственных смущающих мыслей, кивает.       Сяо Чжань ставит на стол две тарелки, цепляет длинную лапшу. Ибо ловит себя на мысли, что хочет кормить Сяо Чжаня сам. Аккуратно проталкивать палочки в распухшие от остроты и блестящие от масла губы. Пальцем вытирать с них капельки бульона, языком слизывать вкус.       — Жарко, — жалуется Сяо Чжань, обмахиваясь лежащей на столе тетрадью и вытирая с висков капельки пота. Ибо хочется их коснуться. — Пошли на улицу, к нашему дереву, сейчас под вечер там хоть какой-то ветер. Или в футбол пойдешь играть?       — Не хочу в футбол, — отвечает быстро и абсолютно честно.       Сяо Чжань улыбается, Ибо безумно хочется сцеловать эту улыбку, и что с этим делать он абсолютно не представляет. Ибо знает, как ухаживать за девушками, собственный опыт у него небольшой, только та девочка с которой он встречался прошлым летом, но он видел в фильмах. Как ухаживать за парнем он понятия не имеет.       Сяо Чжань собирает учебники, а Ибо относит посуду в раковину. Долго смотрит на палочки, которыми ел Сяо Чжань, а потом не удерживается, обхватывает их своими губами и облизывает. Ему плевать насколько это глупо.       Крупные листья пятнами отбрасывают на землю тени, рисуя замысловатый орнамент. Ибо разглядывает их, как стеклышки в калейдоскопе. Сяо Чжань был прав, под кроной в тени дышится легче. Ему. Ибо же задыхается, словно листья распустившегося внутри цветка перекрывают воздух.       — Пошли завтра на речку купаться, — предлагает Ибо, все еще разглядывая тени.       — Покатаешь меня? — подначивает Сяо Чжань и улыбается. Глаза становятся похожи на два полумесяца, и нос чуть морщит. Какой же он милый. И красивый. До боли.       Ибо смотрит. Любуется, а потом вдруг резко пугается, боясь быть слишком очевидным.       Послеобеденная духота следующего дня сгущается под стрекот цикад, ветер тщетно шевелит кронами деревьев в надежде рассеять плавящийся воздух, река жидким черным золотом искрится в лучах солнца. Сяо Чжань цепляется за шею Ибо, повисая у того на спине, и так они могут держатся на воде. Ибо хорошо плавает, ему вообще все, что связано с движением и спортом, дается легко. Он неплохо катается на скейте, выполняя незаурядные трюки, играет в футбол и уже несколько лет занимается танцами. О последнем Сяо Чжаню он так и не рассказал. Сам не знает почему. Наверное потому, что тот никогда особо не интересовался футболом или скейтом, а вот, слыша музыку, качает в такт головой или стучит пальцами по какой-нибудь поверхности. Сяо Чжань кладет подбородок Ибо на плечо, практически полностью укладываясь сверху, и его дыхание опаляет кожу. Ресницы, словно хрупкие крылья бабочки, чуть щекочут щеку. И это ощущается так правильно, так идеально, так необходимо. Ибо хочет так всю жизнь, чтобы Сяо Чжань держался за него, чтобы вот так вот близко, чтобы он, Ибо, был тем, кто не даст утонуть.       Плавают еще какое-то время, пока Ибо не начинает ощущать усталость и не замечает тяжелые черные тучи, быстро затягивающие только что чистое голубое небо. Они подплывают к ближайшему берегу, останавливаясь под сухими ветками мертвого серого дерева. Дно неровное, и когда их ноги касаются песчаной поверхности, Сяо Чжань оказывается чуть ниже Ибо. Тот все еще придерживает его за спину, боясь, что Сяо Чжань самостоятельно не удержит равновесие. Они стоят так близко друг к другу, что Ибо может без труда рассмотреть каждую мокрую ресничку и чуть покрасневшие от попавшей воды глаза. Маленький шрамик на верхней губе, оставшийся после недавней простуды и искрящиеся капельки воды в волосах. Под кожей зудит от нестерпимого желания прикоснуться губами.       И Ибо не выдерживает, крепче обнимает, подается вперед и порывисто касается. На мгновение время останавливается, и весь мир перестает существовать, оставляя лишь только вкус этих влажных губ, пока его резко и грубо не лишают их. Словно у заблудившегося посреди пустыни отбирают единственную фляжку с водой.       Сяо Чжань смотрит испуганно, затравленно, с укором.       — Какого черта, Ибо?! — отталкивает, сам еле удерживаясь на ногах, цепляется за мертвую ветку.       Где-то вдалеке слышен гром, тучи уже совсем затянули небо, и такие черные, плотные, будто готовые упасть на землю.       Сяо Чжань говорит, что им нужно домой. В глаза не смотрит. Цепляется Ибо за спину, на этот раз только руками, оставляя дистанцию. От этой его беспомощности, от неспособности развернуться и уплыть самому, становится еще хуже. Роза внутри больно царапает шипами.       — Это очень глупая шутка, Ибо, — строго говорит Сяо Чжань, когда они вместе бредут в сторону дома.       — Но это не… — начинает Ибо и осекается под колючим, тяжелым взглядом.       Дальше идут молча. Дождь все никак не начнется, от этого парит, одежда неприятно липнет к телу и трудно дышать.       — Давай сядем под нашим деревом? — несмело предлагает Ибо, и Сяо Чжань соглашается. Смотрит, правда, разочарованно. Раньше никогда так не смотрел. Только не на него.       — Это не шутка, — повторяет Ибо. Так отчаянно, так испуганно. — Ты мне нравишься.       Говорит и прячет глаза. Хочет смотреть смело, прямо, но не получается.       — Прости, Ибо, — выдыхает Сяо Чжань, ковыряя какую-то торчащую из скамьи щепку, пытаясь отодрать ее. — Ты просто запутался, а я вместо того, чтобы помочь тебе, сорвался.       — Запутался? — Ибо вскидывает голову, и в его глазах плещется обида. — Я ни в чем не запутался, Чжань-гэ. Ты мне нравишься. Очень. Мне все в тебе нравится.       — Бо-ди, постой, подожди, ну что ты несешь? Мы же друзья…       — И что? — все больше распаляясь выкрикивает Ибо. — Одно другому не мешает!       — Я знаю тебя с твоих шести лет! Ты мне, как младший брат, и я…       — Не продолжай, меня сейчас стошнит.       Ибо резко оборачивается, запинаясь о какую-то корягу, и в сердцах пиная ее.       Вечером, ворочаясь и скомкивая простынь, он долго не может заснуть. В голове крутится это гадкое, обидное «знаю с шести лет, как брат». Неужели для Чжань-гэ он все еще ребенок? Ибо сбрасывает с кровати подушку. Как же парит воздух, вздохнуть невозможно. И тут он вдруг вскакивает, осознавая одну интересную вещь: Сяо Чжань говорил, что Ибо запутался, что они друзья, что словно братья, но он не назвал самого очевидного, казалось бы, аргумента против — пол. Это дает надежду.       Они по прежнему занимаются уроками, гуляют вместе, играют в приставку, и Ибо видит, как Сяо Чжань изо всех сил старается не дать их общению стать неловким. Ведет себя так, будто ничего не произошло, но Ибо не привык сдаваться. Он собирает с утра в поле цветы, еще мокрые от росы, приносит их Сяо Чжаню и кладет прямо в открытое окно.       — Зачем? — спрашивает Сяо Чжань, когда Ибо приходит днем.       — Просто так, думал ты улыбнешься.       Сяо Чжань хмурится недовольно, но цветы стоят на столе в вазе, и от этого у Ибо самого расцветает улыбка.       Он проводит с Сяо Чжанем максимально много времени. Даже старается в учебе, чтобы получить похвалу. А еще изо всех сил пытается быть ближе, ему это нужно на каком-то абсолютно животном уровне: дотронуться до руки, «нечаянно» задеть коленом чужое острое, убрать прядь волос за милое, как у эльфенка, ушко.       Даже в привычных действиях, таких как помочь встать или завязать шнурок, Ибо теперь видит что-то очень личное, интимное. И он не выдерживает. Сяо Чжань сидит над книгой, выписывает что-то для своей курсовой, пока Ибо решает нудные математические примеры. Точнее должен решать, но он лишь пялится на серьезное лицо, на складку между бровей, которую хочется разгладить поцелуем.       У Сяо Чжаня кожа блестит от пота, на улице опять духота, и Ибо становится просто необходимо узнать какой его пот на вкус. Хочется слизать его с висков и с загривка, прикусить нежную кожу и вдыхать запах. Безумно хочется вытащить из его рта изжеванный кончик дешевой пластиковой ручки и протолкнуть меж мягких губ свои пальцы. Потрогать ими язык, зубы, даже щеку изнутри, чуть надавить на нижнюю челюсть, а после вытащить блестящие от слюны пальцы и облизать.       Ибо кажется, что он сходит с ума. Член стоит, налитый кровью, и он зажимает его рукой. Близко, слишком близко, слишком желанно. Невозможно. И Ибо не выдерживает. Окликает Сяо Чжаня, чтобы тот поднял голову от книги, и импульсивно впивается своими губами в его безответные. Обхватывает затылок, притягивая ближе и упивается вкусом, языком умоляя приоткрыться. Сяо Чжань пытается оттолкнуть, но Ибо лишь крепче прижимает. Наконец его все-таки отталкивают. Сяо Чжань дышит загнанно, а Ибо не может оторвать взгляд от губ, блестящих от его собственной слюны.       — Тебе пора, — глухо припечатывает Сяо Чжань и снова утыкается в книгу, пытаясь беспокойными пальцами оторвать приклеенный к обложке ценник — Мне заниматься надо.       — Я больше не буду, — бурчит еле слышно в ответ Ибо и ощущает подступающую панику.       Запал пропал и теперь действительно стыдно. Он думает о том, что Сяо Чжань не может резко встать и уйти, не может на равных подраться, и единственное на что он может рассчитывать, что Ибо услышит его «нет». А он не слышал.       — Я правда больше не буду.       — Ибо, — Сяо Чжань зол, и это видно. Губы напряжены, и уголки неестественно опущены вниз. Пальцы все так же цепляют несчастный ценник, будь он проклят. — Тебе не надо на речку или в футбол? Ты правда мешаешь, мне нужно много написать. Пожалуйста.       — Мешаю?       Ибо задыхается от обиды, вскакивает так, что стул отлетает в сторону. Сяо Чжань никогда, ни разу так не говорил. Никогда не жаловался, что Ибо ему мешает, и уж тем более не выставлял за дверь. Как бы ни спорили, или даже ссорились, каким бы надоедливым Ибо не был, Сяо Чжань никогда его не прогонял. И этот дом, эта комната всю жизнь воспринималась местом, где ему всегда рады. Пожалуй единственный таким местом в жизни Ибо. И теперь это ощущается предательством.       — Я тебе мешаю?       Сяо Чжань утыкается в книгу, не отвечая на вопрос.       — Ну и плевать! — в сердцах выпаливает Ибо и уже не может остановиться. Слова, словно рвота, подступают к горлу, и ему кажется, что он над ними уже не властен. — Прости, что обременяю тебя своим присутствием, — Ибо бросает короткий взгляд на костыли, лежащие у стола. — Можно подумать ты и правда мне нужен! Да кому ты такой, вообще, можешь быть нужен!       Злость, обида, чувство, что его предали. Ибо не хочет больше оставаться в деревне. Знает, что за такое попадет от отца, но все равно уезжает на следующий день.

