Миледи.

      Оскар застыл, осознавая, что произошло. Щека горит, буквально обжигая изнутри. Десна пульсирует, язык словно прорезали и привкус металла расползается по рту. Щека начала опухать, когда брат наконец догадался сплюнуть кровь вместе с обломком зуба. В голове гудит. Бриджит, кажется, начала плакать, но на него она даже не смотрит, забыла, что он есть, забыла, что с ним сделала. Цепляется за руки Учителя и практически падает перед ней, задрав голову. Верно. Просит прощения, так и стоит, но… Нет, ей не стыдно. Ей его даже не жалко. Сестра вообще о нём не думает. Впервые в жизни Бриджит забыла о нём. Получила какой-то ответ, кивнула и убежала, а он остался стоять, смотря на место, где она стояла. Оглядывается на Грэй, но та уже отвернулась от дверного проёма и вернулась к своим делам, словно ничего не произошло. — Учитель?       Женщина вздрагивает совсем мелко и медленно поворачивает к нему голову, почти что нехотя опуская взгляд. Молчит и вопросительно вскидывает голову, указывая в сторону открытой двери. — Вы обещали урок, если я справлюсь. Я ведь справился. — Да. — Когда мы приступим? — Сейчас я занята, мальчик. — Но вы обещали мне. — Он было хочет поднять тон голоса, но уже нынешняя его интонация звучит слишком дерзко и громко в пустом доме. К тому же Грэй вновь обратила на него внимание, повернув и наклонив голову, но в этот раз Оскар был готов поклясться, что всё её тело скрипит, а лицо напряжено, как если бы одно неверное движение могло скомкать спокойное и величественное выражение в гримассу гнева или отвращения. — Я… Я… Я-я-я име-мею ввиду… Пожалуйста? — Я не сказала «нет». Я сказала «не сейчас». — Но когда? — Я скажу, когда будет время, иди. — Но- — Иди, сын Адама. — И её голос зазвенел в общей тишине, как первый удар колокола с пожарной башни, когда все ещë спят. — Твоя сестра уже почти дома, тебе тоже стоит быть там, если ты хочешь увидеть, как именно действуют мои чары. Иди и не испытывай моё терпение, у меня ещë много дел.       Оскар открывает рот, но закрывает почти сразу и под внимательным взглядом женщины пятится к двери, бережно закрывая ту за собой. В итоге бежит без оглядки, пока не вбегает в двор дома. Но здесь тихо. Никого. Тогда он заходит в дом и встречается взглядом с отцом. Сейчас он будет ругаться, снова отпишет ему розг и остаётся только надеяться, что сестра разделит его несчастье, но Бриджит кажется спокойной, пусть глаза у неё и заплаканные, а лицо красное от бега. Отец молчит, из-за бороды и густых бровей не совсем понятно, что именно выражает его лицо, но по взгляду удаётся узнать улыбку и мальчик выдыхает. — Ты сегодня рано встал, я боялся, что ты опять проспишь весь день. Молодец. Садись к столу.       Это всё похоже на странный сон и брат продвигается осторожно, оглядываясь на подошедшую мать, но та только ставит перед ним тарелку с горячей кашей. Наконец-то накрывает себе и садится. Отец читает молитву и женщины вторят ему, но сын молчит. Что Грэй сделала? Сделала ли вообще? Может, ничего не сработало, потому что он принёс слишком старую кровь?       Сестра всё ещё на него не смотрит и молча ест, стараясь однако не слишком торопиться. Отец спокоен и не задаёт вопросов. Мать молчалива, в общем, как всегда, но сегодня особенно приветлива к нему. Как во времена, когда он был маленьким. Слишком странно. — Отец? — Да, сын?       Мальчик поднимает взгляд и впервые не чувствует страха от его взгляда. Скорее… Покой? Его глаза похожи на глаза Учителя и теперь от них исходит это странное чувство бесконечного спокойствия, которое испортить можешь только ты сам. — Мы сегодня… Снова были в Доме. — Я знаю. Бриджит сказала мне.       