Миледи.

      В горле так горит, что кажется плоть сейчас расплавится. Из глаз хлынули слёзы, подкосились ноги, тёмное окружение совсем стало чёрным, закружилась голова, кашель брата откуда-то сверху, что резко обрывается под непонятный треск. Ощущение падения и такая сырость, словно утопаешь в болоте. Всё тело трясёт. И боль. Ужасная агония пронзает всё тело, кости словно скручивает в спираль, а слезы, горячие и даже… Жгучие, идут не прекращаясь, по ощущениям проделывая бороздки в щеках. Кто-нибудь… Кто-нибудь остановите это. — Мама… Мама… Мамочка…       Она ведь не хотела. Она же отказывалась, это всё брат. Домой, так хочется домой. Тощие холодные пальцы вцепляются в неё и кажется, словно кто-то пытается залезть с её помощью наверх. Кричит как резаный. Она даже не сразу узнала голос. Оскар истошно зовет мать и царапает сестре правую руку, пока вокруг продолжается весь этот мерзкий треск. Стоять больно. На коленях тоже. Дышать больно. Теперь она поняла. Это ломаются кости. Это рвутся кожа и мышцы, это кровь идёт из глаз. Проклятая ведьма. Пусть она умрёт. Пусть сдохнет! Она пытается открыть глаза, но не видит, не может найти, не может сдвинуться. Только хватается руками за красную горящую линию на земле, как за нить. Круг. Точно. Ведьма просто смотрит на неё? А Уайт? Интересно, какое сейчас у неё лицо? Какое лицо сейчас у самой Бриджит? Оно вообще есть? Брат пытается оторвать его, значит — есть. — Бри, помоги мне… Мне так больно… Мне так жаль… Мне жаль… Жаль…       Его лицо она видит. Бледное, вытянутое, всё в грязных от крови слезах и подбородок в чем-то буровато-черном. Наверное, его стошнило. Возможно, её тоже, поэтому во рту так жжëт и поэтому кажется, что зубы крошатся. Желчь. Глупо, но её разум зацепился за мысль, что они еще не ели. Мама… Мама готовит такой вкусный хлеб… На него можно положить что угодно и оно станет тоже тёплым и нежным. Снова кашель и дрожь, земля въедается в тело, втягивает его, тянет к себе. Просто лечь и оно прекратится. Она просто умрёт. Уснет и это прекратится. — Я глуп… Я так глуп… Пойдём домой… Отведи меня домой…       Он ещё не отключился? Так крепко держится, что рвёт до мяса руку. До кости, по ощущениям. Идиот. Это всё он виноват. Это… Его вина. В итоге она цепляется за его шею и мальчик начинает хныкать. Молит, снова шмыгает и зовёт мать. Девочка уже никого не зовёт. Никто не придёт. — Горит! Горит!       Колокол на часовне начал гулко раскачиваться ещё за несколько часов до утренней службы. Ровные глубокие удары разбудили сначала собак и те подняли вой. В стойлах забились лошади, в хлевах коровы от паники пообломали рога, пытаясь выбить двери. Истошно орущие кролики в клетке у Гиршей начали драться друг с другом, словно смерть собрата откроет дверь. — Другой берег горит!       Ангелика моргала часто и с силой открывала глаза, но вокруг было темно. Слишком темно, чтобы увидеть что-то. Виной тому огромная стена огня на другом берегу реки. Красное пламя всплесками поднималось в небо, закрывая дома и людей на той стороне. Казалось, оно уже поглотило их. Криков с того берега не было. На самом деле, женщине показалось, что сейчас в этом зареве нет никого живого. — Берите ведра, дома горят!       Глупые, разве вода из реки справится с этим? Вероятно, Ведьма что-то натворила и Господь наконец покарал её. К сожалению, вместе со всеми, кто был рядом. Вдруг, она оглянулась и поняла, что на цинновках пусто. От замешательства к ужасу перейти не трудно. Особенно когда твоих детей нет. — Оскар! Бриджит! — Мать выбегает во двор и кричит в ночь, но не знает, слышно ли её за всей этой возьней с пожаром. — Бриджит! Оскар! Ау!       