***

      В шестнадцать Ибо все больше увлекается скейтом и жалеет, что в деревне нет площадок, а еще думает, что сразу, как приедет, пойдет к Сяо Чжаню и будет просить прощения за свои слова, сказанные прошлым летом. Хоть на коленях вымаливать. Просить до тех пор, пока Сяо Чжань, если и не простит, то хотя бы не скажет, что уже достаточно извиняться. Он пожалел о сказанном уже на следующий день, сидя в поезде, снова и снова прокручивая в голове эту ссору, каждый раз не говоря этих страшных слов, мечтая забрать их назад.       Сяо Чжань встречает его улыбкой и прощает после первого «извини», а у Ибо замирает сердце потому что то, что он чувствовал год назад не только не прошло, но и стало сильнее. Ему нужен Сяо Чжань. Не нужен футбол, речка, друзья, вообще ничего не нужно — только Сяо Чжань. Кажется, сердце стучит только из-за него и ради него, он нужен ему как вода, как воздух. Но Ибо боится снова все испортить. Не хочет он больше видеть ни этих плотно сжатых губ, ни беспокойных, беспомощно скребущих пальцев. Только не из-за него, только не снова. Ибо решает не портить то, что у них есть, ради того, чего быть не может. Если Сяо Чжань видит в нем только друга, значит Ибо будет для него самым лучшим другом.       Они проводят вместе дни напролет, а ночами, оставаясь один, Ибо воскрешает в памяти все, что украл у Сяо Чжаня за день. Улыбку — самую яркую и чарующую, глаза — цвета кофейных зерен и искорками солнца в них, голос — всегда бархатно-мягкий и глубокий, смех — забавно высокий, каждое движение, каждую линию и изгиб тела, бережно сохраненные в памяти. Всего этого так много, что невозможно контролировать ни разум, ни тело, возбуждение захлестывает сладостным томлением. Мечтать ведь нельзя запретить. Ибо закрывает глаза, облизывает сухую теплую ладонь, оставляя на ней обильную вязкую слюну. Рука скользит под резинку трусов, где уже давно тесно. Ибо обхватывает ею член, представляет, что это не его собственная рука сейчас сжимает стоящий колом ствол, не он сам размазывает первую прозрачную капельку, выступившую на самом кончике, не его пальцы мягко обводят увлажненную головку и дразнят уздечку. Ибо сдавленно стонет, кусая губы и представляет, как меняется голос Сяо Чжаня, когда стонет он. Рисует в своей голове картинку того, как Сяо Чжань извивается под ним, дрожит в нетерпении, как капельки пота стекают по его шее, как он закрывает глаза и в пик наслаждения распахивает искусанные губы. Ибо представляет, как Сяо Чжань ослепительно и ярко кончает, и изливается сам, теряясь в блаженной эйфории. Пытается отдышаться, и успокоить заходящееся сердце. Вытирает живот футболкой, завтра сам ее постирает, бездумно смотрит в потолок и засыпает, рассматривая кривые трещины в виде гор.       — Ты ведь уже читал эту книгу, — произносит Ибо, рассматривая обложку с нарисованным мальчиком в золотом шарфе. — Тут столько закладок и пометок. Больше, чем где-либо. Зачем же ты снова перечитываешь эту детскую сказку?       — Если детская книга — просто верная форма для того, что автору нужно сказать, тогда те, кто хочет услышать его, читают и перечитывают ее в любом возрасте, — отвечает Сяо Чжань. — Книга для детей, которая нравится только детям, — плохая книга. Хорошие — хороши для всех.       — Я из нее почти ничего не помню, — пожимает плечами Ибо. — Только то, что там мальчик розу любил, лиса приручал и зачем-то баобабы постоянно выкорчевывал.       — Может быть ты был слишком мал, когда я читал тебе ее и понимал все слишком буквально? — задумывается Сяо Чжань. — Мне нужно было объяснить тебе, а мы вместо этого ссорились. Маленький принц выкорчевывал баобабы ростками, потому что если бы они выросли, то стали бы слишком большими для его маленькой планеты и разрушили ее. Баобабы символизируют опасность, зло, все то негативное, с чем нужно бороться на корню, чтобы оно не проросло и не разрушило твой мир. Прости, что не объяснил тебе этого тогда. Может попробуешь прочитать еще раз теперь уже взрослым?       Ибо соглашается. Берет книгу с собой, правда так и не открывает, оставляет лежать в шкафу.       Сяо Чжаню приходит в голову идея вместе съездить в город. Они еще ни разу не выбирались вдвоем куда-то дальше речки.       Ближайший населенный пункт, претендующий на звание города, едва заслуживает этого титула. Малюсенький, не более десяти тысяч жителей, а трястись до него на автобусе целый час. Но зато там есть кафе и даже небольшой старый кинотеатр, в котором, как оказалось, показывали всего два фильма. Выбирают наугад и фильм оказывается довольно скучным. Единственное, что производит впечатление — это сцена с опусканием на воду фонариков, когда с высоты птичьего полета камера снимает извилистую реку с плывущими по ней сотнями огоньков, словно маленькие звездочки, упавшие с небес.       