Другие песни

Шемер, лениво нежась в кровати, вскрывает письма, что принесли ему на серебряном блюде слуги. Йорген завтракает, с молчаливой благодарностью отмечая, как изменилась за последнее время еда, которую накрывают для ахше на ковре по утрам. С тех пор как он стал ночевать в его покоях, излюбленные Шемером сладости и фрукты дополнила тяжёлая, сытная пища: мясные пироги, фаршированные лепёшки, глазунья с ягнёнком и овощами… Он не знает наверняка, по распоряжению ли ахше, по чуткости ли слуг объявились эти блюда, но причину видит ясно: Жемчужный павильон свыкся с новыми устоями. Ни одной ночи он не провёл в своих покоях после обмена клятвами на заливе, и кроме слуг и стражников об этом, конечно, живо прознали и все остальные обитатели дворца. Не то чтобы ахше старался сохранить это в секрете: он с радостью отвечал на игривые расспросы Алайи и Мино, не скрывал своей нежности за обедами, целовал Йоргена под тенью деревьев у фонтана, где они были открыты для всякого любопытного взора. После того как веселье празднества после свадьбы Сулейки и Хадена схлынуло, уступив место тихому трауру по покинувшей гарем подруге, Жемчужный павильон, казалось, рад был увлечься новыми сплетнями и суетой. Йоргену не было дела до слухов, что давно уже ползли по мраморным коридорам Кёпю-Бахри. Он безоговорочно доверял суждениям Шемера: если ахше не смущают песни, что уже шустро сложили столичные барды и насвистывала под нос Алайя, проходя мимо, то и ему не должно было брать их до головы. Хотя мелодия и впрямь оказалась прилипчивой: «Ахше, ахше, рука твоя правая, ах, где была она, где она плавала? Выковал новую руку из злата, выбрал замест её нордские латы…» Очень уж нравилось поэтам, что хассете на саарском как раз означает правую руку, что Шемер потерял. Хмурился Йорген другим песням, что пела столица о предстоящей свадьбе ахше и Кадифь. Слова в ней были куда грязнее и резче. Шем не мог о них не знать, но не спешил защищать честь своей гордой невесты. Лишь раз он пояснил, заметив, как пристыженно умолк засвистевшийся стражник под холодным, тяжёлым взглядом Йоргена: «Оставь, эйфедже. Запрещать поэтам петь — что огонь дровами тушить. То мой с любезной Кадифь уговор. С тобой или без тебя — Айе-Халиджи никогда не перестала бы трезвонить о моих пристрастиях. Уж не думаешь ли ты, что будущая ахшеси не знала, чей обруч принимает и каков его вес?» Сдавленный, раненый звук, сорвавшийся с губ Шемера, отрывает Йоргена от мыслей и еды. Он поворачивается и спокойно выпрямляется, встречая взгляд ахше, в котором тепло густеет, плещется, искры разгораются, но не солнцем, а погребальным костром. В руках его зажато вскрытое письмо. Йорген знает, что он скажет. Знает, как именно он это сообщит. Чувствует, как смыкается ледяная броня на сердце — не пробить. — Восстание окончено, — говорит Шемер. Йорген кивает, благодаря его за твёрдость в голосе, за безжалостную прямоту. — Север пал. Пал. Север пал. Йорген молча заканчивает завтрак, бездумно пережёвывая потерявшую вкус пищу. Шемер не говорит ничего: понимает, что ни в одном языке нет слов, что смягчили бы новость. Впрочем, в одном, может, и есть, но ахше он неведом. Йорген и сам его почти позабыл. Йорген заплетает косы отлаженными, отточенными годами движениями, и коротко сообщает Шемеру, что отправляется на тренировочную площадку. Один. Он проводит там долгие часы, слившиеся в одно бесконечное мгновение, состоящее не из времени, но из глухого стука клинка, из немой боли в предплечье. Когда меч тупится, он бережно затачивает его, возвращая на стойку. Идёт в обеденную залу гарема — пора. Йорген приподнимает невесомую шёлковую завесу, украшающую арку на входе, и застывает. Вместе с ним застывают и все собравшиеся внутри. Он вдруг понимает, что не застывают лишь музыка, разговоры и смех, вечно бьющиеся о стены зала. Но лишь потому, что их и не было. Впервые на его памяти в гареме обедали в полной гробовой тишине. Йорген оглядывает их — всех их, смотрящих на него в ответ с непоколебимой яростью во взглядах. Их плавные, созданные для танцев и любви тела, дрожат натянутыми струнами. У каждой и каждого из них — у Шемера, Алайи, Нотт, Кадифь, Мино, у всех, чьи лица скользят под его взглядом, у всех, кроме Эме, который стрижётся коротко, блюдя свой обет — волосы заплетены косами. Воинственными косами павшего Севера.