Муж поднимается на её голос и по странному рефлексу берётся за вилы. Осталось ещё с молодости. Обычно ими они гоняли разве что толпы бродяг, но сейчас чувство страха было слишком большим. Оказывается, догнать хрупкую женщину не так просто, как кажется и ему буквально приходится выбиться из сил, пока она подобно птице петляет между паникующих в толпе, пригибаясь под ведрами, что они несут и перепрыгивая выезжающие садовые тележки с инструментами. — Стой! — Бëрнхард сам пугается своего голоса и хватается за шею свободной рукой, словно это может всё исправить. В груди… Горит. Наверное, он уже слишком стар. — Не подходи! Не трогай!       Откуда он знает? Наверное, просто чувствует. Так противно, что даже мутит.       Супруга добегает до моста первой. Священник просто стоит у самой воды с широко открытыми глазами и молится. Шёпотом, боясь говорить слишком громко. Его трясёт и ей от этого мерзко. Почему он не поможет? Почему ничего не сделает? Неужели он не может? Глупости. Пусть возьмет ведро. Или лопату. Пусть просто зайдёт и поищет пострадавших. Наконец муж догоняет её и берёт за плечо, сам дышит отрывисто и глубоко. — Не трогай огонь… Умрешь.       Ангелика не понимает о чём он и хочет уйти, пойти через мост, но кто-то с ведром опережает её и буквально впрыгивает прямо в красный свет, исчезая в нём со странным похрустывающим звуком. Ни крика, ни вздоха. Тишина, но что-то подсказывает, что этот человек больше не выйдет. Его просто больше нет. — Наши дети… — Я знаю. — Бëрн… Что нам делать? — Она оглядывается на него и больше не смеет отворачиваться. В этом страшном свете его лицо кажется измазанным кровью, а серые глаза горят красным огнём, как две умирающие звезды. Черная линия выползла из области сердца и поднялась до головы, как змея несколько раз обернув шею. Это неправильно. Нехорошо. — Я теперь совсем одна, Бëрн… — Я… Не знаю. — Он виновато отводит взгляд сам, понимая, что она имеет ввиду. Ему не страшно. Он просто знает, что должен и что не должен делать. Он не чувствует её горя. Даже вины как таковой он не чувствует, скорее знает, что должен. Он умер, но почему-то не в могиле. Это Ведьма виновата.       Чувство, что он должен её найти. Пока может. Прийти и оторвать голову. Да… Если отделить ей голову… — Не ходите за мной — сгорите. — Бëрн… — Ангелика цепляется за него, но не крепко. Тоже чувствует, что не должна его держать. Великан двигается словно во сне, тяжело передвигая ноги, когда жена отпускает. Шаг, тянет вторую ногу. Шаг другой, снова волочит, словно суставы перебили и заковали в кандалы. Зарево перед ним расступается и пропускает внутрь, пока странный символ на теле жжёт всё сильнее из чёрного становясь красным, как железо при нагревании. Может быть, под конец оно стало белым, но мужчина уже не обращал на это внимания. Ведьма. Нужно найти ведьму.       Ничего здесь не горит, только эти линии на земле как стены из света. Дома тлеют, в них нет ничего живого, поэтому они ссыхаются, отдавая тепло и влагу из дерева, чернеют. И всюду фигуры из красного, похожего на стекло камня. Неровными грубыми силуэтами замерли испуганные псы. В одном из дворов на дыбы встал конь. С забора упал петух, обколов раскрытые крылья. Человеческие фигуры только у моста, с пустыми руками — вëдра ссохлись до пыли. Одежду тоже сушит. Любимая рубаха пошла по швам, а подошва сапога осталась где-то позади. Странно, но тело не каменеет, только эта линия на нём жжёт всё больше. Когда он почти дошёл до дома, послышался треск и кровь стеклянной крошкой посыпалась на землю. Руна въелась в тело, как леска, проходящая в воск и голова с несколькими кусками шеи упала на землю, пока в груди от плеча до сердца появилась глубокая трещина, словно её прорубили в сухом дереве, так и оставив. Ноги вросли в землю, покрываясь корой и руки сами начали подниматься с хрустом ломаясь в нужном ветвям направлении.       