Миледи.

      Бриджит не знает, что делать. Всё замерло. На секунду ей показалось, что её собственное сердце тоже не бьётся, нет и дыхания. Звуков нет, даже звона в ушах, какой бывает в тишине после сильного шума. Слишком страшно, чтобы что-то говорить и тем более делать.       Уайт улыбается ей и протягивает руку через маленькое оконце в комнату, наконец уже привычно щурится и наклоняется ближе: — Он обидел тебя. Снова. Сколько я за вами смотрю, он то и дело тебя обижает. Тяжело, наверное. — Уйди. Прошу. — Брюнетка хмурится и только чувствует, что снова хочет плакать. Только справилась со слезами и вот уже снова. Так не хочется, чтобы её хоть кто-то видел плачущей, а в особенности дочь Диамант. — Мне плохо… — Поэтому и не уйду. Без тебя. — Секунда и вот она уже стоит ближе, сама берёт за руки и больше не поднимает голову, словно смущаясь. — Пойдём отсюда… С видом на кладбище тебе лучше не станет. — А я вижу часовню из окна и слышу священника.       Снова тишина и человек напрягается, даже отнимает одну руку, готовясь защищаться от очередных лекций об бессмысленности религии. — И тебя это успокаивает? — Да. — Лицо расслабляется, становится улыбчивым и заражает этим выражением блондинку. — Почему? — Не знаю. Он просто всегда будет. Меня не будет, моей семьи, наших радостей, но и печалей… А Он будет всегда. Это успокаивает.       Уайт молчит какое-то время, поглаживает тонкими пальцами грубую ладонь и наклоняет голову на бок: — Я никогда не смотрела на это так. Грэй учит иначе. — Мне не нравится, как она учит. — Оно и понятно. По крайней мере, теперь я понимаю. — Ведьмочка тянет за собой, но не сильно, осторожно и едва заметно, так, что человек аккуратно шагает сам. — Очень больно и мерзко, когда у тебя выдëргивают твоё спокойствие.       Бриджит кивает и делает несколько шагов сама, стоит увереннее и уже не так её боится. С ней тоже может быть спокойно, когда рядом нет Грэй. — Но то, как меня учат — это моё спокойствие. Мы тоже всегда будем. Я и мама. — Почему ты не называешь её так чаще? — Она не любит. И она не моя мать. Она моя Старшая, это лучше, мы, не связаны кровью, мы связаны душами.       Вместе они выходят из дома и брюнетка тормозит, когда видит застывшего в шаге отца. Он несёт на плече каменный блок в мастерскую. Брови снова сурово сведены над глазами, на лбу блестит пот, ткань рубахи на спине и рукаве натянута от напряжения. Одна нога лишь немного приподнята над землёй. У него всегда такой тяжёлый топающий шаг и сейчас он напоминает больше искусное изваяние, которое может с грохотом упасть, но не падает из-за хорошего фундамента. — Постой, мне нельзя с тобой, мне нужно работать. — Бриджит поджимает губы и снова оглядывается на громадную фигуру мужчины. Кажется, что он видит её и теперь хмурится, вдыхая так, что сейчас поднимется и распушится борода. — Не бойся, Бри… И секунды не пройдёт, никто не узнает, что ты играла со мной… Разве что Грэй. Я еще не умею делать так, чтобы она ничего не понимала. — Честно? — Ты и сама видишь. — Бледная рука вновь берёт её за пальцы и Уайт смотрит с надеждой, немного даже прогибаясь вперёд, делая разницу их роста только больше. — Теперь пойдём? — Пойдём.       Блондинка резко выпрямляется с довольной улыбкой и мелко, но звонко хлопает в ладони, дальше немного попрыгивая в шаге, пока они покидают двор. Всё время щебечет, как она рада, как это всё здорово и скольким они могут заняться теперь. — О, я могу заплести твои волосы? — Ну, если ты хочешь… — И покажу свои любимые места… Хочешь посмотреть зайчат? О! Знаю-знаю! Я покажу тебе воробьев! — Что же, я воробьев не видела? — Не так близко — это точно!       Брюнетка посмеивается и вот обе они уже бегут в сторону полей, по пути отмечая как забавно замер тот или иной прохожий. Этот чихнул. На этого прыгнула кошка, а этот споткнулся. Первому отдали платок, от второго отнесли кошку подальше, а третьего усадили на лавку.       Бриджит чувствует себя уставшей и сонной, когда после всего обещанного они забираются вместе на особенно крепкий забору соседского дома. Её рука протягивается к бледной девочке, отдавая узорчатый камешек. — И что же… Ты вот так всё время играешь? — Ну… Частенько, когда не хочу, чтобы мне мешали… Знаешь… С тобой это получается лучше… Интереснее.       