После кинотеатра — кафе и прогулка по городу. Ничего особенного, но когда они, едва успев на последний автобус, едут обратно в деревню, Ибо мысленно записывает этот день в одни из лучших в своей жизни.       — Ты устал, — не спрашивает, а утверждает Ибо, когда они бредут от автобусной остановки по пыльной дороге домой. — Запрыгивай.       Ибо осторожно забирает костыли, чуть приседает и ждет, когда Сяо Чжань вскарабкается ему на спину.       — Не бойся, Чжань-гэ, я уже вполне могу тебя удержать.       Сяо Чжань колеблется пару секунд, а потом все же обнимает своими руками шею Ибо.       — Как ты понял, что я устал? — спрашивает со смешком, своим дыханием щекотя кожу. — Я вроде не ныл и не жаловался.       Ибо пожимает плечами. Как узнал? По немного изменившейся походке, по чуть сжатым губам, по едва заметно заломленным бровям. Он не знает, что из этого ответ на вопрос. Он просто понимает это и все. Это же Чжань-гэ. Ибо всегда знает, когда тот устал. Просто раньше Ибо замедлял шаг или искал где передохнуть, а теперь вырос и может понести его на спине. Вопрос так и повисает в воздухе без ответа.       Через несколько дней они решают запустить водные фонарики, как в недавнем фильме. Ну и что, что не сезон, им просто очень хочется. Желания не просто загадывают, а старательно пишут на листочках. Ибо помогает Сяо Чжаню опустить на черную гладь его красный фонарь в виде лотоса. Поднимая свой зеленый, нечаянно роняет листок с написанным на нем желанием. Когда поднимает, Сяо Чжань видит запись и будто замирает на мгновение. Смотрит этими своими большими глазами — два черных океана, в которых тонет Ибо. Словно в самую душу.       — Ты загадал желание для меня? — удивленно переспрашивает и берет в руки листок, еще раз читая. — Почему ты загадал для меня? Это же твой фонарик и твое желание.       Ибо смотрит растерянно, не сразу понимая, что у него спрашивают. Пожимает плечами.       — Я всегда загадывал для Чжань-гэ.       С самого детства, сколько себя помнит, даже не задумываясь: когда падает звезда, когда свечи на торте, когда фонарик в небо или по воде. Все его желания были не для себя.       Сяо Чжань смотрит как-то странно, и Ибо тушуется под этим прямым неотрывным взглядом. Опускает голову, прячет глаза под пушистыми ресницами и мимолетно замечает, что у Сяо Чжаня развязан шнурок, тут же опускается на землю, чтобы завязать. Это действие для него такое же обыденное, как помогать надеть слетевший ботинок, как замедлять шаг, замечая, что Сяо Чжань устал, как загадывать желания не для себя, как ждать лета не ради каникул, как…       — Бо-ди.       Ибо поднимается, смотрит вопросительно, ждет. В горле почему-то пересыхает.       — Бо-ди, — снова повторяет Сяо Чжань, и это «Бо-ди» звучит настолько нежно, что плавит и без того пылающее сердце. — Дашь мне еще один шанс?       И в этот момент Ибо чувствует резкую боль, где-то в самом сердце. Будто та самая роза, которой он запрещал цвести, заново прорастает в нем, разрывая душу на части. Ласкает лепестками, но жалит шипами и не дает дышать.       Сяо Чжань смотрит прямо, вопросительно и так уязвимо. А Ибо очень страшно. Потому что он не понимает. По спине и по рукам холодом. Странно, ведь сейчас очень жарко. А внутри огнем и жалит.       — Если я отпущу их, — Сяо Чжань бросает взгляд на костыли. — Отпущу и сделаю шаг к тебе, ты протянешь мне руку?       — Всегда, — выдыхает Ибо и не узнает свой голос. Хриплый, почти шепот.       Сяо Чжань целует первым. Касается несмелыми губами и держится за плечи Ибо, как за единственную в жизни опору. Этот поцелуй не похож на вырванный без разрешения первый и тем более на тот, что был у Ибо с деревенской девчонкой. Он вообще ни на что на свете не похож. Долгожданный, взаимный, до одури нужный. Вихрем эмоций врывается в самое сердце, заставляя его биться, как сумасшедшее, ударяя о ребра, словно ему мало, словно хочет вырваться и стать ближе к тому другому, так же сильно бьющемуся. От рук, так крепко обнимающих, становится горячо. Не на коже, нет — под. Обжигающим потоком, растекающейся лавой, так, что почти больно. От губ, словно бархатные лепестки цветка, робко ласкающих, — невыносимая нежность. Ибо перехватывает инициативу, вжимается крепче, упивается ласковостью и податливостью чужих, нет, родных губ. Разве можно чувствовать столько всего сразу и выдержать это? Ибо теперь знает, что можно.       Сяо Чжань отстраняется, все еще держась одной рукой за Ибо. Опускает взгляд куда-то себе под ноги и улыбается смущенно, робко:       — Я не умею целоваться. Прости, если вышло слишком неловко.       Рвет этим что-то внутри Ибо на части. Вдребезги на мелкие осколки, впивающиеся в душу острыми краями. Сяо Чжань — настоящее сокровище, лучшее, что было, есть и будет когда-то у Ибо. Он точно знает это уже сейчас. Но сам Сяо Чжань почему-то совершенно этого не понимает. Из горла вырывается какой-то невнятный скулеж.       — В тебе все идеально, — шепчет Ибо и притягивает его обратно к себе. Не для поцелуя, просто обнимает, а целует уже после. У кромки волос, когда они садятся на траву прямо так, ничего не подстелив. В шею, когда опирает Сяо Чжаня спиной себе на грудь. В уголки глаз, когда Сяо Чжань разворачивается к нему. И снова в губы. В самые желанные на свете губы. Любимые, родные. Ибо прижимает к себе Сяо Чжаня, будто тот может вот-вот исчезнуть и ощущает, как внутри разливается теплом и умиротворенностью.       Уже поздно, на небе появляются первые звезды, слышится треск цикад, а совсем рядом на ветке переливами поет пернатый козодой. У Ибо вертится в голове, что когда-то он слышал примету о пении этой птицы, но сейчас не может вспомнить о чем она была.       Снова целует Сяо Чжаня, когда идут домой и потом украдкой под кроной их дерева. И на следующий день, после того, как кладет на подоконник маленькие полевые цветы с капельками утренней росы. Теперь ведь можно. И цветы можно, и поцелуи, и слова те самые, наверное, уже тоже можно. Ибо уже очень хочет словами, все что чувствует, но не знает как. Не решается пока. Как сказать, что весь мир, если Сяо Чжаня нет рядом, для Ибо бледнеет? Вообще все вокруг становится неважным, и это немного даже пугает, потому что страшно вот так полностью растворяться в человеке.       Но разве так не было с самого начала? Ведь с самого детства: и когда падала звезда, и когда свечи на торте, и когда фонарик в небо или по воде. Когда знал, что Сяо Чжань устал по изменившейся походке и по чуть заметной складке меж бровей, когда видел малейшее изменение настроения и замечал мельчайшие привычки. Как кивает сам себе и хмыкает утвердительно, когда говорит. Как чуть втягивает голову в плечи и морщит нос, когда смеется. Как кусает кончик карандаша. Как заламывает пальцы и скребет ими по чему-то, когда больно, неловко или страшно.       Ибо спрашивает себя, когда он сделал Сяо Чжаня своим якорем. Когда рассказывал ему то, что никогда не осмелился бы кому-то другому? Когда, разглядывая трещины в потолке, слушал главы прочитанных книг? Когда шел к Сяо Чжаню с разбитой коленкой или когда расстроенный неудачным днем, лежа в своей кровати в пыльном городе, смотрел на звезды? Когда, в какой момент, то, что происходит сейчас стало неизбежным?       Не важно — решает Ибо. У них всегда был свой мир. Их собственный.       — Ибо, я от этой жары мокрый, как мышь, а от тебя еще жарче, печка! — жалуется Сяо Чжань, изнывая от духоты в комнате Ибо.       Конец августа, но температура и не думает спадать, хотя бы на пару спасительных градусов подарить облегчение.       — Мне перестать тебя обнимать? — чуть ослабив хватку спрашивает Ибо, хитро щурясь. Знает ответ.       — Нет, — Сяо Чжань тут же протестующе мычит и притягивает его обратно. Смеется, забавно морща нос и обнажая милые выступающие резцы. — Но мы обязательно должны когда-то встретиться весной, когда с меня не будет стекать литр пота в минуту. А еще весной…       — Дерево красиво цветет, — опережает его Ибо и хохочет. — Я помню-помню, мой Чжань-гэ такой романтик.       — А ты гоблин! — Сяо Чжань пытается отодвинуться от Ибо, слизывающего капельку пота с его щеки. — Фу, Бо-ди, это мерзко!       Ибо не дает отклониться, вжимается сильнее и целует уже в губы.       Никто из них не слышит, как открывается дверь. Слышат только лязг чего-то металлического, падающего на пол.       Сяо Чжань резко вздрагивает в руках Ибо и тот оборачивается на звук. В дверях стоят его отец и мать. Бабушка бледной тенью оседает на старый скрипучий стул с обшарпанной краской.       — Что за дерьмо тут происходит? — грузный мужчина срывается с места, и в его перекошенной гневом гремассе Ибо едва узнает лицо родного отца.       — Отец... — живот скручивает животным страхом, спину сковывает холодом, и Ибо кажется, что его вот-вот вывернет наизнанку. Он не понимает, ведь родители никогда не приезжали за ним раньше последнего дня каникул. Ему иногда казалось, что они и часы просчитывают, лишь бы не забирать его в город как можно дольше.       — Я спрашиваю что за дерьмо тут происходит?! — отец хватает сына и с такой силой сдергивает с колен Сяо Чжаня, что Ибо, не удерживаясь, отлетает практически до противоположной стены, едва успевая схватиться за край шкафа, чтобы не упасть.       — Бо-ди, — почему-то еле слышно, практически одними губами, шепчет Сяо Чжань и беспомощно шарит по полу руками, пытаясь поднять костыли, которые чуть закатились под кровать.        — А-Бо, мой мальчик! — госпожа Ван готова разрыдаться, всплескивает руками и в отрицании машет головой. — Нет, нет, он не мог, наш сын не мог заниматься всей этой мерзостью! — она брезгливо переводит взгляд на Сяо Чжаня так, словно смотрит не на человека, а на склизкое насекомое.       — Тварь убогая! — в тот момент, когда Сяо Чжаню почти удается ухватиться за костыль, господин Ван хватает его за грудки и резко вздергивает на ноги. — Захотел воспользоваться моим сыном, потому что бабы такому не дают?       — Папа, стой! — Ибо бросается к отцу. — Не трогай его, пожалуйста!       Мужчина отталкивает Сяо Чжаня так, что тот снова неуклюже падает на кровать, роняя костыль, и, кажется, Ибо слышит удар головы о стену.       — Ты! — господин Ван поворачивается к сыну, — Как давно это продолжается? В деревне девок мало, что ты на эту гнусь с ним согласился? Или может тебе это нравится? Скажи, мой сын… — мужчина запинается, не в силах произнести слово вслух. — Тебе нравится такое?! Это твой любовничек?! — каждое слово произносит так, словно изрыгает раскаленные угли, готовые сжигать в пламени праведного гнева.       В словах отца Ибо слышит безграничные разочарование и ярость. Ибо сжимает руки в кулаки и совершенно точно хочет сказать что да, он сам этого хотел, именно он, а не Сяо Чжань, но слова застревают в горле, будто мелкие рыбешки, пойманные в сети и отчаянно бьющиеся о ее края.       — Отец, я… — в ответ господин Ван смотрит так, будто если Ибо не опровергнет сейчас все это, то у него больше не будет сына. — Я просто… — Ибо никак не может взять себя в руки. Его трясет. От страха, помня с детства какой тяжелой может быть рука отца. От непонимания, как поступить правильно. От шока. Он переводит бегающий взгляд с одного члена семьи на другого, ища поддержку. Сяо Чжаня он не видит, отец загородил его, встав между ними своим грузным телом.       Мать еле слышно рыдает, причитая: «Стыд-то какой», а бабушка так и сидит на скрипучем стуле, закрывая лицо руками и не переставая просит прощения у сына, за то что не уследила, сокрушаясь, что это все ее вина.       Ибо чувствует себя в каком-то вакууме, в голове гул и ощущение, что он тонет. Цветок в сердце отчаянно трепыхается, словно умоляя о чем-то, но липкий страх поднимается изнутри и сковывает горло.       — Дорогой, — госпожа Ван прижимает руки к груди, пытаясь успокоиться. — Я уверена, что этот… — женщина тычет пальцем в сторону Сяо Чжаня. — Он принудил нашего мальчика, или Ибо его просто пожалел.       — Он заставил тебя? Говори! — отец на грани, и это видно. Его руки трясутся, желваки играют на лице, ноздри раздуваются, брови гневной складкой сдвинуты к переносице, а налитые яростью глаза смотрят так, что Ибо снова чувствует себя маленьким и беззащитным, как в детстве. — Он тебя принуждал?       — Нет, отец! Он не… Я… — будто из комнаты разом выкачали весь кислород, и Ибо сейчас задохнется. — …Из жалости, — слышит он собственный голос словно со стороны, не понимая, сказал он это вслух или нет. Пожалуйста, пусть не вслух. — Просто из жалости, потому что он попросил, — снова кто-то произносит его голосом. Сердце вот-вот клочьями разорвет грудь. — Пожалел его и согласился один раз. Теперь осознаю. Больше не повторится.       Ибо кажется, будто он не здесь и не сейчас. Слышит, как отец тяжело дышит, но вроде уже спокойнее. Слышит, как он рявкает Сяо Чжаню убираться, а потом тишина. Тишина, в которой все молча смотрят, как Сяо Чжань пытается поднять костыли, шарит беспомощно руками по полу, под пристальными презрительными взглядами. Тишина, в которой наконец неуклюже подцепив их, он неуверенно встает с кровати, чуть пошатнувшись и едва снова не потеряв равновесие. Тишина, в которой Сяо Чжань, опустив голову, молча идет к двери. Тишина, в которой Ибо видит пальцы, беззащитно скребущие по костылям — единственной сейчас опоре.       Ибо срывается с места, бежит к Сяо Чжаню, обнимает крепко-крепко, укрывает его от этих испепеляющих взглядов, от этой тишины. Распрямляет одеревеневшие пальцы, целует каждый… Нет, он этого не делает. Продолжает стоять на месте. Не осознает себя, не может сдвинуться, не может ничего сказать. Словно это не он. Словно все еще смотрит со стороны и не может вмешаться. А потом видит поднятый на него взгляд и молча наблюдает, как в любимых глазах гаснет что-то очень важное. Нет не так, это он, Ибо, самостоятельно прямо сейчас гасит в них тот самый свет, что сиял для него с самого детства.       А потом захлопывается дверь. Ибо кажется, что он больше не может дышать, грудь жжет раскаленным, болезненным, горьким. И ком в горле вот-вот разорвет на части. Он смотрит на свои руки — чуть трясутся. И кажется, что прямо сейчас в бездну, потому что вдребезги, и больше нет, и не будет. Потому что дверь захлопнулась с гулким звуком, и этот звук он не сможет забыть никогда.       Ибо почему-то думает про баобабы. О том, что если баобаб не распознать вовремя, потом от него уже не избавишься, и он завладеет всей планетой, пронзит ее насквозь своими корнями. Баобабы проросли слишком быстро, он не успел их выполоть ростками, и вот они разрушили их с Сяо Чжанем мир.