Грэй улыбается, наблюдая за тем, как человеческие дети извиваются подобно двум змеëнышам на земле, цепляясь друг за друга и пытаясь подняться, толкая другого вниз. Но улыбка исчезает, когда она замечает печальный взгляд Уайт и жестом зовёт к себе, давая обнять себя. — Тебе страшно, Дитя? — Ей так больно… Можем мы помочь? — Она должна сама, Уайт, милая… Сейчас она смертна… И чтобы стать как мы… Ей нужно умереть.       Подросток жмëтся к ней и плачет, пряча лицо в складках платья, сжимая то руками, пока сама женщина гладит белые волосы с заботой. — Оскар, тоже?.. — Нет. — Сама она вновь улыбается и поднимает руку, заставляя дрожащего в конвульсиях мальчика задрать голову, когда сестра цепляется за его шею и начинает давить. — Мальчик мне не нужен.       Пальцы Бриджит давят сильнее и горло под ними просто проваливается, как пересушенный глиняный горшок начинает обсыпаться сам в себя, стоит его только попытаться вытащить из печи. Оскар хочет кричать, но уже не может, цепляется за её запястья и видит, как его пальцы буквально покрываются чем-то плотным и тёмным. А после чëрная грязь буквально сползает с костей и те в свою очередь начинают тлеть. Девочка сама от усталости падает в сторону от него, а он остаётся и кора расползается по тому, что осталось от тела. Кости вытягиваются, очень быстро растут, разрывая всё остальное и выбиваются вверх как побеги, перекручиваются и деревенееют, набухая от древесного сока.       Бриджит плачет взахлеб, руками разрывая воротник рубашки под сарафаном. Дышать нечем. Ничего не видно. Брата больше не слышно. Даже эти линии вокруг мигают и мерзнут.       Наконец это прекращается и она остаётся в тишине. Не может вздохнуть. Сердца не слышно. Но и боли нет, совсем нет. — Не бойся, я с тобой. — Голос спокойный, но низкий, при этом какой-то… Печальный? Ей показалось, что её обняли большие тёплые руки и пара серых глаз смотрит на неё сверху. — Теперь я всегда буду с тобой. — Я умерла? — Ненадолго. — Девочке вдруг подумалось, что разговаривает с ней женщина и что сейчас она качает головой. Эта мысль почему-то была приятной. — Так будет ещë пару раз. — И ты всегда будешь со мной? — Всегда. — Великанша улыбается ей и кивает прежде, чем погладить по голове. — А теперь… Просыпайся. Вся кожа горит от непонятного жара, эпицентром которого является точка на плече. Холодные руки Грэй лежат на щеках и под её же голос стирают с лица слёзы. — Ощути мощь смерти, что породила тебя, дитя. Пусть она пропитает твою кровь, твою плоть и твой разум. Забудь своё смертное имя. Оно — лишь слабое прошлое. Дитя Смерти. Я дам тебе новое имя, когда процесс завершится, а теперь дай своей душе свободу…       Девочка открывает глаза и смотрит внимательно перед собой, долго моргая, чтобы глаза смогли привыкнуть заново. Бледное лицо расплывается в пятно, но после становится узнаваемым. Сначала брюнетка пугается его, но один взгляд в серебряные глаза и на душе становится спокойно. Настолько что теперь можно даже улыбнуться. — Славную работу мы проделали сегодня, дети. Ты можешь встать?       