Before Our Spring

      Сентябрь. Сяо Чжань устало трет глаза и наконец выключает компьютер. Оставшись последним в офисе, он даже не заметил, как за окном начало смеркаться. На столе стоит почти полная кружка с давно остывшим кофе. Он каждый раз наливает его себе из кофемашины, а потом все равно пьет свой чай из термоса. Из коридора доносится ширканье тряпкой по полу. Клининговый персонал уже принялся за ежевечернюю уборку.       Сяо Чжань лениво потягивается, отъезжая на стуле и слыша хруст в позвонках, надевает куртку, берет костыли и не спеша направляется к выходу. Оказывается, на улице не так темно, как выглядело из окна. Он с удовольствием вдыхает свежий, уже чуть морозный воздух, и это бодрит. Под ногами шуршат редкие опавшие листья и блестят, отражая свет фонарей, оставшиеся после недавнего дождя мелкие лужи на асфальте. Сяо Чжань ежится и жалеет, что не взял шарф. Он не припомнит, чтоб в середине сентября бывало так морозно. Смотрит в сторону стоянки для такси, машин там всегда полно, можно не вызывать заранее, но пройтись придется. Делает шаг и резко замирает, вздрагивая.       — Чжань-гэ.       Сяо Чжаню на секунду кажется, что он спит. Уснул прямо на рабочем месте, и это просто сон. Он несколько раз часто моргает, чтобы осознать реальность того, что видит.       Ибо стоит прямо напротив него, около деревянной скамейки, освещенной тусклым светом фонаря. Кажется на ней есть табличка с чьим-то именем, Сяо Чжань не уверен с чьим и зачем-то пытается сейчас вспомнить.       — Чжань-гэ, — повторяет Ибо, при этом стоя, как маленький оловянный солдатик, держа руки по швам и явно не решаясь сделать шаг. Это могло бы выглядеть даже забавным в любой другой ситуации, но не сейчас.       — Здравствуй, Ибо, — проходит время, прежде чем Сяо Чжань говорит это, и ему кажется, что для простого приветствия требуются все его силы. — Как ты тут оказался?       Ибо наконец отмирает и делает осторожный шаг навстречу.       — Если я скажу, что случайно, ты мне поверишь?       — Нет, но спрашивать перестану.       — Случайно, — Ибо неловко улыбается и опускает взгляд себе под ноги. — Ты устал. Идешь к такси? — первое он произносит утвердительно, как факт, а потом смотрит в сторону стоянки.       Сяо Чжань помнит, что Ибо всегда знает, когда он устал, поэтому просто кивает в ответ.       Оба молчат какое-то время, и это ощущается неловким. Сяо Чжань хочет что-то сказать, правда хочет, чтобы прервать эту повисшую неудобную паузу, но просто не знает что.       — Такси… Мне нужно…       — Можно я позвоню тебе? — Ибо снова поднимает голову и теперь смотрит прямо, не отводя взгляда, но Сяо Чжань видит в его глазах неуверенность и несмелую надежду. Достает свой телефон, протягивая для обмена контактами.       — Мне пора, я правда очень устал. Извини, Бо-ди. Созвонимся, хорошо?       — Подожди, — Ибо снимает шарф, и Сяо Чжань видит, как рука сперва дергается в желании повязать его ему на шею, но останавливается в последний момент, просто протягивая. — Холодно, возьми.       Сяо Чжань почти на автомате, не осознавая себя, доходит до такси, садится в теплый кожаный салон. Снова начинает моросить дождь, танцуя каплями на прозрачном стекле, отражая свет уличных фонарей и витрин. Сяо Чжань прослеживает путь маленьких ручейков пальцем по стеклу, зарываясь носом в шарф и вдыхая его запах. Цветочный и немного пряный, напоминающий аромат розы, с примесью кардамона и сандала. Но еще он пахнет Ибо, и вот в этот родной запах хочется вернуться, укутаться с головой.       Ибо звонит на следующий день и сразу предлагает встретиться. Забрать Сяо Чжаня после работы и сходить вместе поужинать. Так они и делают.       Город уже зажег свои вечерние огни, приглушенный мягкий свет рассеивается по красно-золотому интерьеру уютного китайского ресторана. Сяо Чжань пробегает глазами по карте меню, выбирает почти наугад утку с овощами, кожей ощущая, как Ибо неотрывно смотрит на него.       Прошло два года, Сяо Чжань думает, что Ибо почти не изменился. Вытянулся немного в росте, волосам вернул темный цвет, но у него все те же по-мальчишески пухлые щеки, когда улыбается, та же худоба, в ушах по-прежнему несколько сережек. Сяо Чжань помнит, как обрабатывал перекисью один из проколов, когда тот гноился. Ибо был тем же до боли родным человеком, каким Сяо Чжань видел его в последний раз. Даже мимолетные жесты: наклон головы, то, как Ибо чуть вытягивает вперед шею, когда смеется, как ухмыляется одним уголком губ, — все это оживляет в памяти уже когда-то пережитые эмоции. Чувства, которые Сяо Чжань пытался себе запретить. И вот от этого, на самом деле, щемило в груди, скрипуче и болезненно тянуло на одной ноющей ноте.       — Так ты теперь редактор? — спрашивает Ибо, когда официант уходит, получив заказ.       — Ага, прикинь, — Сяо Чжань смущенно улыбается и ерошит волосы. — За то, что я читаю книги и делаю в них пометки, мне теперь платят. А ты?       — Я учусь на экономическом.       Они болтают на безопасные темы. Ибо рассказывает, как закончил школу, где теперь живет. Сяо Чжань делится впечатлениями о работе и коллективе, советует, куда сходить в Лояне и что посмотреть. Ибо ничего не рассказывает о доме или родителях, и Сяо Чжань интуитивно ощущает, что эта тема старательно избегается не просто так. Хочется протянуть руку, накрыть ею чужое запястье и сжать в молчаливой поддержке. Несколько лет назад он бы, не задумываясь, так и сделал.       — У тебя день рождения через две недели, — говорит Ибо, когда тема плавно перетекает в планы каждого на ближайшее время.       Сяо Чжань кивает и смотрит, как Ибо подносит свой телефон к протянутому официантом терминалу. «Кто пригласил, тот и платит», — слышит на попытку разделить счет.       — Придешь меня поздравить? — спрашивает Сяо Чжань, когда они оба выходят на улицу и заказывают два такси. — Ничего особенного, просто посиделки в караоке с несколькими друзьями.       — Друзьями? — удивление на лице Ибо настолько очевидно, что Сяо Чжаню становится от этого неприятно и даже по-дурацки обидно.       — Да, Ибо, у меня здесь есть друзья. Моя жизнь теперь не вертится вокруг тебя от лета до лета, как в деревне, — Сяо Чжань говорит это на эмоциях и тут же жалеет, видя, как Ибо меняется в лице и виновато тупит взгляд.       — Чжань-гэ, я не это имел в виду, я просто спросил, — Ибо мнется несколько секунд, а потом продолжает. — Но если ты вспомнил деревню, я бы хотел сказать кое-что.       — Бо-ди, если ты искал меня в Лояне, чтобы попросить прощения, то не нужно, прошло уже много времени.       — Я не стану просить прощения, — твердо заявляет Ибо, и Сяо Чжань смотрит на него с непониманием. — Я не буду просить у тебя прощения, потому что не заслуживаю его, но я обязательно заслужу… Если ты только позволишь.       Последнее Ибо произносит совсем тихо, просяще и так уязвимо, что у Сяо Чжаня подступает ком к горлу, который ему с трудом удается сглотнуть.       — Я просто хочу, чтобы ты знал, — продолжает Ибо, вернув голосу твердость. — В тех словах, что я тогда сказал отцу, не было ни слова, ни звука правды, и об этих словах я сожалею больше, чем о чем-либо на свете. И если ты мне поверишь, пока что этого будет достаточно.