Человек улыбается и теперь не отпускает свободную руку, так встаёт и вместе с Уайт поднимается по холму кладбища, проходит мимо старых и новых могил. Идёт спокойно и медленно, иногда оглядываясь, чтобы проверить, не тяжело ли её спутнице. — Зачем нам сюда? — Моя очередь показывать.       Так же тихо они заходят в часовню. За кафедрой стоит священник, он замер за чтением утренней молитвы и даже глаза его сейчас не подняты к детям. Белое помещение с тёмным деревянным полом и такой же крышей. Под самым сводом круглое окошко с цветным стеклом и ликом ангела. По бокам тоже есть цветные куски, но их меньше. Приходилось менять, чтобы во время службы никто не падал в полумраке. Яркие солнечные пятна разбежались по светлым стенам. Вместе девочки садятся на скамью ближе к алтарю. — Теперь понимаешь? — Очень красиво. — И так будет красиво, когда мои внуки здесь будут. И их внуки. — Но здесь всегда можешь быть ты. — Я человек, мне нельзя быть всегда. Это неправильно.       Уайт кажется грустной, когда укладывает свою голову на плечо Бриджит. Сама закрывает глаза и зевает, продолжая всё тем же расслабленным голосом: — А представь, что тебе можно. Тебе одной из всех людей. — Тогда я отдам это маме или отцу. — Нельзя. Дано только тебе. — А как сделать, чтобы им было можно? И брату… И святому отцу, Геру Гиршу… Геру Хув… — Нельзя, как же ты не понимаешь? Только тебе можно. — Тогда я не возьму. — Брюнетка отвечает честно, но боится двинуться и сама уже зевает, прикрывая глаза в расслаблении. Сложно представить, что она могла бы быть такой же спокойной с Грэй. Даже с Оскаром. — Ты так привязана к ним? — Да. Я просто знаю, что предпочту сама умереть, но не смотреть, как они умирают. — Они не захотят смотреть, как умираешь ты. Круг какой-то. — В этом и смысл. Это — любовь человеческая. Мы любим родных, друзей… Окружающих. Вот кого ты любишь? — Грэй. — Она отвечает без колебаний и теперь обнимает девочку за руку, словно подушку. — Мне плохо, когда ей плохо. Ей радостно, а мне еще радостнее и когда она что-то получает в подарок, что её радует… Мне кажется, что подарили и мне, хотя у меня при этом ничего не появляется. Но и при её утратах я теряю то, чего у меня никогда не было. — Ты очень-очень-очень сильно её любишь. — Я люблю только её. Ещё мне нравишься ты, хотя ты человек. Люди мне… Не очень нравятся. Они злые, меня столько раз обязывались и били, знаешь? Только Грэй не знает. — И ты совсем ни с кем не дружила? — Совсем. Но ты тоже, правда? — Только с братом. Отец запрещает мне играть с мальчиками, а девочки… Я им не нравлюсь. — Почему?       Бриджит смущенно опускает взгляд и теперь перебирает в руках ткань собственного платья. Лицо медленно краснеет и с него пропадает улыбка, пока девочка рядом только наклоняется немного, чтобы вообще видеть мимику собеседницы. — Ну… Я… Я странная. И страшная. — Какая ерунда! — Я слишком высокая… И плечи слишком широкие… Голос грубый… Платья на мне не смотрятся… Мне стоило быть мальчиком. — Фи. — Уайт морщит нос демонстративно, а после обнимает подругу обеими руками, крепче прижимая к себе. — Ничего они не понимают. Ты милая… У тебя шикарные волосы, взгляд… Очень утонченное лицо. Это они все как поросята, ещё и одинаковые. — Я молчаливая… Отстраненная… И смотрю… Слишком долго. — Конечно. Они ведь не берут тебя играть, откуда тебе знать, что нужно всё время тараторить и улыбаться. — Я… Медведь. — М? — Кажется этой клички она сначала не понимает, приподнимая взгляд, но после улыбается и прижимается щекой к щеке, чуть поглаживаясь так. — Очаровательный медвежонок. Тëплый и воспитанный. А ещё очень умный. Когда ты говоришь о религии, это не звучит как глупости, скорее красиво и интересно.       