Миледи.

      Столько всего ещё нужно сделать: помочь маме со стиркой, заняться птицами, наконец отнести отцу обед в мастерскую и, разумеется, Оскара рядом нет. Сначала ей казалось, что он просто отлынивает, но вскоре Бриджит поняла, что это не так. Брат трудится, но не для семьи. Сестра вообще не понимала, для чего или кого он это делает. Ей в принципе было бы всё равно, даже если бы он и правда спал где-то вместо работы, но… С каждым разом мальчик приходит всё в более плохом состоянии и настроении. Он ушёл улыбчивым и бодрым, но сейчас его лицо угрюмо, спина сгорблена как от тяжёлого труда, а руки скребут ногтями по коже от тревоги. Оскар не в порядке и с этим нужно что-то делать. — Братец? — Бриджит! — Он даже улыбается ей, вскинув руки вперёд так, словно готов обнять, но это длится лишь секунды прежде, чем жест исчезнет. — Вот ты где, а я ведь везде искал тебя. — Странный… Где же ещё мне быть? Ты же знаешь, я не прекращу работу, пока матушка или батюшка этого не разрешат… — Девочка даже сейчас отвлекалась на брата нехотя, , больше внимания уделяя пяльцам. — Но где был ты? — В месте, которое куда как интереснее этого… У фрау Диамант. — Мальчик говорит это с вызовом, вот такой он смелый, особый, как ему стоит всем завидовать. — А твоя сестра не дала мне умереть с голоду, вот уж что точно полезно, пусть и не так интересно.       Даже собственные дети порой пугаются Бëрнхарда. Плечистый мужчина просто огромен из-за своего роста и косматой черной бороды, вьющейся в разные стороны. В своей рабочей одежде он больше похож на лесника или дровосека, нежели на хранителя кладбища. Сейчас, из-под нахмуренных густых бровей почти не видно вечно сощуренные от солнца серые глаза, хотя «Папа-медведь» уже прошёл гремящей походкой достаточно близко и даже наклонил крепкую голову. — И почему ты снова был там, Оскар, хотя я запретил тебе? — Отец, я… — Громче, сын. Я хочу чётко и ясно услышать, почему ты снова оставляешь Бриджит работать одну, а сам идëшь к колдунье. Я бы больше обрадовался, если бы ты играл с мальчишками. — Даже если я обучусь колдовству, отец?       Бëрнхард хмурится только больше с тихим рычанием, после которого ему приходится кашлянуть, наблюдая за постепенным уменьшением фигуры Оскара от каждого звука. — Я, понял… Отец… — Надеюсь. Теперь наверстай упущенное время — почисти коней и стойла. Потом помоги сестре и матери собрать бельё и перебрать травы. — Да, отец… — Мальчик закатывает глаза, уже разворачиваясь, чтобы идти, когда последнее условие родителя больно врезается между лопатками, заставляя вжать шею. — И последнее… Никакого ужина для тебя сегодня. Надеюсь, это станет для тебя правильным уроком. Теперь иди.       Бриджит наблюдает за ними даже слишком внимательно, громко ойкнув, стоит иголке кольнуть палец. Конечно же пяльца пришлось отложить, чтобы даже капля крови не могла бы испортить рисунок. Однако, теперь ей нечего делать. — Отец? — Да? — Ты злишься на фрау Диамант из-за гера Гирша… То… Как она… Воскресила его? — Подняла, дитя, не путай. — Мужчина садится рядом, даже не ощущая, что скамья под ним прогибается. — Наш Господь Бог создал человека и дал ему душу, чтобы оболочка жила… Когда время человека приходит, Бог забирает душу на Великий Суд, ты же это помнишь? — Да, отец. — И ты должно быть помнишь, что человеку так и не было дано право создавать жизнь… Женщина может создать оболочку, но если Бог не даст ребёнку души, то плод будет мёртвым… Увы, так было и с нами. Время просто ещё не пришло.       