***

      Октябрь. Сяо Чжань снял небольшой зал в караоке, куда можно заказать выпивку и некоторые снеки. Полноценного ужина в этом заведении не предполагается, но он считает, что этого и не нужно. В конце концов, Сяо Чжань не врал, когда говорил, что ничего особенного не планирует. Не считая Ибо, он пригласил всего четырех человек. Двоих коллег по работе, своего соседа по лестничной клетке и его сестру, с которой они не то чтобы дружны, но общаются неплохо, так что пригласить только ее брата, Сяо Чжань посчитал невежливым.       К удивлению, все приходят практически одновременно. Без этих «стою в пробке» или «сейчас-сейчас, уже выхожу». Сяо Чжань быстро знакомит гостей между собой, и Ибо оказывается самым младшим. Даже сестре его соседа, которая выглядит почти, как подросток, уже двадцать два.       За первым же тостом Сяо Чжаня просят открыть вечер и первому спеть песню, и только после этого он сможет получить подарки. Сяо Чжань не возражает. Выбирает наугад что-то из репертуара восьмидесятых, мелодичное и спокойное. Поет первый куплет, а потом начинает принимать поздравления.       — Только открой дома, ладно? Не здесь, — просит Ибо, протягивая коробку в неброской упаковке и улыбается, так по-мальчишески ярко, искряще.       — Мне нужно бояться? Твой подарок не тикает? — пытается пошутить Сяо Чжань и замечает, что смеется только Ибо.       Иногда Сяо Чжаню кажется, что Ибо, в принципе, единственный, с кем он был на одной волне, кто смеялся над его странными, то ли детскими, то ли наоборот стариковскими шутками. Внимательно слушал его, порой, довольно нудные рассуждения и знал его, как никто другой. Сяо Чжань скучал по этому. Очень сильно скучал.       — Ибо, а ты умеешь петь? — спрашивает единственная девушка в компании, когда с вручением подарков закончено, и протягивает ему микрофон. — Споешь?       Ибо берет микрофон из ее рук, и Сяо Чжань с неудовольствием замечает, как их пальцы слегка соприкасаются. От этого случайного касания у Сяо Чжаня в груди болезненно сжимается глупое ревнивое сердце.       Звучат первые аккорды популярной песни «Nanhai». Ибо поет красиво и как-то очень надрывно, выворачивая эмоциями наизнанку. Или, быть может, так чувствует только сам Сяо Чжань. Думал, что понял почему так сильно полюбил. Мы крепко держались за руки, в сердцах упрямо верили в будущее. Ох. Я не могу забыть твою любовь, но конец уже не изменить. Я не мог остаться рядом.       Сяо Чжань ловит себя на мысли, что хочет, чтобы сейчас Ибо смотрел на него. Чтобы эти слова, отдаленно напоминающие их собственную историю, были обращены именно к нему. Но Ибо не смотрит. Не отводит взгляда от бегущей строки, а когда начинается припев и вовсе закрывает глаза, погружаясь в себя.       — Чжань-гэ, у него кто-нибудь есть? — из собственных мыслей вырывает вкрадчивый девичий шепот.       И Сяо Чжаню вдруг резко хочется ответить, что да, есть. Что у Ибо есть он, Сяо Чжань. Но это будет жалкой ложью. У них больше нет друг друга. Есть призраки прошлого, есть сожаления от потери и фантомные боли, до сих пор выворачивающие нутро внезапными, непрошенными вспышками в памяти.       Когда Ибо уехал тем летом, Сяо Чжань думал, что сможет искусственно залатать образовавшуюся в своей груди страшную пустоту. Казалось, что если не думать, не вспоминать, если усилием воли переключать мысли на что-то другое, то он сможет это в себе игнорировать. Он стремился утопить болезненные мысли в тумане обыденности, растворяя их в ежедневной рутине. Каким он тогда был наивным. Воспоминания были повсюду.       Все, что его окружало, напоминало о Ибо. Внезапным открытием коварно полоснуло то, что тяжелее всего смотреть на самые обычные бытовые предметы. На стул, который Ибо всегда выбирал на его кухне, на кружку, которую он в какой-то момент буквально присвоил и пил только из нее, на дверь в комнату, где в проеме остались засечки роста, на ковер на полу, где Ибо лежал, пока Сяо Чжань читал. Даже трещины в потолке теперь выглядели как рваные раны на сердце.       Каждый предмет в собственном доме стал молчаливым свидетелем его потери, превратился в изощренное орудие пыток, и Сяо Чжань неистового хотел сбежать, чувствуя, что загоняет себя в какое-то безумие. Но сбежать не получилось. Уехав за сотни километров, стоило поднять ночью голову к небу и увидеть звезды, он вспоминал одного единственного человека и думал о том, смотрит ли тот сейчас на них. «У каждого человека свои звезды. А у тебя будут совсем особенные». И тогда Сяо Чжань понял, что куда бы не бежал, ничего не выйдет, потому что звезды у него особенные, потому что варварски спиленное дерево продолжает цвести сиреневыми колокольчиками в нем самом, потому что у щемящей тоски есть имя — Ибо.       — Чжань-гэ, эй? — Сяо Чжань вздрагивает, понимая, что кажется он забыл ответить, и вопрос так и остался висеть в воздухе.       — У него никого нет.       Девушка с энтузиазмом подскакивает и направляется к Ибо, предлагая ему спеть дуэтом. Песню выбирают совсем простенькую, Ибо в ней в основном читает рэп. А еще танцует. Войдя в раж, на проигрышах он откладывает микрофон и проделывает своим телом такие трюки, что у Сяо Чжаня от удивления расширяются глаза. Это явно не любительское дергание конечностями, а вполне себе поставленные сложные движения.       Расходятся за полночь. Сяо Чжань видел, как его соседка брала контакты Ибо, как весь вечер кокетливыми ужимками и глупым смехом пыталась удержать его внимание, как навязчиво вторгалась в зону комфорта. Сяо Чжань знает, что Ибо предпочитает, общаясь с людьми, не стоять слишком близко и всегда чуть пятится назад.       — Не хочешь немного пройтись на свежем воздухе? — спрашивает Ибо, вежливо отказав новой знакомой продолжить вечер в ночном клубе.       Сяо Чжань чувствует, как внутри разливается тепло и даже легкий пьянящий привкус победы. От этого чувства ему немного стыдно. В конце концов, девушка и правда очень милая, не сделавшая уж ему лично точно ничего плохого.       Идут не спеша вдоль берега реки Лохэ. Свет фонарей причудливо танцует, отражаясь в водной ряби. Ночной урбанистический пейзаж окутан легкой туманной дымкой, а в воздухе витает чуть сладковатый, пряный запах опавшей листвы.       — А теперь-то можно открыть твой подарок? — спрашивает Сяо Чжань, наслаждаясь после душного зала, свежим, влажным воздухом.       — Неа, — Ибо качает головой и хитро прищуривается. Останавливает Сяо Чжаня и присаживается на корточки, чтобы завязать ослабленный шнурок. Сяо Чжань сам едва почувствовал, что узел стал недостаточно прочным. — Дома откроешь и желательно в темноте.       — Вот теперь мне точно страшно, — хихикает в ответ Сяо Чжань, но коробку не открывает. — Кстати, где ты научился так хорошо танцевать? Точно не дома перед зеркалом.       Сяо Чжань смотрит, как Ибо растерянно хлопает ресницами и несколько раз открывает и снова закрывает рот, явно чувствуя себя неуютно и даже беспомощно.       — Я еще в детстве начал заниматься, — Ибо сейчас похож на щеночка, который утащил мясо со стола и теперь виновато жмет ушки к голове. Сяо Чжань едва сдерживается, чтобы не засмеяться и не потрепать его по волосам. Ибо до невозможности милый, когда растерян или волнуется.       — Ну а не рассказывал почему?       — Не знаю, — Ибо мнется и неловко запинается о какой-то камень. — Как-то неудобно было… Ну именно тебе, что я могу, а ты нет. Боялся, что тебе будет обидно.       — Бо-ди, ты дурак? — не выдерживает Сяо Чжань. — Я вот математику могу, китайский могу, физику с химией, и все лучше тебя, бестолочи, заметь. Мне это тоже скрывать надо было?       — Наверное, дурак, — Ибо смеется и прячет лицо в ладони. — Все, хватит об этом! Давай о чем-то другом. Мне твои друзья понравились, классные.       — Да, — соглашается Сяо Чжань, когда они уже подходят к его дому. — Моя соседка тебе тоже понравилась?       Сяо Чжань сам не понимает, как этот вопрос срывается с его губ, но остановить себя уже не успевает.       — Задорная, — усмехается Ибо.       Сяо Чжань молчит какое-то время, перебарывая в себе неуместные эмоции, а потом все-таки решается:       — Слушай, Бо-ди, если ты хочешь пригласить ее куда-то, начать ухаживать, то ты не думай, что мне от этого будет как-то не так. Я не против.       Ибо смотрит внимательно, тяжело, молчит долго, прежде чем ответить. Он никогда не умел скрывать эмоции, все написано на лице. Открытый, доверчивый, такой до невозможного родной.       — Правда совсем не против? — наконец спрашивает Ибо, так и не отводя пристального взгляда.       — Ну, конечно, — Сяо Чжань старается выглядеть как можно более непринужденно, но сам замечает, что короткий смешок выходит слишком искусственным. — Мало ли что там у нас с тобой было в детстве. Не оглядываться же все время назад. В конце концов, как говорил Клайв Льюис, «влюбленность — это самый непрочный вид любви».       Ибо чуть хмурит брови и поджимает губы. Совсем немного, почти незаметно, и наконец отводит взгляд куда-то в сторону. Смотрит, как ветер с дерева сдувает увядшую листву, шумит ею, будто шепчет. Сяо Чжань смотрит тоже. Листья, однажды сочно зеленые и живые, теперь безжизненно опускаются на влажный асфальт. Слегка приподнимаются, словно ветер их дразнит, но неизменно возвращаются на землю, чтобы в итоге исчезнуть навсегда.       — Спокойной ночи, Чжань-гэ, — Ибо кивает и говорит совершенно спокойно. Сяо Чжань внутренне хвалит себя за то, что поднял этот разговор. Лучше сразу и ясно, чтобы перестать мазохистски купаться в эмоциональной памяти. Так правильно. Так верно… Только вот бьется глупое о ребра, будто просит о чем-то.       — Спокойной ночи, Бо-ди.       Сяо Чжань уже заходит в подъезд, когда снова слышит свое имя.       — Чжань-гэ, — Ибо смотрит задумчиво куда-то себе под ноги, где ветер все еще тревожит опавшие листья, а потом поднимает голову, кривя рот в натянутой, бледной улыбке. — Вот только я в тебя навсегда влюблен.       Сяо Чжань ничего не отвечает, ловит ртом воздух, снова разворачивается и уходит. Сбегает. Чувствует себя так, словно только что разрушился фундамент хрупкой плотины, которую он так старательно долгое время выстраивал в своей душе. И теперь он тонет, не в силах справиться с безудержным потоком.       Заваривает себе чай, машинально пьет, забывая почувствовать вкус, а после садится на кровать и вытряхивает на нее все, полученные сегодня подарки. Сертификат в магазин бытовой техники от соседей. Он жаловался, что стиральная машина барахлит. Удобная компьютерная мышь от одного коллеги и бутылка дорогого вина от другого. Последней он берет в руки коробку от Ибо. Не может сдержать смешка, видя, как старательно, но неумело она упакована. Кажется, Ибо не хватило одного отрезка, и ему пришлось выкручиваться, комбинируя два, тщательно скрепляя их скотчем. Это выглядит невероятно мило.       Сяо Чжань бережно открывает подарок, почему-то не желая повредить обертку. Внутри небольшой ночник, выполненный слоями из дерева. Сяо Чжань выключает верхний свет, щелкает маленьким переключателем на деревянной основе и видит объемный образ, трогательно сидящих рядом друг с другом и смотрящих на звезды мальчика и лисенка. Сяо Чжань смотрит на силуэты, обрамленные мягким, теплым свечением и понимает в очередной раз, что нет, не прошло, что до сих пор и всей душой.       «Спасибо, Ибо», — набирает сообщение и прикрепляет к нему фото ночника.