Разумеется, сестра уже успела оклеветать его и теперь он покойник. Поэтому отец так спокоен, потому что ему не придется наказывать дочь. Только его. Почему они всегда превозносят её? Он ведь сын. В других семьях всегда мальчику больше внимания, он же наследник, а дочь принесёт лишь разорение и какого, спрашивается, дьявола? Но почему отец всё ещё не приступил к наказанию? Не хочет ли он выдавить из сына признание, чтобы иметь возможность наказать его хуже? — И я взял твою вещь и отдал Ведьме. — Верно, это мне тоже известно. — Ты не накажешь меня? — За что? Как ты видишь, это не принесло зла и ты не хотел зла. Ты хотел знаний, я прав? — Мужчина дождался, когда мальчик кивнет. Сам он улыбается снова, ненадолго прерываясь для трапезы. — Это твоя сестра тоже упоминала. Ведьма только обманула тебя, как видишь. Ни знания, ни результата. — Она обещала мне позже. — Когда? — Позже. — И ты веришь в это? — Бëрнхард не смеётся над ним, продолжая смотреть всё с тем же удивительно мирным выражением на лице. — Пусть так, сын. Будет в итоге хорошо, если она научит тебя чему-то ценному в ответ на участие в этих странных фокусах. Она ведь уже улучшила ваше умение читать, да и счёт стал лучше. — Но разве ты не считаешь её злобной или что-то же подобное? — Я считаю её идеи очень опасными, сын. Они противоественны, богохульны. Больше всего на свете я боюсь, что ты возьмёшь их за ориентир в жизни. Но то, что она обучает вас полезно.       Голова болит от его слов. Снова звенит в ушах и руки дрожат. Он должен сердиться. Отец должен наказать его и Бриджит должна подлизаться к родителям чтобы он мог её ненавидеть, чтобы мог проклясть. Если бы он только умел колдовать! Его бы все боялись и от того уважали, как они боятся Учителя. Он мог бы заколдовать сестру. Он превратил бы её в что-нибудь забавное. В лягушку или крысу, нет, лучше в кошку, чтобы можно было её шугать. Брызнешь водой и она убежит, вот бы можно было сделать так сейчас. Всегда она права. И сейчас она права, потому что как хорошая девочка рассказала всё отцу, а сам Оскар выглядит как глупый трус. Раньше мама защищала его, но в последнее время она только молчит. Теперь ей на него плевать? — Ты доел? Нам пора за работу, сын, вы должны помочь матери и убраться, сегодня я доверю тебе лошадь сегодня, пожалуйста, привези бочку с водой от реки.       Теперь до него дошло. Грэй сделала просто невообразимое реальным — отец не злится на них. Он не против, как она и обещала и это… Так просто и так гениально! Просто отучить его злиться! — Да, отец, я буду осторожным. А когда мы закончим, можем мы пойти в Дом снова? — Недолго. Не забывай, что работа не окончена, пока не сядет солнце, вашей матери снова понадобится помощь к вечеру и мне тоже.       Брат кажется увлечённым бытом и сестра расслабляется, опустив плечи. Она так испугалась за отца, что бежала гораздо быстрее, чем когда-нибудь могла себе вообразить, а дверь почти выбила, но Бëрнхард только оглянулся на неё и улыбнулся мягко, заканчивая умываться. Ему ещё долго пришлось стоять на месте, пока плачущая дочь цеплялась за него в объятиях, не желая успокаиваться. Всё что мужчина мог сделать — просто гладить её и ждать, вслушиваясь в сбивчивый рассказ. Она думала, что её высекут и была готова, но этого не произошло. Отец только предложил подождать брата, а мама позвола помочь друг другу с волосами. Сегодня она смогла заплести старшей косичку, хотя руки и дрожали до сих пор.       