***

      Ибо семнадцать. Он бредет через поле к дому своей бабушки и вспоминает, как год назад лежал в своей кровати, вгрызаясь в подушку зубами, чтобы не завыть в голос. Слезы неконтролируемо скатывались по щекам, и горло сжимало болезненными спазмами. Не хотелось ничего. Ночью сон приносил короткое облегчение, но стоило утром открыть глаза, как сердце каждый раз словно обрывалось и падало вниз. Реальность, в которой он не взял Сяо Чжаня за руку, не закрыл от всех презрительных взглядов, не сказал правду, обрушивалась на Ибо снова и снова, придавливая невыносимым свинцовым чувством вины, потери и бездонного отчаяния. Окружающее постепенно словно переставало иметь какое-то значение: он был заточен в своей собственной действительности, в той, в которой позволил Сяо Чжаню уйти. В той, в которой до сих пор как наяву слышал звук захлопывающейся двери.       Любопытно наблюдать за тем, как человек исчезает изнутри. Особенно если этот человек ты сам. Ходишь словно живой труп с воспоминаниями вместо мечт и только изредко улыбаешься, чтобы не приставали с расспросами.       Ибо вставал с утра, умывался, чистил зубы и шел в школу. В этих действиях не было ничего от жизни. Механические движения, механические ответы, механические вежливые кивания головой. Даже учеба улучшилась, потому что была чем-то, в чем не надо учавствовать эмоционально. Родители хвалили, радовались оценкам, а отец даже пророчил хороший ВУЗ. Ибо тогда первый раз за долгое время искренне смеялся. Мать говорила, что-то на счет того, что сын наконец-то взялся за ум, и теперь все в порядке, отец одобрительно хлопал по плечу, а Ибо смеялся. Искренне, заливисто. Громко. Надрывно. Зло. Еле сдерживая подкрадывающуюся истерику.       — Вы не видите, да?       Насколько можно не знать собственного ребенка? Вкалывать, как проклятые, чтобы у него все было, но при этом умудриться лишить всего. Парадокс. У Ибо всегда была квартира, где есть родители, но никогда дома, где есть мама и папа.       Ибо доходит до главной улицы в деревне. По ней и вправо, на другом краю дом его бабушки и Сяо Чжаня. Ибо знает, что того там нет, иначе родители бы и не пустили Ибо в деревню. Между двух домов на развилке большой пень. Ибо подходит и считает кольца, пытаясь выяснить количество лет. Сбивается, слишком много. Родители Сяо Чжаня не пускают его даже на порог, а бабушка говорит, что Сяо Чжань нашел работу и уехал.       — Дерево, — произносит Ибо, не спрашивая, не восклицая, а как-то смиренно, как принятие чего-то плохого, что уже упало неподъемным грузом на плечи.       — Спилили, — бабушка отвечает, даже не поднимая головы от своей вышивки. — Председатель наказал, сохнуть оно стало. Я тогда еще вышла смотреть, шуму наделали. И Сяо Чжань этот тоже вышел. Смотрит, а глаза мокрые, словно и не дерево там пилят. Странный он, уехал и хорошо.       — Ты знаешь куда? — спрашивает Ибо, с надеждой смотря в строгие глаза, обрамленные паутинкой глубоких морщин.       — Не знаю и знать не хочу.       Его бабушка никогда не умела врать.       Ибо бредет в свою комнату, бросает вещи на кровать и просто лежит, смотря в потолок, разглядывая извилистые трещины на нем. Как горы. Бабушка зовет обедать, и Ибо приходится встать. В шкафу книга, та самая про мальчика и розу. Ибо брал ее перечитать, но так и не начал. Листает страницы, улыбается. Вся книга в маленьких трогательных пометках, нежно ведет пальцами по ним. Читает один из выделенных абзацев:       — Если любишь цветок — единственный, какого больше нет ни на одной из многих миллионов звезд, этого довольно: смотришь на небо и чувствуешь себя счастливым. И говоришь себе: «Где-то там живет мой цветок…»       На небо. На звезды. Ибо так делал. Как когда-то в детстве, когда они с Сяо Чжанем договорились смотреть на звезды из разных мест. Ибо смотрел. Весь год надеясь, что Сяо Чжань тоже. Хотя бы иногда.       На столе баоцзы. Бабушка вкусно готовит, Ибо всегда нравилось. После ужина помогает убрать посуду, возвращается в комнату и снова открывает книгу. Не просто читает. Вчитывается в каждую строчку, в каждую маленькую пометку, будто так он сможет хоть немного быть ближе к тому, кого потерял.       Бабушка снова вышивает. Кажется, на ткани вырисовывается силуэт птиц. Ибо садится на пол у ее ног, упирается головой в колени, будто пытаясь скрыться от реальности этой неправильной.       — Я его люблю, — он произносит эти слова словно они одновременно и проклятие и благословение.       Бабушка сплевывает в сердцах, пытается встать, но Ибо кладет свои руки ей на колени, останавливает.       — Представь, что тебе было бы нельзя любить дедушку, только потому что другие решили, что это плохо, неправильно.       Ибо поднимает голову, ждет ответа. Бабушка смотрит на него удивленно, поджимает обветренные губы.       — Я никогда не любила господина Вана, — начинает она, отвернувшись к окну. — Наши родители договорились об этом браке, но в итоге у нас была хорошая, крепкая семья, уважаемая в деревне. А то, что у вас... То, что вы испытываете... Тьфу, грязь, постыдство. Против природы, это. Выдумали непонятно что.       Ибо хочет сказать, что с тех пор, как все про себя понял, он прочитал, что только смог найти по этой теме. Хочет объяснить ей, что ничего они не выдумывали, и такой вид любви был на протяжении всего существования человечества. Хочет привести множество примеров, начиная с античности. Ему хочется рассказать о том, что такое встречается и у животных, и у насекомых. Привести примеры, назвать виды, но понимает, что бабушкин мир — вот эта деревня, несколько классов местной школы и домашнее хозяйство. Вместо этого он осторожно берет ее дрожащие руки в свои и мягко говорит:       — Бабушка, ты слышала легенду об отрезанном рукаве? — дождавшись отрицательного покачивания головой, он продолжает: — У императора Ай династии Хань был любимый человек — Дун Сянь. Самый близкий, самый родной ему человек, которого император бесконечно любил, не думая о том, что об этом судачат люди. Однажды, когда император, проснувшись, обнаружил, что Дун Сянь спит на его рукаве, он не стал тревожить сон любимого. Вместо этого он отрезал рукав своей одежды, и лишь потом встал.       Бабушка слушает рассказ, наблюдая за его руками, переплетенными с ее собственными, и Ибо кажется, что несмотря на ситуацию, именно сейчас они с ней в первый раз по настоящему близки.       — Мы никогда не сможем стать уважаемой семьей в глазах людей, как вы с дедушкой, но если бы Чжань-гэ позволил, я бы всю жизнь оберегал его сон. Так как же это может быть грязным и постыдным? Когда-то маленьким девочкам калечили ступни, потому что так было принято, потому что кто-то решил, что это правильно, но, ба, чем это отличается от того, когда калечат душу? Любовь не подчиняется правилам и никогда не просит разрешения у окружающих. Она просто есть. Вот тут, — Ибо поднимает худенькую, морщинистую руку и прикладывает к своей груди. — И никакие нормы ее оттуда не выжгут.       Ибо поднимает голову, ждет ответа. Смотрит горящими глазами, и в его взгляде смесь горечи, решимости и уязвимости. А еще надежды на то, что если его и не поймут, то хотя бы просто примут. Он осознает, что его слова сотрясают основы бабушкиных убеждений, но продолжает с мольбой смотреть в ее глаза. Минуты тянутся, словно вечность, пока бабушка продолжает молчать и худыми, костлявыми пальцами поглаживать рисунок на своей вышивке: двух уточек мандаринок на белой наволочке. Наконец, с тяжелым вздохом она произносит короткое, но такое емкое «Лоян».

***

      Ибо восемнадцать, и целый год он вкалывал, как проклятый. Из кожи вон лез, чтобы получить как можно более высокий балл в школе, брался за мелкие подработки, чтобы собрать хоть какую-то сумму на первое время в Лояне. Бабушка знала немного о том, чем сейчас занимается Сяо Чжань, но Ибо не сомневался, что ему хватит информации, чтобы найти его.       И вот сейчас он собирает вещи в чемодан и спортивную сумку под тяжелым взглядом своего отца. Поезд отправляется через несколько часов, и Ибо готов считать минуты. Уже то, что он скоро окажется в городе, по улицам которого ходит Сяо Чжань, воздухом которого он дышит — придает сил.       — Выйдешь за эту дверь и можешь никогда не возвращаться, — цедит отец сквозь зубы. У него красное лицо и глаза совершенно чужого человека. — Лучше у меня не будет сына, чем сын извращенец. Да я лучше выдумаю какой-нибудь несчастный случай, чем мне когда-то придется рассказать соседям, что сын садомит!       Ибо на секунду цепенеет от услышанного, не веря в то, что его отец действительно озвучил подобное.       — Все этот калека, это он сделал тебя таким.       — Его инвалидность даже рядом не стояла с твоим душевным уродством! — Ибо разворачивается и идет в родительскую спальню попрощаться с матерью.       — Не смей открывать на меня свой рот и дерзить! Что из тебя выросло? Как вышло, как так получилось, что ты стал сплошным разочарованием для нас с матерью?       — Новорожденные везде плачут одинаково, — безэмоционально отвечает Ибо и выходит, закрывая за собой дверь, поражаясь своему спокойствию.       Было время, когда во всем случившемся он винил своего отца, считал, что именно он разрушил все, что у них с Сяо Чжанем было. Но впоследствии пришлось принять горькую правду: несчастье пришло в ту дверь, которую ему открыл сам Ибо. Это он, не двигаясь, смотрел, как в глазах Сяо Чжаня гаснет свет, это он молча наблюдал, как тонкие пальцы беззащитно скребут костыли, это он позволил баобабам уничтожить то, что ему так дорого. Разорвать их мир на части.       «Моя краса и радость недолговечна, — сказал себе Маленький принц, — и ей нечем защищаться от мира, у нее только и есть что четыре шипа. А я бросил ее, и она осталась на моей планете совсем одна!»