***

Разговоры о подавленном восстании не стихают до самой охоты. Дворец — весь дворец, кроме Жемчужного павильона, — празднует маленький шаг к победе над Империей, успешно завершившийся этап. Теперь, когда армия Риетта разбросана по континенту, когда добрая половина взводов переброшена к северным границам и стережёт отвоёванный покой, свобода южных колоний — лишь вопрос времени. В отличие от Норд’эхста, на их победу Сааре и сделала ставку: наёмниками, оружием и продовольствием. Ахшад вооружил Север металлом и распалил остывающие угли народного гнева, дав шанс побороться за свободу, которую Югу гарантировал. Это политика. Большая политика, о которой не престало думать маленьким людям. И Йорген не думает. Все силы бросает на то, чтобы не думать. Он знает, что иначе — совсем как на войне — он попросту сойдёт с ума. Так что вместо того чтобы гадать, что было бы, убей он ахшада, он уважительно кланяется ему, принимая поздравления с первым участием в королевской охоте. Вместо того чтобы всадить стрелу ему в горло, он попадает без колебаний в яблочко мишени по его просьбе «показать, на что горазд северный воин». Вместо того чтобы вырезать всю его семью и дать прочувствовать, каково это, он садится с его младшим сыном в паланкин и целует его руку, ласково оглаживающую щёку. Йорген сделал свой выбор и будет ему верен. Делай что должен. Помни, где Север. Возвращайся домой. Он прокручивает слова матери в голове снова и снова, и с каждым разом всё сильнее убеждается, что они лишь раскалённым клеймом выжигают его нутро. Он меняет свою мантру. Он думает: «Золото, смех и солнце». Золото, смех и солнце. И лишь тогда выдыхает.

***

Караван ахшада выдвигается из Кёпю-Бахри ранним утром, и грандиозней процессии Йорген не видал даже при императорском дворе. Слуги с увешенными сундуками, коврами и корзинами верблюдами. Стражники под знамёнами ахшада. Стражники под знамёнами знатных столичных семей. Ловчие с короткошёрстными остроносыми псами — саарскими гончими, изящными и жилистыми. Паланкины с наложницами всевозможных народностей и в разномастных нарядах: кто в пёстрых шелках, кто в золотых цепях и драгоценных камнях на голое тело, кто покрытый рахедже на кюэрский манер. Акробаты, шуты, музыканты… И слоны. Йорген старается держаться от них на расстоянии: видел на войне, на что способны их бивни. Слышал, как крошатся доспехи и кости под огромными ногами. Слоны ахшада, впрочем, не похожи на боевых кюэрских. Их бивни сточены, а спины не так горбаты, и вместо одного наездника вмещают паланкин с четырьмя, пятью гостями. Они больше, но медлительнее, неповоротливее. И всё же Йорген отказывается к ним приближаться и коротко качает головой на предложение ахше «прокатиться на высоте». Йорген подмечает Гаттара-ахшеде, окружённого мужчинами — приятелями-охотниками — и собаками, которыми ахшеде так гордится. Видит и его жён и дочерей с гаремом чуть поодаль — бранящихся, смеющихся, суетливых и громких. Мераб-ахше держится со своими жёнами рядом. В отличие от гарема старшего брата, его наложницы тихи, а жёны степенны. Шемера-ахше со своими людьми ахшад подпускает к себе ближе всего. Они с Шемом верхом на слоне, под тенью сооружённого на мощной спине навеса, возглавляют караван, о чём-то беседуя, и их гаремы смешиваются, сплетаются. Наложницы с радостью встречают своих подруг, и Йорген удивляется, как много среди них добрых знакомых, сестёр и даже матерей. Он глядит, как Алайя играет в карты с незнакомыми ему девушками, разодетыми в белые цвета ахшада. Как Нотт садится в паланкин к привезённым из-за Сухого моря бывшим рабыням — таким же темнокожим и курчавым, как она. Замечает Мино, который ведёт на цепи Цахэ и отваживает с лёгкими улыбками всякого слугу, что предлагает позаботиться о звере. Рядом с ним, отбившись от своего отряда, шагает Ассейн. Йорген хмурится, вспоминая странный разговор накануне. Мино выловил его на утренней пробежке и попросил отведать вина — якобы привезённого из Жардо, — чтобы убедиться, что вино и впрямь риеттское. Йорген с первым же глотком почувствовал знакомый вкус саарских апельсинов и понял, что истинная причина приглашения Мино в другом. Парень не спешил её озвучивать — по крайней мере, пока служанки, собирающие рядом абрикосы, не отошли подальше. Тогда он сказал, серьёзно и прямо: «Не отправляйся на охоту, Йорген. Останься во дворце. Притворись больным, что угодно». Йорген не стал расспрашивать, в чём дело: что бы Мино ни было известно, эти знания пристало хранить в секрете. Слова его имели вес и цену, и Йорген достаточно