***

      Декабрь. Сяо Чжань переступает порог и замирает со смесью удивления и восторга. Вся комната и окна украшены гирляндами, искрящимися разными цветами. Их свет нежно окутывает все вокруг, создавая атмосферу праздничного волшебства. С комода свисают декоративные сапожки, а у окна стоит небольшая, но очень пушистая елка. Ее ветви усыпаны огоньками и мерцающими золотыми с красными шарами.       — Обалдеть, — выдыхает Сяо Чжань, обводя восхищенным взглядом всю комнату.       — Когда ты рассказывал мне про тот старый фильм, то сказал, что хотел бы почувствовать атмосферу западных зимних праздников.       — Да, но я не думал, что ты так…       — Заморочусь? — перебивая его, смеется Ибо и чуть подталкивает вперед. — Проходи, давай помогу сесть и принесу пунш.       — Ты еще и пунш купил?       — Бери выше, Чжань-гэ, я его сварил. Так что, скорее всего, вкус так себе, но зато от души.       — Ненормальный, — кричит ему вдогонку Сяо Чжань, но внутри радуется, как ребенок, щуря глаза, чтобы свет от разноцветных лампочек причудливо вытянулся.       Пока Ибо возится на кухне, Сяо Чжань устраивается удобнее на раскинутый по полу толстый мягкий плед, опирается спиной на диван, отодвигая в угол костыли. За эти несколько месяцев Ибо уверенно отвоевал свое место в жизни Сяо Чжаня. Приглашая вечером погулять, забегая с булочками в обеденный перерыв, звоня узнать, как дела, или пожелать хорошего дня.       Сяо Чжань смотрит в окно, наблюдая, как на фоне черной бесконечности медленно кружат серебристые снежинки и ощущая в душе удивительное умиротворение и спокойствие. Снова рассматривает комнату, и взгляд цепляется за полку над письменным столом. Среди учебников и тетрадей замечает знакомую книгу, стоящую чуть обособленно.       — Это же моя! — он тычет указательным пальцем в «Маленького принца», когда Ибо возвращается с двумя кружками.       — Ага, забрал из деревни, — он усаживается на плед напротив Сяо Чжаня, вытягивая ноги, и передает ему напиток.       — Вернешь мне ее?       — Нет.       Сяо Чжань чуть не давится, услышав столь лаконичный и категоричный отказ. Поднимает взгляд на Ибо и видит, что тот спокойно цедит свой пунш, будто не присвоил только что самым наглым образом чужую собственность. Снова смотрит на книгу, на оставленные в ней закладки, и говорит, как ему самому кажется, совсем невпопад:       — Я стал много читать, чтобы не чувствовать одиночество. Рядом были только родители, а этого для ребенка преступно мало. Но потом появился ты. Не совсем нормально, наверное, двенадцатилетнему подростку дружить с шестилетним ребенком, но выбора у меня не было.       — Звучит довольно обидно, знаешь ли, — уязвлено бурчит Ибо и смотрит насуплено поверх чашки.       — Но ты все время крутился рядом, — игнорируя замечание, продолжает Сяо Чжань. — И я привязался к тебе. Позже, когда мы читали эту книгу, мне казалось, что я как никто другой понимаю героев, — он смущенно улыбается и старается не смотреть на Ибо. — И ко мне когда-то, когда я очень в этом нуждался, подошел доверчивый маленький принц. Стал сыпать вопросами, требовать загадывать ему загадки, а потом попросил слепить зеленого льва с красной гривой. Я понимал и лиса, которому колосья пшеницы напоминали о его друге, потому что для меня цветущее весной дерево означало, что скоро лето, а значит приедешь ты. Я ждал каждый год, понимая, что все больше привязываюсь к тебе. «А когда даешь себя приручить, потом случается и плакать».       — Его спилили… — еле слышно произносит Ибо, отставляя пустую кружку. — Дерево… Я так и не увидел, как цветет.       Сяо Чжань кивает. Он хорошо помнит вой пилы и запах летящих опилок. Это было всего два года назад, но как будто в другой, прошлой жизни. День, когда для него умерла весна.       Сяо Чжань все еще не поднимает взгляд, замечает, что на правой ноге Ибо подвернулись мягкие домашние штаны, обнажив небольшой белый шрам под коленом. Он помнит этот шрам. Когда-то он лично обрабатывал его и клеил сверху широкий пластырь. Так близко. Протяни руку и коснешься. Сяо Чжань не решается, и сам не понимает почему. Ибо всегда был смелее. Белокурый подросток, так пылко признающийся в своей симпатии, в то время, когда он сам все еще не понимал, что чувствует, а когда понял, не знал можно ли это ему.       — Чжань-гэ, прости меня.       Сяо Чжань отрывает взгляд от чужой ноги и хмурится.       — Не неси чушь, Бо-ди, я никогда тебя не винил. Ты был практически ребенком. Мы просто не справились с обстоятельствами.       — Прости меня, — упрямо повторяет Ибо, и Сяо Чжань замечает, как краснеют у него уголки глаз.       — Я же сказал, что не за что прощать.       — Прости!       Сяо Чжань смотрит какое-то время молча, а после понимает что-то для себя и кивает с коротким тихим: «Хорошо». И только после осознает, насколько им обоим это было нужно.