Наступает молчание. Сначала Бриджит сидит совершенно неподвижно и только после Уайт понимает, что девочка мелко дрожит. Подрагивания становятся крупнее, отрывистее и на колени с громкими постукиваниями падают крупные слёзы. Брюнетка шмыгает носом и закрывает красное от смущения лицо рукавом, когда блондинка бросается её утешать и гладить, заметно паникуя и скорее даже просто пугаясь от подобного эффекта. Она же сказала о том, что ей в ней нравится! — Ой, не расстраивайся… Пожалуйста-пожалуйста, я не хотела, я думала, что тебе будет приятно и… — Мне приятно… Очень. — Снова шмыгает и теперь искренне улыбается, с трудом смотря перед собой сквозь слëзы, всё подступающие и подступающие к глазам. — Не понимаю… Почему же ты плачешь, глупенькая? — Мне так приятно, Уайт… Мне так хорошо… Мне никогда не было так хорошо… Во мне столько счастья, что оно не умещается и лезет через глаза… Столько много ты мне дала. — Нет. Я дала очень даже немного, просто ты… Ты ещё сама очень и очень маленькая. — Улыбка у неё изменилась вместе со взглядом, словно став мягче, но вместе с тем только теплее. Бриджит даже показалось, что с ней Уайт выглядит капельку старше. Взрослее. — Я привыкла, что я большая. Это все вокруг маленькие. И я, как большая и сильная, должна их защищать, ведь они совсем ещё хрупкие, слабые и… — И глупенькие. Но ты не можешь быть всё-всë время большой. Это очень утомляет, нужно отдыхать. Давай так, сегодня я тут большая. — Но ты ниже! И ты тоньше.       Брюнетка снова краснеет, ведь в ответ блондинка только смеётся ободряюще, при этом целуя всё ещё влажную от слëз щëку, наконец поднимается и уводит девочку за руку обратно в её дом. Там человек с трудом вспоминает, чем занимался до вторжения. Возвращаться к труду как-то совсем не хочется после всего, что они уже успели поделать. — Это прямо как хороший сон. — Это и будет похоже на сон. Лучше так и думай. — Почему? — Потому что сны не принято рассказывать. Иначе, если они хорошие, они не сбываются. А если плохие, то обязательно произойдут.       На это Бриджит согласно кивает, но улыбаться прекращает, неохотно отпуская белоснежную руку. В собственной ладони ещё остаётся мнимое ощущение веса, температуры, но оно быстро исчезает и оставляет с какой-то неприятной пустотой. — А… Можно.? — Можно! — Но я ещё не сказала! — Ты же спрашиваешь поиграть в другой раз, верно? Милая Бри, ты же знаешь, что я всегда рада! Это у тебя много работы, а мне почти нечего делать. Я могла бы играть и днём и ночью, но тебе же тогда будет больно и плохо. — Потому что нужно отдыхать. — Ты начинаешь понимать. — Уайт подмигивает ей, собственные глаза рефлекторно моргают и вот уже брюнетка вновь остаётся одна. Одна. Какое странное и тяжёлое слово, его тут быть не должно, ведь совсем рядом отец, скоро с реки вернётся мать и брат обязательно появится. Но она всё равно будет одна. Теперь она будет такой всё время, пока вновь не встретится с этой странной, но такой тëплой и успокаивающей девочкой. Почему-то теперь казалось, что кроме неё никто и не понимает толком мир и жизнь. Только с ней и можно поговорить обо всём, а она поймёт. Всегда.       Тело отдохнуло. Может, она не заметила, как ей дали поспать или, может, всё ей правда приснилось. Или, когда возвращаешься после остановки, ничего не считается из того, что ты делал.       Оскар практически врывается в дом где-то через полчаса и только теперь сестра понимает, что и он всё это время (или всё-таки «не время»?) стоял где-то на месте. Похоже, сам он об этом даже не догадывается, ведёт себя так же. Немного нервно, но в целом знакомо, словно он не знал ведьм и не тренировался быть как они. Только он пытался их сдержанность с мрачностью. — Бриджит, дорогая Бриджит. — Он пытается улыбаться искренне, но выражение как-то неестественно ползёт по всему лицу и совершенно портит тон его слов. — Где отец? — Он во дворе, разве ты его не видел? — Ох точно… Я так задумался. Знаешь, я говорил с Учителем, размышлять на её уровне мне пока тяжело, вот я и увлёкся. — Какой ты хвастунишка! — Она посмеивается, когда замечает, что точно поймала брата на лжи и уже не смотрит за его бурными попытками скрыть возмущение и негодование, готовое вырваться из его надутых щëк. — Так ты ещë и врунишка. Оскар, что ты как маленький? — И ничего я не вру. Учитель покажет мне чудо, какое никто из вас, девчонок, ещё не знает. Мне одному. — Ещё и зазнайка, кошмар! — Хватит обзываться, а то поколочу!       Сестра в ответ только дразнит его гримасой: высовывает язык и пародирует ягнёнка, подставив растопыренные руки к носу ребром: — Бе-бе-бе-е-е! Зазнайка-хвастунишка! — Ах, так? Я пойду к отцу и всё ему скажу. Вот увидишь. — Мальчик хмурится, скрещивает руки на груди и весь выпрямляется. — Уймитесь оба.