знал о дворцовых интригах, чтобы понимать, что за более подробный ответ ему заплатить нечем. Он также помнил о том, что именно Мино вызвался помочь тайно вывести его из дворца, когда он собирался бежать на Север. Мино знал, где в коридорах не будет стражи. И после того как ахше распустил мужскую часть своего гарема, Мино отправился на обучение к Мерабу-ахше, который этот мужской гарем брату и заказал, менял ему повязки на руке, позже потерянной, и приносил молочный шербет. Если бы Йоргена спросили, доверяет ли он Мино, он бы без раздумий ответил: «Нет», но Йорген доверяет ахше и отнюдь не считает его глупцом. Что бы ни клубилось в стенах Кёпю-Бахри, оно клубится там с молчаливого позволения Шемера. Йорген не знает причин его бездействия и не хочет знать — не его это дело, — но он уверен: они у ахше есть. Так что он ответил Мино спокойно и холодно: «Я поеду туда, куда поедет Шемер-ахше». Мино назвал его глупцом, качнул головой и ушёл. В его глазах на миг блеснуло тревожное, бессонное отчаяние — и Йорген необъяснимым чутьём уловил, что Мино позволил ему его там увидеть, что это очередная игра, — а через мгновение он скрыл его за безмятежной улыбкой. Йорген решил, что угадать наверняка, чего Мино добивался, у него не выйдет: может, он и впрямь хотел, чтобы он остался. Может, напротив собирался удостовериться, что Йорген поедет. Гадать не было смысла, а потому Йорген бросил эту затею. Случится то, что должно, и этого не миновать. Ему остаётся лишь верить себе и оставаться начеку. Делать что должен. Потому Йорген старается не выпускать из виду Эме: мальчишка носится вдоль растянувшегося каравана на своём жеребце, иногда возвращаясь к Йоргену и пытаясь подбить его на бег наперегонки. За его спиной лук и стрелы, которые не понадобятся ему ещё несколько дней, но с которыми Эме отказался расставаться. Они отдаляются от утёса, на котором возвышается дворец, к плодородной равнине, идут мимо пастбищ и полей по одну сторону, и бескрайнего порта — по другую. Йорген вспоминает эту дорогу: они проезжали по ней с Эмелем в кюэрском караване. Только теперь их окружают зеваки, собравшиеся поприветствовать ахшада, побросавшие свои дела фермеры стоят, опираясь на грабли и держа на плечах приоткрывших в изумлении рты детей. Снуют меж лошадьми и верблюдами торговцы, предлагая свои товары — разумеется, даром. Ахшад кивает некоторым из них и осыпает золотом. Тогда люд налетает на монеты, как оголодавшие голуби, а спустя мгновения рассыпается по сторонам, не переставая кланяться своему правителю. С клонящимся к горизонту солнцем меняется и пейзаж. Вырастают из земли каменистые скалы, редеют леса. Горячий ветер приносит запах пустыни, сухой и шершавый. Слуги разбивают лагерь для ночлега, ставят шатры и палатки, и Йорген спешивается, с приятным узнаванием приветствуя ноющую боль в отвыкших от долгих поездок в седле мышцах — совершенно особую, дорожную, позабытую. В военных походах на Кюэр они передвигались пешком, и по нескончаемому шагу, по разбитым дорогам и топким пескам он не скучает, но между кампаниями, во время службы в гарнизонах, их отряд время от времени посылали на долгие вылазки, и Йоргену всегда нравилась эта хрупкая безмятежность дороги. Убедившись, что Шемер-ахше занят, и словив его извиняющуюся улыбку, Йорген ищет Эмеля. Он ведёт его к далёкой рощице и до самого заката учит читать следы и находить съедобные грибы и ягоды. Эме бурчит, что собирается во флот, а не в пехоту, но внимательно ловит каждое его слово. Они зажаривают пару зайцев и фазана, ужинают вдали от каравана на границе леса и дикого поля, прислушиваясь к шорохам леса. — Это? — требует ответа Йорген, когда до них доносится робкое уханье. — Сова? — сосредоточенно хмурится Эме, облизывая пальцы от сочного жира. — Сыч, — качает головой Йорген. — Их встретишь — не стреляй. — Почему? — К беде, — отзывается он, и Эме прыскает смехом, но под его суровым взглядом тут же тушуется и извиняется. — Да и мяса на один укус. — Я не думал, что ты веришь… во всякое такое, — неловко заканчивает он, прикусывая улыбку. — Негоже старое ломать, — хмыкает Йорген. — Предки веками верили — стало быть, по делу. — А ты когда-нибудь подстреливал сычей? Случайно. — Нет. Но знал одного несчастного. Подстрелил сыча — на следующий день сарай с козами сгорел. — Думаешь, из-за этого? — взбудораженным шёпотом спрашивает Эме. Ломоть хлеба, что он держал насаженным на палку над костром, без присмотра загорается, и Йорген поднимает бровь. Мальчишка ойкает и принимается тушить обуглившийся кусок. — А отчего ж