***

      Февраль. Конец февраля в этом году радует на редкость теплой погодой. В воздухе витает запах скорой весны и даже вечером не сильно холодно.       Ибо передает один бумажный фонарик Сяо Чжаню, второй оставляет себе. Они совсем небольшие и одинаковые, горят приятным, согревающим светом.       Сяо Чжань смотрит на Ибо. На то, как ветер треплет непослушные каштановые волосы, как в темных, почти черных, глазах дрожит отражение желто-оранжевого света фонарика. Ибо улыбается в ответ. Красивый до невозможности.       — Только не загадывай в этот раз желание для меня, загадай для себя, — с улыбкой, подначивая, говорит Сяо Чжань, но видит на лице Ибо такое сложное выражение, будто тот прямо сейчас пытается воспроизвести в своей голове доказательство теоремы Ферма, и прыскает со смеха. — Так, понятно. Ну тогда просто я в этот раз загадаю желание для тебя.       Сяо Чжань смеется и действительно загадывает, чтобы у Ибо сбылись все самые смелые его мечты. Совершенно искренне, от всей души, независимо от того, будет ли он сам рядом, Сяо Чжаню хочется, чтобы Ибо был счастлив.       Их фонари плавно поднимаются в небо, как и миллионы таких же в этот день, неся с собой искренние, сокровенные, иногда дерзкие, а порой совсем робкие заветные мечты.       — Помнишь, как мы запускали фонарики по нашей речке в деревне? — спрашивает Ибо, провожая взглядом огоньки. Уже не разобрать где чьи, все они смешались в далеком сиянии, став похожими на маленьких светлячков.       — Точно, невпопад, посреди лета, — кивает Сяо Чжань, продвигаясь через шумную и веселую толпу народа, стараясь выбраться куда-то, где тише и спокойнее. Приостанавливаясь, он делает глоток теплого чая из своего термоса и, не задумываясь, передает Ибо. Привычный с детства жест.       Они идут какое-то время чуть вдали от оживленных улиц, наслаждаясь свежим воздухом. Проходят по парку с небольшим прудом, и Сяо Чжань предлагает остановиться, чтобы немного постоять у воды. Уже не так тепло, как было еще пару часов назад, и он кутается носом в шарф Ибо. Так и не вернул его, или правильнее сказать, Ибо не взял назад. В любом случае сейчас очень приятно согреваться в объемной, теплой вязи.       Где-то вдали слышится шум и крики людей, провожающих зиму и встречающих с надеждой на лучшее новый год. Но здесь, у пруда, спокойно. Только ветер нарушает тишину, качая голые ветви. Ибо встает чуть сзади, очень близко, настолько что чувствуется дыхание, и Сяо Чжань знает, что так он молчаливо предлагает опереться о его грудь спиной, чтобы легче было стоять. По зеркальной черной глади, прямо перед ними, плывут два белых лебедя. Величественно и плавно.       — Разве они не должны были улететь до весны? — спрашивает Сяо Чжань, прослеживая глазами путь грациозных птиц. Ибо в ответ пожимает плечами.       — У нее крыло подбито.       Оба оборачиваются на незнакомый голос позади себя. Пожилой мужчина с серебром в волосах собирает упавшие ветки.       — Летать с таким крылом не может, а он с ней остается, — мужчина чуть улыбается. — Вы не думайте, местную зиму лебеди легко переносят, не мерзнут, а я подкармливаю. Да и если бы холоднее было, все равно не улетел бы он. Им потерять друг друга еще страшнее, чем умереть.       Сяо Чжань смотрит, как птицы скрываются за хвойными кустами, прячась от любопытных глаз. Замерзших пальцев, вынужденно держащихся за холодный алюминий костылей, касается, укрывая, теплая ладонь Ибо.       Мужчина прощается, а они молча стоят еще какое-то время, прежде чем идут дальше. Ибо тычет пальцем в звезды на небе, вспоминая название созвездий, а после рассказывает, что однажды на праздник весны заболел и провалялся целую неделю в постели, пока все гуляли и веселились. Сяо Чжань слушает, а потом наконец решается задать вопрос, который уже давно вертится на языке.       — Ибо, я не поехал на праздники домой потому что работой завалили так, что не продохнуть. Но ведь у тебя каникулы, — Сяо Чжань колеблется несколько долгих секунд. — Бо-ди, я не спрашивал, и ты сам не говорил, но почему ты не поехал?       Ибо ухмыляется как-то грустно, вымученно, прежде чем ответить.       — Не думаю, что мне там будут рады. Кажется, в тот момент, когда я сказал, что еду в Лоян, я резко осиротел.       Он говорит это бодро, даже со смешком, но Сяо Чжань видит, как болезненно чуть изламываются брови у переносицы, как он сглатывает и поджимает губы.       — Ибо… — Сяо Чжань пытается подобрать слова, но ему никак не удается выбрать правильные. В итоге он просто замолкает так и не договорив.       Смотрит, как Ибо опускает глаза, и ему очень хочется отмотать назад несколько минут и не задавать вопрос, об ответе на который он и сам догадывался.       — Все в порядке, Чжань-гэ, я просто вырвал баобабы, чтобы никогда больше не ранили цветок.       Сяо Чжань смотрит непонимающе, а Ибо смеется на этот раз искренне, тепло, а потом чуть приседает.       — Давай лучше запрыгивай.       Сяо Чжань вскарабкивается на спину, обнимает руками шею и устраивает голову на чужом плече. Как именно Ибо узнает о том, что он устал, Сяо Чжань так и не разгадал. Стараясь не быть ни для кого обузой, он никогда сам не озвучивает этого, всегда улыбается и идет, как ему кажется, бодро. Видимо нет.       Хочется прижиматься крепче и никогда не отпускать. Страшно снова потерять, почувствовать тот холод внутри, пустоту, будто падаешь бесконечно долго в бездонную пропасть.       — Мне жаль, что тебе пришлось повзрослеть таким способом, Бо-ди.       — Чжань-гэ, а какую книгу ты сейчас читаешь? — спрашивает Ибо, чуть поворачивая голову. — Расскажешь мне ее?       И Сяо Чжань рассказывает.