Девочка кивает, отвечая отцу пониманием, сама же оглядывается на палец. Есть странная гипнотическая сила в том, как на мелкой ране скапливается кровь. Совсем мелкие частички собираются в одну не слишком большую каплю. Боль… Словно бы растёт, как деревья в заброшенном поле. — Как умная женщина, ты понимаешь, что тем более Бог не давал человеку права возвращать жизнь в мёртвое тело, лишь сын Божий, Иисус Христос был способен на это, потому его деяние называлось чудом, что более никому не было дано такой силы. Теперь скажи мне, разве фрау Диамант может быть дочерью Божией? Если она была зачата как каждый из нас, рождена и выращена? Нет, не может. К тому же в самого Бога она не верит. Она пытается занять его место и вот что поистине скверно. — Но… Когда человек умирает, это же так печально… — Кровь запеклась на пальце, но ещё не до конца. Только высохла в липкую плëнку, стоит тронуть и она сотрётся. Нужно подождать ещё немного. — Да. Это одно из самых больших страданий в жизни — проводы умершего близкого человека. — А фрау Диамант сделала так, чтобы гер Гирш прожил ещё… Разве это не хорошо, когда никому не приходится горевать? — Какое-то горе необходимо. Люди должны умирать, так же, как и всё в мире. Жизнь на земле конечна, так задумал сам Бог. На земле мы лишь проходим испытание, хорошие мы люди или не очень… Когда ты благочестив… — То попадаешь в Рай. — В другую, вечную жизнь… Если же ты будешь жить вечно… Что же такое будет, Бриджит? — Ты будешь вечно здесь, вечно проходить испытание за испытанием… — Но это ведь очень злит людей. — Чем больше испытаний, тем хуже человек их проходит? — Верно, потому как он не получает вознаграждение за свои труды или же наказание за свои преступления. Бесконечность может свести с ума или лишить всякого желания продолжать. Ни слëз, ни радости… — Ни любви. — Теперь ты понимаешь, чем плоха эта колдунья. Я не был бы зол на неё, если бы она занималась своим колдовством одна. Я бы сочувствовал ей, ведь кто-то осквернил её душу, раз она обратилась к дьяволу… Но она втягивает в это детей. — Мужчина и вовсе затихает, когда девочка возвращается к вышивке. Наблюдает за её аккуратными движениями так, словно нет ничего важнее них прямо сейчас. Игла с ниткой ловко проделывает на ткани стежок за стежком. Раз-два, раз-два, раз-два… Даже забавно, как легко это у неё получается, хотя не так давно поранила палец. Ошибки бывают даже, когда уже давно занимаешься делом. — Ты всё время вышиваешь… — Не всё. Иногда мне нужно шить или вязать, ткать тоже… Просто ты это редко видишь. А вышиваю я всегда, когда свободна, но тогда и ты свободен. Вот тебе и кажется, что я вышиваю всё время… — Ты такая умница, Бри… Можешь пообещать мне кое-что?       Девочка оглядывается на него, слегка вздрагивает от того, насколько серьезным стал вновь отец. Казалось, нежность в нëм — это скорее что-то странное, ошибочное. Что-то, что он просто недоглядел. — Да, что такое отец? — Не оставляй брата, когда все отвернутся от него.       Она ещё долго думала над этим, вспоминала многие дни после и всё никак не могла поверить, что отец сказал «когда». Как бы ни старалась, а принять это не получалось, потому как она понимала значение этого слова. И оно ей совсем не нравилось.       Зимний отдых давно прошёл, но летние хлопоты ещё не наступили. Весна тем и замечательна, что природа уже не спит, но человек всё ещё может выделить время на созерцание прекрасного мира вокруг. Брат уходил ещё до рассвета, но возвращался где-то к завтраку и всегда удрученный. Злой. Он не хотел есть, только иногда пил воду, но не больше. Бриджит смотрела как он худеет, как от вечно хмурой походки горбится его спина… Разумеется, долго наблюдать за подобным и ничего не предпринять — не в её нравах.       