Дитя пытается подняться, но быстро теряет равновесие, благо цепляется за дубок, стоящий рядом. Ненадолго. Даже от него приходится отойти, когда плотная кора вдруг начинает пузыриться и сползать со ствола чëрной гнилой жижей, как если бы дерево резко начало разлагаться прямо под её пальцами. — Ой! Я… Не… Я… И… Извините! — Ничего, лучше возьми меня за руку. — Но если я- — Ты не сможешь, даже если захочешь. — Грэй даёт возможность девочке ухватиться обеими руками за её ладонь и проводит в дом, чтобы там одеть в новое взамен порванного. Дитя Смерти ещё получит волшебные перчатки, которые не позволят ей больше разрушать всё, к чему она прикоснется, но это будет не сегодня и даже не завтра. Нет. Сейчас девочке нужно отдохнуть и пусть Уайт присмотрит за ней на всякий случай. А у старшей ещё много дел. Благо, они могут заставить время подождать.       Спокойно проходя через красные стены света, Ведьма подмечает, где проросли деревья, что осталось от домов и откуда предстоит перетаскивать монолиты чистого философского камня.       Сильнее других её внимание привлекает огромное величественное дерево с широко расставленными ветвями. Только одна из них надломлена у основания, словно здесь в ствол ударила молния или кто-то пытался отрубить часть, но бросил затею. У самых корней что-то лежит, покрытое мхом. — Бëрнхард, если я правильно помню. —       Грэй поднимает взгляд к трещине, надеясь, что внутри тоже будет стеклянный блеск, но ничего не находит и только вздыхает, снова обводя всё растение взглядом. — Благодарю. Твоя дочь в очень многом поможет мне и принесёт порядок на эти земли.       Дерево молчало. Оно будет веками стоять здесь, пока на его ветви не повесят один единственный груз, но и тот сорвется под старую морскую песню. Вокруг него замкнется ни один чужой путь, снова и снова к нему будут проходить, но без радости. Но теперь-то ему уже всё равно. Дерево останется здесь, если не навсегда, то на очень долгое время.       Люди собрались у реки, успели собрать острые инструменты по домам, словно готовились сражаться с очередной бандой проезжих разбойников или отставших от войск солдат. Ангелика уже не плачет. Никто не отозвался на её крики за всю ночь и теперь она охрипла. Теперь ей просто очень холодно. Берег уже не горит, но никто не решается перейти через мост. Всё из-за тумана — такого же красного, как свет накануне, а хуже то, что он очень густой. В нём ничего не будет видно дальше вытянутой руки. Один из мужчин наконец решается подойти ближе и сначала протягивает только палец, потом ладонь и наконец доходит до локтя, но не шагает дальше, наоборот, отступает, с отвращением смотря на некогда светлый рукав рубахи. — Что там?! — Кричат из толпы и храбрец оборачивается, демонстрируя всем своё бледное лицо. — Кровь… — Громче! — Это кровь! Туман из крови! — Она будет и вашей, если пройдёте дальше. — Грэй пугает их, когда без лишнего звука проходит из тумана на мост, толкая мужчину на доски. Видно, как он размахивает руками, пытаясь удержать равновесие, но приземляется уже хрупким, тут же разбиваясь на красноватые осколки. До того бледная женщина впервые кажется живой, нет, переполненной жизнью, чëтко видно как равно, жадно дышит её тело, блуждает напряженный взгляд. В серых зрачках появился странный красноватый блеск. — Отныне эта сторона реки принадлежит мне и никто не смеет переступить через границу, если не хочет умереть.       Тишина. Не нашлось никого, кто решился бы спорить. Странно было бы, если бы кто-то вышел вперёд, ведь даже до того сомневающиеся в странной и страшной силе Ведьмы начали молиться, когда с неба закапал тяжёлый и липкий красный дождь. Идти он будет еще неделю и после урожай из политой земли будет пахнуть железом. Бенсхайм больше не был спокоен.