***

      Апрель.       — Я включу чайник, — бросает вполоборота Сяо Чжань и идет на кухню.       Ибо остается в комнате. За все это время он всего второй раз дома у Сяо Чжаня, и первый можно даже не считать: они тогда просто заскочили за забытым портмоне.       Квартира совсем небольшая. У стены темно-серый диван, у окна стол, зона для сна огорожена книжным стеллажом. Ибо проводит пальцами по переплетам, бегло читая названия некоторых книг, заходит в импровизированную спальню и аккуратно садится на кровать. Не может удержаться, чтоб не взять в руки подушку, не обнять и не вдохнуть запах, который она в себе хранит. Она пахнет точно так же, как пахли подушки в комнате Сяо Чжаня в деревне. Им. Самый родной, самый нужный на свете аромат от которого внутри все ярче распускается цветок. Каждый лепесток — бережно хранимое воспоминание, каждый царапающий шип — память о потере. Ибо обнимает подушку, зарывается в нее носом. Оглядывается вокруг. На прикроватном столике подаренный им ночник с мальчиком и лисенком. Рядом блокнот с записями и ручка с изгрызанным колпачком. Сяо Чжань так и не избавился от этой привычки.       — Чайник вскипел. Еще я нашел у себя медовые шарики и, кажется, засахаренный корень лотоса, но это не точно.       Ибо так и сидит, застыв изваянием на кровати, сжимая в руках подушку.       — Бо-ди?       — Я тебя люблю.       Вот так просто, откровением души, совершенно не романтично и, наверное, не в подходящий момент, самые важные, самые искренние слова лепестками слетают с губ, и ни за что на свете Ибо не забрал бы их обратно.       Он смотрит на Сяо Чжаня, который вдруг замирает, испуганно таращась на него своими огромными глазами, словно олененок, пойманный в свет фар.       Ибо откладывает подушку, встает, подходит ближе, смотрит в самые красивые на свете глаза, цвета темного янтаря, чуть красные. У Сяо Чжаня часто так. И веки, как крылья птицы. Идеальные. Разве было когда-то в его в жизни что-то дороже этих глаз?       — Я тебя люблю, — повторяет Ибо, сам безумно нуждающийся в том, чтобы эти слова наконец звучали, чтобы и Сяо Чжань их слышал.       На большее он не решается, помнит с пятнадцати лет, как это больно касаться губ, что остаются безответными, как гадко требовать то, что не отдают добровольно.       — Ты уверен? — спрашивает Сяо Чжань на грани слышимости и пятится назад. Отходит в ту часть комнаты, которая служит ему гостиной, и неловко садится на диван, прислоняя костыли к спинке.       Сяо Чжань выше Ибо и на шесть лет старше, но сейчас почему-то кажется, что все наоборот. Самая яркая, светлая, добрая улыбка выглядит совершенно неловкой и вымученной, просящей разрешение на свое существование, и это ощущается таким неправильным.       — Вдруг это никакая не любовь, а просто, — Сяо Чжань опускает глаза, и Ибо замечает пальцы, беспомощно скребущие по обшивке дивана. — Вдруг это что-то вроде больной привязанности, сформировавшейся в детстве, когда я был бесконечно одинок. Настолько, что готов был дружить с ребенком, а ты отчаянно нуждался хотя бы в одном относительно взрослом человеке, который бы с тобой говорил и слушал тебя, — Сяо Чжань произносит это, утвердительно кивая и хмыкая сам себе. Привычка, которая с детства казалась Ван Ибо милейшей, сейчас подталкивает в пропасть. — А теперь это что-то вроде незакрытого гештальта. Что будет, когда мы его закроем, Бо-ди?       Ибо теряется, чувствуя, как грудь пронзает тупая боль, наполняя едкой, жгучей горечью. Гештальт? Это то, что чувствует к нему Сяо Чжань? Незаконченное дело? Не удерживается, делает шаг назад в неосознанной попытке сбежать, сделать вид, что не слышал, и в этот момент видит, как Сяо Чжань поднимает глаза.       На дне карих океанов плещется страх. Не уверенность в сказанном, не смирение и прощание. Страх. Тонкие, хрупкие пальцы продолжают терзать темно-серый велюр, изламываясь при этом так сильно и неестественно, что это должно быть почти больно. «Никогда не надо слушать, что говорят цветы» – фраза из той самой книги всплывает в голове ассоциативно, неосознанно. Слишком часто Ибо ее перечитывал. «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». Ибо знает Сяо Чжаня слишком долго, чтобы не заметить, чтобы не ухватиться за эту надежду.       — В ком ты не уверен, Чжань-гэ? — спрашивает Ибо и чувствует, как по спине противно поднимается холодом, крадется к загривку, скручиваясь у шеи в ожидании ответа. — Если в себе, если ты не уверен в том, что чувствуешь ко мне или наоборот уверен, и это не то, что испытываю к тебе я, то я приму это. Только мне нужно знать.       — Я не помню когда и не помню как, — Сяо Чжань начинает говорить очень тихо, так что приходится прислушиваться. — Я на самом деле не знаю в какой момент и можно ли, вообще, правильно разделить чувства: разграничить заботу, дружбу, любовь. Не спутав, не ошибившись. И я действительно думаю, что нас привязали друг к другу обстоятельства. Отношения ведь возникают обычно не так, Ибо. И я не знаю правильная это любовь или нет, наверное все-таки нет, совершенно неправильная, но правда в том, что другой у меня не было, и за эти несколько лет я не захотел, чтобы была. Только мне страшно привязать тебя к себе, лишив выбора, не дать разобраться в собственных чувствах, эгоистично манипулируя воспоминаниями.       Ибо подходит ближе, опускается на колени, чтобы быть с Сяо Чжанем на одном уровне и берет его тонкие руки с холодными пальцами в свои.       — Бо-ди, на самом деле мне просто очень страшно, потому что я знаю, каково это терять тебя. Когда я вечером закрывал глаза, мне казалось, я чувствую, как ты гладишь меня по спине, как пальцами осторожно перебираешь мои волосы. Казалось, я ощущаю твои поцелуи на моей коже. И ночью, во сне, ты снова был рядом. Иногда мне казалось, что я слышу твой смех и тихое «чжань-гэ», и тогда я думал, что схожу с ума. Когда я читал очередную книгу, представлял, как можно ее обсудить с тобой, даже если тебе не понравится, даже если будем спорить. Это так эгоистично, но никто, кроме тебя не знает, когда я устаю, и я не хочу, чтобы знали, потому что они не ты. Никто так не смеется над моими шутками, никто так, как ты, не знает от чего я улыбаюсь и от чего грущу, и ничью больше душу в этом мире я не смогу назвать родной. Потому что и я ничью больше не хочу узнавать так близко. Я пытался забыть, я так старался вытравить из памяти. Не тебя, нет. Нас. Потому что было слишком больно, это, правда, очень больно, Бо-ди. Просыпаешься утром, и снова трудно дышать. Но ничего не вышло. Поэтому если окажется, что для тебя это не так серьезно, если ты просто относишься ко мне с теплом, просто ко мне привык…       — Я не пытался, — Ибо перебивает, все еще отчаянно цепляясь за любимые руки, бестолково разглаживая скованные пальцы, потому что то, что говорит Сяо Чжань намного больше того, что Ибо может выдержать. — Я не пытался тебя забыть, я боялся этого: забыть хоть что-то. Боялся однажды не вспомнить, как звучит твой смех, или какого оттенка твои глаза, когда светит солнце. Я смотрел ночью на звезды и думал, что если хотя бы иногда в тот же самый момент, когда на них смотрю я, где-то на них смотришь и ты, это уже больше того, что я заслуживаю, — Ибо замолкает и закрывает глаза прежде, чем продолжить. — Знаешь, когда мы окончательно теряем дорогих нам людей, Чжань-гэ? Когда больше не ощущаем боли от их потери. Я берег в себе эту боль, боялся лишиться ее, теряя то единственное, что еще связывало меня с тобой. И мне все равно, как и когда, мне все равно правильная это любовь или нет, потому что… Потому что я люблю тебя сейчас, и это для меня ощущается самым правильным и единственным настоящим на свете. И я…       Из груди Ибо вырывается какой-то животный рык, и он утыкается лицом в руки Сяо Чжаня, не в силах продолжать. Глаза щиплет, и за это стыдно, потому что ему уже не шесть. Хочется так много сказать, вытравить из головы Сяо Чжаня все сомнения, но он не может. Ненавидит себя за то, что не знает, как правильно донести, что не умеет в слова то, что чувствует. Просто надеется, что его поймут, что увидят, как много, как искренне и как сильно.       Волос касаются губы, нежными поцелуями покрывая макушку, и Ибо боится пошевелиться. Сяо Чжань сам приподнимает его голову и несмело тянется к щеке. Гладит нежно, и Ибо жмется, закрывая глаза, подставляясь ласке, безумно боясь разгадать в этом жесте лишь горькое сожаление и лебединую песню по прошлому. Ластится к ладони, как котенок к рукам своего хозяина, боясь потерять.       Сяо Чжань аккуратно проводит подрагивающими пальцами по линии брови, очерчивает скулы, а Ибо забывает, как дышать. Несмело тянется вперед и встречается с приоткрытыми на вдохе губами. Касается нежно-нежно, выпрашивая разрешения, и получает его. По его собственным губам скользит мягкий влажный язык, и Ибо кажется, что в то же мгновение сердце в груди перестает стучать, замирает, сжимаясь, не готовое удержать в себе столько любви. Во рту вкус чужой слюны, смешанной с собственной, и Ибо готов поклясться на чем угодно, что слаще этого нет ничего на свете.       Сяо Чжань до одури нежен, Ибо плавится от его прикосновений и сгорает, когда касается сам. Зарывается пальцами в густые волосы, оглаживает плечи. Смелея, ныряет ладонями под растянутую футболку, гладит талию, спину, грудь. Дотрагивается до затвердевших сосков, чувствует пальцами волоски вокруг ореолов и ловит губами стон. Целует родинку под губой, еще одну на линии челюсти и возле носа. Собирает их, как капельки росы в оазисе пустыни. Смотрит преданно, с обожанием. И любит. Бесконечно, пламенно, искренне.       Сяо Чжань отстраняется, смотрит поплывшими взглядом немного смущенно куда-то за стеллаж, и Ван Ибо требуется несколько долгих секунд, прежде чем до него доходит. Жар внутри становится нестерпимым, а внизу живота скручивает тягучим узлом.       Сяо Чжань под ним тяжело дышит, позволяя стянуть с себя футболку. Ибо смотрит завороженно на стройное тело, на смуглую гладкую кожу, на темные крупные ореолы сосков. Целует каждый, всасывает, лижет. Прикасается губами к выступающим ключицам. Прокладывает влажную дорожку к низу живота, покрывает поцелуями бедра, колени. Сяо Чжань в его руках разгоряченный, дрожащий от ласк. Ибо почти физически ощущает, как болит и горит собственная душа, и в то же время как ей невыносимо хорошо. Снова поднимается к губам, они уже опухли и потеряли контур от поцелуев, но Ибо припадает вновь. Не может не. Вылизывет языком, совсем немного прихватывает зубами, оттягивает, выпивает стон.       У Сяо Чжаня взгляд совершенно расфокусированный, влажный. Глаза полумесяцы и веки, как крылья птицы. Красивый, до невозможности красивый, настолько, что плакать хочется, и весь его. Только его. От этой мысли дыхание перехватывает. Сяо Чжань тянет футболку Ибо наверх, помогая снять, сам расстегивает ремень на чужих джинсах и просовывает ладонь под белье. Ибо едва не скулит, когда его стоящий колом член ласкают тонкие пальцы, дразнят уздечку, гладят головку. Мало, слишко мало. Ибо подцепляет пальцами пояс штанов Сяо Чжаня и медленно стягивает их вместе с боксерами. Сам весь дрожит от возбуждения.       Он должен быть уверенным, сильным, но не получается, умирает от одной мысли, что ему можно. Что позволено смотреть и касаться. Сяо Чжань идеален от макушки до кончиков пальцев на ногах. Хочется зацеловать его всего. Ибо наклоняется и глубоко вдыхает запах в паховой складке, немного прикусывает нежную кожу, пока ладонями гладит податливое тело под собой. Он нетерпеливо стаскивает с себя оставшуюся одежду и подается бедрами вперед, так чтобы их члены соприкасались. Трется, вжимается, не переставая осыпать поцелуями куда только может дотянуться. Сяо Чжань трется в ответ, прижимает Ибо к себе.       — Чжань-гэ — выдыхает одними губами снова и снова, как молитву. — Чжань-гэ…       Берет в руку оба их возбуждения, обхватывает ладонью и начинает дрочить. Так долго сдерживаемое желание наконец прорывается, как безудержный поток. Сяо Чжань под ним заходится всхлипами, толкается навстречу. Такой распаленный, заласканный, бесконечно любимый. Ибо столько времени мечтал об этом, неизменно представляя под собой только этого единственного человека. Самого дорогого, желанного. Он прикасается своим лбом к его и продолжает двигать рукой, пока Сяо Чжань впивается короткими ногтями ему в спину.       