ещё? — Может, он свечу оставил… Или у него враг был. Поджигатель, — таинственно тянет Эме. — Сам он себе врагом стал, когда на древние обычаи наплевал. Эме кивает, но улыбается лукаво, не верит. Йорген вспоминает, как и сам таким был, как они со сдавленным смехом переглядывались с Йоне, когда мать орала: «Куда вёдра потащили?! А землю кто поить будет?!» По северным обычаям горсть воды из первого ведра каждым утром нужно было выплеснуть на землю у дома, чтоб колодец не иссяк. Тогда это казалось им такой глупостью… Глупость она, может, и есть. Вот только вдали от дома он твёрдо понял, что это — тоже Север. Все их поверья, все приметы и страшилки, которым у костра пугал отец — Север. И, таская вёдра на армейскую кухню в Риетте, он всегда выливал одну горсть у стены. — Йорген… — тихо начинает мальчишка, ковыряя носком землю. Смотрит туда же, а щёки горят. — Я хочу учиться. В академии, — Йорген кивает, не понимая, чем вызваны эти ужимки, это волнение. Они уже обсуждали с ним учёбу. — Я говорил с ахше утром. Когда мы вернёмся с охоты, я… Мне придётся уехать. И первый отгул можно взять только через полгода, и… И… — он собирается с силами и поднимает взгляд, торопливо выпаливая: — Ты будешь писать мне? Йорген медлит: не хочет давать мальчишке необдуманные ответ. Но Эме торопит его своим пронзительным взглядом и дрожащими губами, которые он упрямо поджимает, слишком часто моргая. — Я неважно пишу, Эме. Он видит, как открытое лицо мальчишки освещается облегчением: надумал себе, поди, невесть что… Йорген писал бы ему каждый день, если б мог. Но даже на кривое письмо, которое вытребовал у него ахше, ушли долгие часы, за которые он выдавил из себя пару-тройку убогих обрубленных фраз — и те он знал как писать лишь потому, что ему когда-то надиктовал их Ихлам-раёше. Надиктовал, проверил и исправил. — О, — выдыхает Эме. — Это… это ничего! Ты можешь просто говорить, а Шемер-ахше будет записывать! Йорген вздёргивает брови. — Что я, ахшад, чтоб за мною сам ахше писал? — Он же не будет против… — жалобно тянет мальчишка. — Будет или нет, а просить о таком я не вправе. — Тогда… Тогда, может, Алайя? Или Нотт. У них всё равно других дел нет… — он ловит на себе взгляд Йоргена и тут же вскидывается: — Ну а что? Это правда! — Ладно, — подумав, соглашается Йорген. Он что-нибудь придумает. Разберётся. Раз Эме это так важно, что ж тут попишешь?.. Письма разве что. Пожалуй, их. — Правда? — Правда-правда, — кивает он, и Эме прикусывает улыбку. Они недолго сидят в молчании, прежде чем он вновь выпрямляется, встрепенувшись. Вслушивается в шорох неподалеку, вертит головой, напряжённо вглядываясь в темноту. — А это? Косуля? Кабан? Заяц? — Ветер, — отзывается Йорген, пиная пяткой костёр — угли недовольно шуршат, окропляя охнувшего от испуга мальчишку искрами. — Йорген! — обижается он. — Не зевай, — он почти уверен, что улыбается. Его губы при этом не двигаются, но Эме смотрит в его глаза и заходится радостным, звонким смехом.

***

К концу второго дня они прибывают к намеченному месту охоты. Ахшад даёт команду, и караван останавливается, медленно подтягивая свой хвост. Их окружает дикая, выгоревшая под жарким солнцем земля, и Йорген в который раз отмечает, как не похожа саарская охота на риеттскую. Император со своей свитой всегда выбирают лес погуще: с вепрями и лосями. Правители Сааре, как объяснил ему Шем ещё во дворце, охотятся иначе. Конечно, нанятые охотники и сопровождающие воинские отряды выслеживают мелкую дичь и яков, бородавочников и козерогов, чтобы прокормить караван. Но сам ахшад натягивает тетиву лишь на львов. «Ибо лишь лев равен ему по силе», — нараспев изрекает ахше, явно позаимствовав слова из какого-то известного среди саарцев сказания. Наутро они выдвигаются на охоту. Наложницы остаются в лагере со слугами и стражей, с ними — Мераб-ахше и Мино. Это никого не удивляет: Мино в жизни не держал лук, а Мераб-ахше, хоть и обучен стрельбе, жалуется на слабое здоровье. — Слабак. Жалкое сучье отродье, — гогочет Гаттар. Он скачет рядом с младшим братом, и за ним сплочённой ретивой стаей несутся его гончие псы. — Никогда даже тетиву натянуть до упора не мог, помнишь? Ныл вечно, что ручонки хилые болят… Зато ты стрелял как надо, — он прицокивает, поднимая вверх правую руку. — Да только вот своё уже отстрелял. Шемер в ответ лишь улыбается. — Тарэше, ну к чему мне лук, когда у меня есть Йорген и Эме? Они подстрелят мне любого зверя, — он оборачивается, подмигивая гордо засиявшему от похвалы мальчишке. Йорген знает, что Шем хорохорится. Видел, как он оглаживал