Потом пришёл брат и повторил обрывочно всё, что произошло, но и его отец не наказал. Сначала Бриджит всё понять не могла, что же такого сделала ведьма, но всё шло так тихо и спокойно… Сознанию пришлось постараться чтобы понять и принять, что колдовство принесло пользу, а не вред и помогло им прожить день лучше. Нужно было как и раньше помочь матери и после заниматься приданным, но почему-то это было так сложно? Раньше вышивка и шитье успокаивали, но теперь иголка словно стала слишком скользкой и колючей с обоих концов, а ткань с нитками слишком грубые и не поддаются рукам. Да и пальцы как-то вяжет, даже немного ломит что ли. — Матушка? — Да, милая? — Голос в тишине кажется особенно звонким и нежным и сразу позволяет узнать, где именно находится женщина. Но в этом нет нужды, ведь никто и не прячется. — Я больше не хочу этим заниматься… — Дочь виновато поднимает на неё взгляд, опуская руки с пяльцами. Плечи дрожат.       Мама смотрит спокойно и совсем не пугается, хотя Бриджит кажется, что ей стоило бы. Старшая улыбается и протягивает свою руку, чтобы погладить девочку по плечу прежде, чем вернуться к своей работе, состоящей из починки швов на одежде. — Это нормально. Ты просто устала от этого занятия, только и всего, возьмись пока за что-нибудь другое. — Нет, мама… — Холодно почему-то в пальцах рук и глаза вот-вот намокнут. Почему вдруг так страшно и грустно? Она должна промолчать, иначе случится что-то плохое, просто ужасное. Молчи, просто молчи. Почему же не получается? Просто… — Я не хочу этим заниматься. Совсем. — О чём ты? — И всё ещё не тени страха, потому что всё ещё хорошо, но скоро не будет и руки младшей сжимаются до лёгкого треска обруча. Какой сильный страх, но от чего он вдруг? От слов этой ведьмы? От того, что мама может как-то её не понять и рассердиться? Она не хочет замуж. Не хочет и всё. Теперь ей и самой показалось, что Уайт тогда была права и всё это глупости. Зачем? Чтобы родить детей. Зачем? Чтобы они работали и помогали им. Зачем? Чтобы они могли жить и жить в достатке, особенно к старости лет. Зачем? Чтобы умереть вместе или по очереди. Зачем? Зачем вообще жить? Чтобы смотреть как муж бьёт твоего ребенка? Как твой ребёнок умирает от болезни? Как твои родители умирают от старости? Муж может уйти на войну, если лорду захочется больше земли, а ему захочется, потому что почву вспыхивают каждый год и каждые четыре года она умирает, приходится пахать заново, а места мало. И вот муж уйдет, а она будет одна или с детьми и начнётся голод и она умрет и дети её будут жить после неё, но зачем? Чтобы умереть? — Мне плохо, мама. — И из глаз её вдруг выступили слёзы, а сама она взялась за руку женщины и принялась целовать её пальцы, словно королеве, сама всхлипывая часто и отрывно, стараясь укрыться от мира, но мать только смотрела на неё непонимающе и только провела рукой вновь по детской голове. — Мне плохо, во мне что-то испортилось, вьются какие-то мысли, как змеи и не дают мне покоя… Дурные, глупые мысли и всё что было важно вдруг так побледнело, а страха во мне теперь слишком много и я ведь никому не могу этого толком сказать. — Почему?       Женщина обняла её и продолжила гладить по голове и спине, пока Бриджит всё говорила и говорила сквозь плач о том, что за мысли сейчас в её голове и том, какие сны нй снятся уже долгое время. Теперь ей страшно, но голове уже легче, потому что все идеи и страхи слетели с её языка и их танец не стеснен разумом, но бьется и шумит по комнате, по всему дому, едва не выходя во двор.       Но мать слушала её молча и не плакала, только лицо её стало печальным, а касания всё более трепетными. Наконец, когда дочь прекратила говорить, успев назвать себя одержимой и проклятой, пришло время для ответа. — Ты заболела, милая. — Так спокойно и легко это прозвучало, что показалось даже, будто ком шума в голове лопнул подобно пузырьку на воде. Но хлопок этот почему-то был оглушительным. Бриджит ещё сидела молча какое-то время, пока слëзы стекали по щекам и падали на пол крупными каплями. Что же это получается? Ей не верят? Но мама над ней не смеётся, потому что беспокоится о здоровье, даже проверяет ладонью температуру лба, но тот сейчас холоден от страха и ледяного пота. — У тебя лихорадка… Приляг, я принесу воды и поужинаем сегодня луковым супом… Тебе нужно отдохнуть, вот и руки славную и мысли плохие лезут в голову. Ляг.       