Через мост перейти было страшно. Нет, его только недавно построили, он пах свежей древесиной и уже выдержал проверку половодием, когда по нему прошёл проезжий купец с гружеными ослами. Одним словом, не в постройке дело и оно понятно. Картина представала жуткая: холодно, до рассвета ещё чуть больше часа, потому темнота скрывает почти всегда. Вокруг тишина, только может кто раньше встал, уже чуть шумя в своём дворе. Брат идёт впереди, его фигура кажется тенью, не оглядывается, но наверняка знает, что сестра идёт за ним. Потому что она и не думала скрываться, не хотелось бы идти, если бы ему было бы противно. Лишь бы не отстать от него в потëмках. — Оскар? — Ну что? — Ты не замёрз? — Когда я стану волшебником, мне не будет холодно. — Это… — Девочка немного морщит нос от очередного упоминания колдовства. Неужели, Оскар о другом думать разучился? — Это, конечно, хорошо, братец, но это будет потом, а сейчас? Разве сейчас ты не замёрз? — Ах, сейчас… Да, сейчас немного… Немного холодно, ты права. — И он начал ëжиться, иногда дышать на руки, ведь утренний мороз наконец-то добрался до его разума. Тогда Беатрис смогла догнать его и укрыть частью старого плаща. Оскар посмотрел на неё недовольно, но лишь пока не согрелся, после расслабляя лицо. — И почему ты такая тëплая? — Это ты холодный.       Оскару пришлось остановиться, чтобы они могли хотя бы немного согреться. Так странно, словно им тут и не место, хотя это же всё ещё Бенсхайм. Наверное, всё дело и впрямь в доме на холме. Слишком большой для их деревни. Слишком одинокий и слишком странный. Хозяева вернулись несколько лет назад, но строение от этого не стало более живым. По правде, когда оно было запущенным, и то казалось дружелюбнее. — Пойдём домой? Скоро солнце взойдет… — Именно. Я должен быть там, она сказала мне, что я всегда должен приходить с рассветом.       Бриджит вздыхает, когда брат снова отрывается от неё и устремляется выше, не оглядываясь. Звать его она не стала. Он всё равно не пойдёт за ней. Однако, в таком случае, она сама пойдёт за ним.       Подниматься по холму немного сложно, видно, что по этой тропе ходит разве что сам Оскар, единственные следы — его. Сама дорожка узкая и представляет собой хорошо притоптанную молодую траву. Пары дней без прогулок хватит, чтобы она исчезла. От росы всё скользит, к тому же почва ещё не отвердела после снега. Кажется, стало ещё темнее и вот, кроме тропинки, уже ничего и не существует. В домах позади раздался детский плач, так внезапно и так громко в общей тишине, что девочка даже испугалась. Потом только вспомнила, что это наверное у кого-то из Гиршей. Поднялся лай собак, от их шума растревожились коровы и овцы. Один всплеск звука и вот уже деревня просыпается. Паникующе кричит петух, уверенный, что без него солнце не взойдёт и ночь останется навечно. Теперь другое, третий, ещё два. Почему-то теперь идти уже не так страшно, словно вся деревня идёт вместе с ними.       Ограды у дома нет в том плане, что здесь не стоит плетня или дощатого забора, даже земляной насыпи нет, зато вокруг практически стеной растут колючие кусты роз с неестественно большими, раскрытыми цветами. Для такого пышного цветения ещё слишком рано, к тому же, красный тоже слишком яркий. Розы похожи по цвету на кровь, но уже вытекшую из раны, немного тёмную от того, как жизнь медленно покидает её, заставляя густеть, а эти бутоны похожи на свежую, словно бы ещё немного и они сами начнут стучать как чужие сердца. Через кусты можно пройти в одном месте и то, если его не знать, то можно было бы и не найти.       Здесь сад. И звуки деревни здесь исчезают, нет даже и малейшего намëка на весь тот шум снаружи. Оскар не подходит к крыльцу, хотя к нему вымощена уже настоящая ровная дорожка. Он идёт чуть в сторону и забирается в свплетенную низенькую беседку, вроде шалаша из веток особенно больших кустов. Под ними сухо и почти не дует ветер. На самом деле, Бриджит только заметила, что в саду ветра вообще нет, а то что ей им казалось — ничего больше, чем их усталое дыхание.       