свой старый лук во дворце, прежде чем вручить его Йоргену: «Покрасуешься на охоте для меня, эйфедже?» Он красив, этот его лук. Длинный, с восточным двойным изгибом, тугой до того, что не всякий бы и натянул. Эме бы, например, не справился. Йорген даже удивляется, что ахше им когда-то владел, невольно представляет его сильные плечи, дрожащие от напряжения, упругие мышцы… Ещё его изумляет, что лук удивительно прост: без затейливой резьбы, ненужных украшений. Ровно такой, каким бы вырезал его он сам. — Одолжишь мне своего лахдэ? — Гаттар смотрит на Йоргена, звучно фыркая. — Перепить ты меня перепил, боров снежный, но в стрельбе я тебе не уступлю. — Полно, Тарэше, не позорь наш могучий род, — смеётся Шемер. — Ты славно стреляешь, но мой Йорген охотился с детства, тебе его тут не обскакать. Одолей сначала его ученика — там и посмотрим, — он свистит, подзывая Эме. — Кифэли! Окажешь любезность, прокатишься с дядюшкой? — С сопляком возиться не стану! — рычит Гаттар, натягивая поводья и разворачивая лошадь, послушную под ним, вышколенную. — Неужто боишься проиграть? — делано удивляется Шем. Йорген молча качает головой: ну не думает же ахше, что брат его так прост?.. — До трёх трофеев! — гаркает Гаттар. А впрочем… — Не отставай, мелочь! — и уносится прочь, лошадь его поднимает копытами пыль, псы верно устремляются за хозяином. Эме с готовностью бросается следом, подбадривая своего жеребца: «Вперёд, Ахшеси! Как ветер!» Как бы не навернулся, когда будет стрелять… Йорген хмурится, провожая его спину: с натянутым луком непросто удержаться в седле, и они с Эме совсем недолго этому учились. — Всё будет в порядке, эйфедже, — улыбается Шемер, подводя свою кобылку ближе. — У братца дурной нрав, но гордыни не занимать: как только он поймёт, что силы неравны, примется наставлять кифэли. Любит он юнцов поучать, красоваться. Вот увидишь, прискачут замыленные к вечеру с набитыми дичью сумками через седло. Боюсь только, назавтра он вновь потребует от тебя реванша. — Вы меня зря нахвалили, Ваше Высочество, — говорит он. — Я к другой охоте привык. Охота верхом — развлечение для богатых. Игра, ничего общего с выживанием не имеющая. — Вот как? — улыбается Шемер: просит рассказать. Он ловко, плавно спешивается, беря кобылу под уздцы — и Йорген следом. Они сворачивают с пути, по которому ускакали ахшад со свитой и отрядами, бредут неспешно в сторону, куда унеслись ахшеде с Эме. Деревьев кругом мало, всё кусты да сухая трава, и Йорген закидывает на седло лук, скрепляя ремнями: всё равно Гаттар своим звучным голосом всех зверей в округе распугал. — Охота — дело тихое, кропотливое, — говорит Йорген. — Идти нужно, чтоб ни травинки не потревожить, смотреть внимательно под ноги. Искать следы и где кору подъели, где ягоду сорвали. Найдёшь — притаишься и ждёшь. Часами порой, если зверья мало. В седле охотятся только те, кому вернуться домой без мяса можно. — А в походах? Разве ты не стрелял там с коня? — спрашивает Шем. Он редко заводит разговор о войне, всегда легко переводя беседу в другое русло, если видит, что Йорген отвечает неохотно. — Куда там. Простому солдату лошадь не выдадут, — ахше, разумеется, и сам прекрасно это понимает. Йорген поясняет: — В лагере учили, но коротко. В Риетте кавалерия без луков, это у вас да в Кюэре на скаку стреляют. Вам известно ведь. — Известно, — улыбается Шемер. — Просто люблю тебя слушать. — Пик к животу тоже не привязывают, — добавляет Йорген, вспоминая их давнюю шутку, и Шемер мгновенно заливается смехом. «Я тоже, — думает Йорген, — люблю тебя слушать». Они идут в молчании ещё какое-то время, и Йорген вытирает со лба пот: несмотря на уверения Шемера, что осень уже наступила, солнце, похоже, в известность не поставили. Палит всё так же, без устали. — Эйфедже, — бережно зовёт его Шем. Голос его шелестом стелется по траве, облизывает грудь воздушной морской пеной, — каково там было? В плену. И если о войне Шемер спрашивает редко, то об этом — никогда. Йорген понимает, что дело, пожалуй, в случившемся в хаммаме. Вернее, так и не случившемся — пока что. — Долго, — отвечает Йорген с промедлением. Думает, что ещё добавить, но в голову ничего не приходит. Он мало что помнит из того времени, а когда пытается раскопать воспоминания, они тают, как снег под пальцами. Являются сами иногда, непрошеные, выбивают из груди воздух: как тогда, в тоннелях под столицей, или вот в хаммаме… Что-то будит их, как запах крови — хищника, и они набрасываются на него. Но, как и любого хищника, выследить их самому непросто. Шемер терпеливо ждёт, и