Когда возбуждение достигает пика, Сяо Чжань кончает, запрокидывая голову назад, беззащитно обнажая шею, и его распухшие красные губы распахиваются в долгом протяжном стоне. Ибо ловит этот стон губами, доводит себя перепачканной в сперме Сяо Чжаня рукой и кончает следом, ощущая, как волна неконтролируемой дрожи прошибает все тело.       Снова целует. В распахнутые в сбитом дыхании губы, в прикрытые с подрагивающими ресницами глаза. Красивый. До чего же красивый. Любуется, снова целует в губы, раскрасневшиеся щеки, кончик носа и наконец заставляет себя оторваться, чтобы сходить в ванну за мокрым полотенцем. По пути замечает костыли, оставленные у дивана и предусмотрительно относит их к кровати, на случай если Сяо Чжаню ночью нужно будет встать.       Сяо Чжань засыпает первым. Разомленный, изнеженный, заласканный. Ибо еще долго смотрит на него в полумраке, нежно гладя по волосам, все еще не в силах успокоить собственное заходящееся сердце.       Просыпается Ибо от лучей мягкого утреннего солнца, заглядывающего в незашторенное окно. Свет ощущается даже через закрытые веки. Настойчиво проникает красно-оранжевыми пятнами под них. Ибо потягивается сладко, лениво, и открывает глаза. Сяо Чжань лежит рядом и все еще крепко спит. До щемящего сердца милый. Сухие губы чуть приоткрыты и невыносимо хочется прикоснуться к ним своими. Обнять такого теплого, заспанного, поцелуями прогнать дрему с его глаз, а потом взять прямо так, полусонного. Вместо этого Ибо аккуратно убирает прядь с его глаз, целует невесомо в висок, встает и тихонько задергивает шторы, чтобы не потревожить сон.       Делает себе кофе и смотрит на просыпающуюся природу за окном. Солнце, еще невысоко поднявшееся над горизонтом, освещает город приветливыми лучами, окрашивая свежий утренний воздух в сиренево-розоватый цвет. Ибо смотрит на дерево под окном, кажется это яблоня. Маленькие белые соцветия поблескивают капельками утренней росы. Вспоминает, что когда-то они с Сяо Чжанем хотели встретиться именно весной. Оба любили это время года и обязательно хотели, чтобы вместе.       А еще Сяо Чжань собирался показать, как цветет их дерево в деревне. Они почему-то так и не узнали, как оно называлось. Или Сяо Чжань потом узнал? Ибо вспоминает крупные листья, а Сяо Чжань говорил, что цветы фиолетовые. Вбивает описание в поисковик на телефоне и долго роется на ботанических форумах, когда находит, смеется. Название совсем не романтичное, как он ожидал. Зато дерево и правда красиво в период цветения. Ибо листает фотографии, крона на них кажется почти фэнтезийной, сказочной, созданной из сотни волшебных сиреневый колокольчиков.       — Доброе утро! — Сяо Чжань входит в кухню, а у Ибо в груди расцветает с новой силой собственный цветок. Какой же он родной. В растянутой футболке, оголяющей одно плечо, с взъерошенными волосами, припухшими ото сна глазами, даже «слезки» в уголках выглядят невероятно милыми.       Не поцеловать, не обнять — невозможно. Ибо прижимает Сяо Чжаня к себе, пока тот мурчит что-то неразборчивое про душ.       — Все-все, отпускаю, — сдается Ибо, напоследок чмокнув в висок. — Иди в свой душ, завтракаем и поедем.       — Куда поедем? — Сяо Чжань удивленно приподнимает бровь.       — Сначала за двумя зубными щетками: одну для меня здесь и вторую для тебя у меня дома. А то я сегодня чистил зубы пальцем, опыт так себе. А потом в одно место, которое я только что нашел в интернете.       Сяо Чжань смотрит заинтересованно, а потом коротко смеется и качает головой:       — Знаешь, Бо-ди, все-таки нашему разуму иногда нужно гораздо больше времени, чтобы принять то, что уже давно известно нашему сердцу.

***

      — Чжань-гэ, закрой глаза, — просит Ибо, когда они сходят с поезда. — Просто закрой, ладно? И не открывай, пока я не скажу. Не бойся, я не дам тебе упасть.       — Я знаю, — Сяо Чжань послушно прикрывает веки и идет придерживаемый и направляемый Ибо.       — Открывай.       Сяо Чжань распахивает глаза, и Ибо видит, как они расширяются от удивления. Целый цветущий сад точно таких же деревьев, как то, под которым они первый раз встретились. Фиолетовое море, раскинувшееся перед глазами. Сяо Чжань смотрит, замерев, и не говорит ни слова, но в глазах плещется что-то такое детское, восторженное, что в очередной раз заставляет сердце Ибо плавиться от переполняющей его любви и нежности.       — Помнишь мы хотели встретиться весной? — чуть смущенно говорит Ибо. — Теперь я знаю, как оно цветет. Ты был прав, безумно красиво.       Сяо Чжань разворачивается и улыбается так, что затмевает собой красоту природы.       «Поди взгляни еще раз на розы. Ты поймешь, что твоя роза — единственная в мире», — вспоминаются слова лиса маленькому принцу.       — Бо-ди, если я отпущу их и сделаю шаг к тебе, — повторяет Сяо Чжань собственный вопрос, заданный два года назад, смотря на свои костыли. — Ты протянешь мне руку?       — Всегда.       Сяо Чжань держится за плечи Ибо, как и тогда, словно за единственную в жизни опору, но Ибо знает, что на самом деле — это Сяо Чжань тот самый стержень, на котором держится весь его, Ибо, мир. С детства и навсегда, все самые заветные желания были и будут связаны только с ним. И когда падает звезда, и когда свечи на торте, и когда фонарик в небо или по воде.

***

P. S. Если вам интересно, что это было за дерево, которое Сяо Чжань и Ибо называли «своим», то это павловния войлочная. История бабушки про бинтование ног взята из автобиографического романа Юн Чжан — «Дикие Лебеди». Все второстепенные персонажи умышленно лишены имен, подробных описаний и собственных историй. В работе используются цитаты из книги «Маленький Принц» Экзюпери. Название фанфика является отсылкой к песне Ким Джонхена «Before Our Spring».