Брюнетка не слышала, как дочь Ведьмы вышла к ним: дверь не скрипнула, не было шагов. Но девочка подошла со стороны дома, держа большую в сравнении с ней книгу. Наконец, она улыбается и садится к ним, буквально заставляя отступить. Оскар улыбается ей в ответ, но не его сестра. Скорее, она удивлена тому, что человек и правда может быть полностью белым, как снег. Другие дети говорили о Уайт, но дочь могильщика им не верила. Не бывает такого, чтобы природа не дала хотя бы капли краски живому существу. Хотя бы в глазах, но даже в них зрачки были блекло-серыми. Если бы Бриджит спросили теперь, как выглядит слово «бездушный», она бы указала на Уайт. Даже когда она мило улыбается им, всё равно не кажется живой: — Наконец-то он привёл тебя. Мне так скучно с этим мальчишкой, ты же согласна? Они совсем не умеют играть интересно.       Брюнетка смотрит на неё очень долго, пытается понять, что конкретно в лице собеседницы не так и почему она так пугает, но ответа не находит. Всё правильно. Возможно, слишком правильно. Уайт садится к ним и улыбается ярче, протягивая руки. — Ох! У тебя такие красивые волосы… Вьются и тёмные-тëмные… — Когда девочка оказывается достаточно близко, даже полумрак шалаша больше не скрывает её кристалла. — Пф, и чего, у меня такие же. — Оскар скрещивает руки, боязливо оглядываясь, но блондинка его полностью игнорирует, больше восхищаясь косой новой знакомой, чуть ли не задыхаясь от счастья. — Как ты держишь их такими чистыми? Тут же столько пыли и грязи вокруг… — Г… Глина… Немного волосы натираешь и, когда счищаешь потом… Волосы вот такие… — Глина! Надо же!.. Только подумать, а казалось, что от неё будет грязнее… Слушай, а у тебя есть куклы? — Были… — Ох… — Выражение печали у неё тоже получается не слишком хорошо, как и прочее. Вернее, так огорчение и должно выглядеть: печальный взгляд, опущенные уголки рта, сведенные брови, но Бриджит отлично понимает, что Уайт не грустно. Она вообще ничего сейчас не чувствует. Не человек, вот и не умеет. — Что же случилось? Неужели, он их сломал? — Нет, я просто их разобрала… Я ведь выросла, они мне больше не нужны, а своим детям я сделаю новые, не это же старье им дарить.       А вот возмущение у неё настоящее. Не только мимика, всё её тело напрягается, пока сама ведьмина дочь берет человека за руку. — Какие ещё дети? — Будущие. Ещё пару лет и отец с матушкой начнут меня сватать. — Какой кошмар. — Ничего и не кошмар, все так делают, мне даже немного поздно, конечно… — Нет-нет-нет! — Теперь белоснежное лицо краснеет от гнева, а серые глаза всё темнееют и темнееют, словно сейчас из них пойдут слёзы. — Ну какая свадьба, это же для взрослых. — Ну как же ты не понимаешь, я и есть взрослая. — До чего вы быстро взрослеете… Так совсем не интересно, не успеешь вдоволь поиграть с вами, а вы уже детей заводите. Нет, это не годится… Слушай… Приходи к нам, а? Ну?.. Мне тут одной так плохо… — Но я же был с тобой, разве нет? — Мальчишка!.. Разве ты понимаешь? Нет… Тебе бы лишь бы у мамы учиться, плевать ты на меня хотел…       Теперь Уайт и впрямь плачет и Бриджит вдруг стало её так жаль. Как маленького ребенка, хотя они и казались ровесницами. Так странно. Словно она и впрямь говорила с младенцем. Может, девочка просто родилась такой? Ну, с неправильным разумом. Наверное, поэтому Диамант её и прячет, чтобы её не обижали. О, если она расскажет об этом отцу, он не будет так злиться. Он поймёт. — Хорошо, я буду, только, пожалуйста, не плачь… — И замуж не выйдешь? — Пока что нет… — Тогда я не буду плакать… Пока что. Договорились? — Договорились.