Йорген думает, что вот она, возможность рассказать ему всё. О резне в Кюэре, побеге, эмблеме щита на шее, истинной причине его прибытия в Сааре. Здесь об этом говорить даже надёжнее, чем за стенами дворца: никого кругом, только он да… Он слышит свист — и тело движется само. Мгновение — и Шем сдавленно охает, придавленный его телом. Они падают одновременно со стрелой, с глухим стуком вонзающейся в землю. Распахнутые глаза Шемера, заметив древко, опасно сощуриваются. — Какой криворукий болв… Йорген зажимает ему рот рукой, напряжённо вслушиваясь. Фыркают растерянно брошенные кони. Стучат неспешно копыта — позарились на кусты, отходят. Ветер шепчет в траве. Вдалеке лают собаки — со стороны ахшада, едва слышно. Ближе — гончие Гаттара. Шемер дёргается под ним, пытаясь высвободиться, но Йорген коротко качает головой, вжимая его в землю: «Лежи, Шем. Лежи». Он смотрит ему в глаза, передавая немую команду, дожидается едва заметного кивка и осторожно встаёт. Свист — и плечо режет болью. Ахше вскрикивает, вскакивая за ним, и Йоргену приходится потратить драгоценные секунды, чтобы с силой пихнуть его в грудь. — Лежи! Он перекатывается под свою лошадь, дёргая на себя седельную сумку — так резко, что конь испуганно ржёт, припадая на задние ноги. Йорген успевает отцепить лук и выхватить стрелу. Натягивает, целится. Где? Где ты, ублюдок? Мышцы дрожат от напряжения, спина каменеет. Ещё немного — сведёт судорогой. Слишком тугой луг. Натянул — стреляй. Йорген спускает стрелу наугад, тянется за новой, в последний миг уворачиваясь от летящей в него. Конь взвизгивает и встаёт на дыбы, бросается прочь. Кобыла Шема — за ним. Проклятье. Никакого прикрытия, кроме куцего куста. — Лежи, — не глядя на ахше, отсекает Йорген. «Ради богов, Шем. Не вставай». Он всматривается в подлесок вблизи — стрелок там. Прячется. Йорген держит лук наготове. Сердце бьётся размеренно, дыхание всё ровнее, ровнее. Где же ты, где же ты… Движение. Он замечает его, но поздно. Дробным бликом солнце цепляется за наконечник, и Йорген знает, что успеет спустить свою стрелу, но она не долетит вовремя. Он всё равно спускает. Если он попадёт, у Шемера будет… Свист режет воздух, и Йорген падает, понимая, что стрела настигнет его раньше, чем тело коснётся земли, но… Ничего. Чужая стрела отзвякивает от камня в другой от него стороне. Это не ошибка. Так не ошибаются, только если… Он вскакивает и видит взбрыкивающее в агонии тело. Стрелок дёргается, цепляясь руками за стрелу в шее. Мгновение, другое — и затихает. Нет. Йорген не мог успеть. И стрела… Стрела торчит в шее. Слева. Попади он — вгрызлась бы спереди, в глотку. Он оборачивается и грязно, тихо выругивается. На нетерпеливо мнущемся жеребце сидит с не опущенным луком в руках Эме и смотрит на тело лучника, чью жизнь он только что отнял. Он медленно, заржавело поворачивается к Йоргену, и тот подаёт ему короткий сигнал рукой, прежде чем взглянуть на ахше, проверить, в порядке ли. Тот уже на ногах, бросается к нему, требовательно разворачивая к себе. — Дай взглянуть, — он собран и серьёзен. Губы плотно сжаты, брови сдвинуты. — Царапина, — говорит Йорген, оглядывая порванный рукав и рассечённую кожу. Крови больше, чем боли, и он позволяет Шему осмотреть рану и убедиться в её пустячности. — Ты меня испугал, эйфедже, — Шемер тихо выдыхает, касаясь ладонью его груди. Держит её там, слушает его сердце. — Никогда не ненавидел так эту проклятую руку, как сейчас, — с горечью говорит он, и Йорген вдруг понимает, что в этом и только в этом причина, по которой ахше его послушался и остался лежать. Будь у него возможность самому схватиться за лук, ни одна сила мира не удержала бы его на земле. — Йорген! — отчаянный крик мальчишки близится со спешным топотом копыт. Эме спрыгивает с коня на скаку — отчитать бы его за такое безрассудство — и прямо на Йоргена, едва успевающего его подхватить. Он вжимается в него, обвивая руками и ногами. — У тебя кровь! Ты… Ты… — Он в порядке, кифэли. — Молчите! Молчите, ахше! — Эме так же внезапно разрывает объятия, воинственно разворачиваясь к Шему. — Это всё из-за вас! Он в вас стрелял! Шем с Йоргеном молча переглядываются. Ахше без слов его понимает. Значит, того же мнения. Йорген лишь утверждается в промелькнувшей догадке: что-то неладно с этим стрелком. — Угомонись, — рубит Йорген, кладя тяжёлую руку мальчишке на плечо. — Эме, слышишь меня? Не горячись. Помни, с кем разговариваешь. — Но он… Но ты!.. Йорген смотрит строго, и Эме поджимает дрожащие губы. Мгновенная слабость — и вновь расправляет плечи, вздёргивая