И дочь повиновалась, потому что ей тоже захотелось поверить в болезнь. Ведь, простуда легче того, что ей представлялось. Проще. Простой ответ на сложные страхи. Люди везде и во все времена ценили такие ответы больше всего, поэтому её разум ухватился за идею болезни. Телу стало хуже, появилась сонливость и заломило кости. Да, лучше верить, что у неё простуда. Легче, чем в то, что сейчас она уже не может успокоить себя теми же мыслями, какими успокаивала раньше. Теперь они сами несут ей страх и горе. Но почему так? Разве не была она сильнее ведьм в своей вере? Разве, не они говорили о её мудрости или теперь уже, стоило ей увидеть чудо их сил, так чудо церковное утратило силу? Бриджит не двинулась со своего места из-за слабости рук и ног, но пообещала себе, что обязательно пойдёт и исповедуется, когда ей станет легче. А легче нй стать должно после сна. Она сама это знала, потому что уже болела в детстве. Только уснуть тяжело, когда мысли снова и снова лезут в голову.       Она старалась думать о другом, всё представляла себя в церкви, как сидит там в тишине и тихо молится. Может, это знак? Может, ей не суждена мирская жизнь и ей стоит удалиться в сестринство? И она всё думала и думала, как будет добираться, какие испытания могут быть у неё на столь далёком пути. Ей сделалось грустно, потому что ей не хотелось расставаться с матерью и отцом так рано, да и брата она не увидит. Нет, при браке разлука всё равно случится, но они будут жить рядом и иногда всё же видеться, наример, всё у той же церкви. Сон начался незаметно, стоило закрыть глаза и вот она уже куда-то идёт по старой широкой тропе. Она уже взрослая, высокая, как отец и её тело всё закрыто какой-то чёрной одеждой, словно она уже приняла монашество. А идёт она словно бы и по улице, где ходит каждый день, но домов нет и только чёрные палки торчат кое-где, как остатки больших костров. А на душе так холодно и тоскливо.       Вокруг при этом всё совершенно спокойно, даже слишком. Ни птиц, ни зверей. Только трава очень высокая и в этом огромном поле то тут, то там торчат группки высоких деревьев. От их вида становится ещё грустнее. И Бриджит торопится, идёт дальше, замечает что с одной стороны деревья растут сплошной полосой и вот за ними как раз проглядывают уже дома, но плохо и до сих пор ничего не слышно. В итоге желание тянет её прочь с тропы и ведёт ближе к этому подобию границы, но почти у самой цели она вдруг замечает девочку. Маленькая, худая, её длинные золотистые волосы спадают ниже плеч и немного закрывают лицо, но взгляд ощущается почти что кожей: напряжённый, испуганный и вместе с тем удивительно печальный. Девочке здесь не место, но сама она не знает почему. Здесь просто опасно, здесь вообще никого из людей не должно быть.       Рука у неё немногим меньше, чем у отца, по крайней мере, в сравнении с рукой девочки она кажется гигантской и слишком уж сильной. Даже показалось, что она может ненароком повредить что-то в хрупкой ручке, но вот она уже машинально берётся и… Просыпается. В кулак сжато одеяло, глаза мокрые, как если бы она плакала весь сон, а в доме тихо, но шум есть на улице. Почему-то показалось, что этот сон совсем не просто так, но в тоже время он её несколько успокоил. Теперь ей как минимум хотелось пожить, чтобы увидеть, сбудется ли он.