подбородок. — Я не жалею, — он воинственно шмыгает носом, раздражённо вытирает рукавом мокрые щёки. — Он убил бы тебя. Я не жалею. — И не должен, — кивает Йорген. — Хороший выстрел. Эме улыбается, но улыбка его тут же вздрагивает, кривясь и опадая. Его грудь судорожно вздымается, глаза, ресницы, пушистые и влажные, трепещут. — Я… — слово срывается и падает, глухо и тихо. — Я… «Знаю», — думает Йорген, притягивая мальчишку к себе, и тот с готовностью падает в его объятия, цепляется за спину, зарываясь лицом в грудь. Бормочет несвязно: «Я не жалею. Не жалею. Я бы сделал это снова. Я…» Йорген смотрит поверх его курчавой макушки на Шема, и тот вздыхает, растирая ладонью лицо. Подходит ближе, ласково поглаживая всклоченные ветром вихры, пропуская их сквозь пальцы. — Спасибо, кифэли, — шепчет он, — что спас его для меня. — Не для вас, — упрямо шмыгает Эме, вытирая о Йоргена лицо и стыдливо отворачиваясь. — Зато теперь сможешь отращивать свои волосы, м? Вернёшься из академии с косами, прямо как у Йоргена… Это слабое утешение заставляет Эме задумчиво умолкнуть и успокоиться. Он кивает, дрожащими руками оправляя рубашку. Его снова накроет, позже, в тишине и темноте. Этот день ещё долго будет отзываться под рёбрами, холодом сжимать живот, страхом липнуть к позвоночнику: с первым всегда так. Дальше — легче. Это жуткая, уродливая правда, выкованная железом, налитая кровью. Но это так, и Йорген многое бы отдал, чтобы Эме никогда не пришлось об этом узнавать. Поздно уже. Не уберёг. — Вот так, — Шемер с тёплым, молочным смехом — парным и пенным, топлёным и всё же горчащим — опускает руку, когда мальчишка сбрасывает её с себя при очередной попытке ахше его погладить. — Ахше, — прерывает их возню Йорген. — Скачите с Эме до лагеря. Я верну лошадей — и за вами. Опасно. Где один предатель, там и другой. Крысы держатся стаями. Ахше нужно увести в лагерь, под стражу. Отправить кого-то за трупом, собрать разведотряды прочёсывать территорию, послать за ахшадом и… — Где Гаттар-ахшеде? — Его собаки напали на след, — отвечает Эме. — Он сказал, что зверь крупный, и мой Ахшеси испугается. Приказал вернуться к вам. Йорген хмыкает. Удивительно здравая мысль, которой он не ожидал от Гаттара-ахшеде. Жеребец Эме молодой, едва объезженный — сбросил бы со спины да умчался, ищи-свищи потом. Ахшеде правильно сделал, что развернул мальчишку. — Скачите, — Йорген берёт взвинченного, неспокойного Ахшеси под уздцы и протягивает Шему. — Я с тобой останусь! — бунтует Эме. — Нет, — в один голос спорят Йорген с ахше. Оба понимают, что иначе не поступить. Конь выдержит двоих, кому-то придётся остаться. — Отправляйся с ахше, — командует Йорген. — Пусть едет один! — Без лука? Кто его защитит? Эме надувает щёки, но смиренно кивает. Они усаживаются в седло, и Йорген хлопает коня по крупу, провожая их в путь. — Возвращайся ко мне, — бросает ему ахше, не прощаясь. Делай что должен. Помни, где Север. Возвращайся домой. Йорген подходит к телу, но не узнаёт мёртвого лица. По крайней мере, это не кто-то из Жемчужного павильона, местных он знает. По дороге на охоту он успел присмотреться к страже ахшада, близко шли, но наверняка не скажет. Да и не его забота: лишь хотел убедиться, что стрелок и впрямь мёртв. Их с Шемом кони не успели сбежать далеко, и Йорген, завидев их, подзывает свистом. Он делает круг у леса — на всякий случай, хотя и не особо надеется встретить там кого-то. Был бы второй стрелок — уже бы сбежал. Лагерь встречает его совсем иным — не таким, каким они оставляли его утром. Никакой суеты и праздного веселья. Все наложницы и слуги попрятались в шатры, у каждого — караул. Патрули обхаживают периметр. Шемер-ахше уже обо всём позаботился. Славно. Напряжение затягивает петлёй, пропитывает воздух, и Йорген чувствует его с каждым вдохом — как на войне, перед боем. Лагерь ждёт. Тревожный и тихий. Он отыскивает Шемера в его шатре — одном из самых богатых и пышных, и встаёт в стороне, вновь возвращаясь к старым привычкам: следить за спиной, держать в поле зрения входы и выходы. Ахше беседует с кем-то. Судя по одежде — знатным. Белая вышивка на кафтане — возможно, кто-то из близкого круг ахшада, но не военный. Держится иначе. Советник?.. Шем замечает его, приветствуя лёгким кивком, указывает куда-то в сторону. Йорген кивает в ответ, понимая: «Эме там». Он и сам видел, подходил уже. Мальчишка караулит чуть в стороне, у кострища. Сидит, нахохлившись, и чинит стрелы. Вскоре возвращаются и остальные. Ахшад тепло обнимает сына, треплет его по плечу, оглядывается на Йоргена, внимательно, задумчиво. Стремительно разворачиваются поиски, лагерь переходит в военное положение, словно готовится держать оборону: охота заканчивается, так толком и не начавшись. Привозят тело, проверяют: чужак. Раздевают, ища чернильную метку под кожей, которую носят кюэрские наёмники, но не находят. Это ничего не значит: дорогие наёмники себя не помечают. Лишь под вечер, когда вместе с не обнаружившими угрозы разведчиками возвращается Гаттар-ахшеде, волоча за собой огромную рогатую тушу, напряжение изламывается и отступает. Отбыть во дворец решают утром, и Ахшад распоряжается об ужине. Когда ковры накрыты, а еда подана, он поднимает руку, призывая едва осмелевший для разговоров шатёр к молчанию. — Сегодня боги благословили моего сына спасением, — его сильный голос, спокойный и глубокий, взмывает под высокие своды плотной ткани, — перед этим благословив его стрелой, — добавляет он с лёгкой улыбкой, так похожей на улыбку Шема. Гости неуверенно, робко смеются, и ахшад машет рукой. — Я найду каждого, кто причастен к этому позорному, предательскому сговору. Правосудие свершится, будьте уверены, — мрачно произносит он. — Но справедливость что сабля: один её конец обещает расплату, другой — защиту. Эмель, мальчик мой, — ахшад протягивает руку, подзывая к себе опешившего мальчишку. — От твоей стрелы пал мерзавец, покусившийся на моего сына, и я никогда не забуду об этом. Сааре не забудет. Ты всегда найдёшь дом в стенах дворца, но я слышал, тебя манит море… — он снова улыбается, щедрый на смех, как и его сын. — После окончания своего обучения ты получишь любой корабль из моего личного флота, и я забью его трюм золотом, — Эме краснеет, кланяясь в пол, и радостный гомон гостей ахшаду вновь приходится усмирять властным жестом. — Йорген Бьёрклунд из Риетта, встань. Йорген слушается, не сводя прямого взгляда с ахшада. Это так напоминает ему Жардо… Новое звание, эмблема на шее. Тяжёлая, неподъёмная цепь. Два правителя: один, что разграбил Север, второй, что продал его за грош. И он не сказал. Он не сказал ахше того, что должен был, — и уже не расскажет. Теперь это не имеет значения. — Ты уберёг моего сына сегодня — так береги же его и впредь. Я нарекаю тебя его хассете — видят боги, правая рука ему лишней не будет, — снова шорох смеха среди шатра, снова лукавые морщинки у глаз ахшада. Йорген переводит взгляд на Шема, и тот с улыбкой пожимает плечами. Вот о чём он говорил с отцом. Убедил его, уговорил: не будет дня лучше и удобней, чем сегодняшний. Когда напуганные и вновь обретшие покой люди слишком потрясены, чтобы здраво рассудить о воле ахшада. Когда опьянённая удачей, победой знать не воспротивится порывистому решению: ведь что может быть правильнее, чем награда герою? Сегодня он не дикарь, не северянин, не перебежчик. Он тот, кто спас Шемера-ахше. Кто, если не его хассете? И ахшад… Ахшад, готовый простить едва не погибшему сыну любой вздор, исполнить любой каприз, разумеется, согласился. Йорген заставляет одеревеневшую спину согнуться в поклоне. Он не рассказал. Шемер воспользовался удачно подвернувшейся возможностью и лишил его этого права. Теперь, скованный новым титулом, Йорген обязан молчать. Ведь передумай ахше из-за его слов — ничего уже не переиграть. Звания хассете лишаются лишь с жизнью, и они оба знают: Шемер не поднимет на него меч. Йорген не поставит его перед этим выбором, нет. Он похоронит этот секрет под самым глубоким, самым холодным снегом. Ахшад призывает гостей праздновать и пить. Наложницы опускают пальцы на струны, и шатёр заливает музыка, разговоры и звон посуды. Шемер шепчет что-то отцу и встаёт, направляясь к Йоргену. — Хассете, — приветствует он довольным мурчанием. — Нет, пожалуй, мне больше по душе «эйфедже»… Ты рад? Йорген взвешивает слова. — Это честь для меня, Шемер-ахше. — Ты злишься, — вздыхает он, и его плечи опускаются. — Эйфедже, поверь, это был лучший выход! Всё так удачно сложилось… — В вас стреляли, — напоминает Йорген. Шем встречается с ним взглядом. Тем же, какими они обменивались в поле. Йорген безошибочно считывает скрытые за ним слова: «Не уверен». «Не уверен, что в меня». — Идём, — зовёт Шемер, выводя его из шатра. Ночной воздух ещё не остыл, но обещает скорую прохладу. Йорген вдыхает полной грудью, только сейчас понимая, как душно было внутри. Они не могут говорить об этом открыто, не здесь. Слишком много кругом лишних ушей и глаз. Но Йорген всё больше уверяется в том, что был прав: стрелок целился не в ахше. Зачем иначе стрелять, когда Йорген заслонял его спиной? Почему не дождаться, когда они сменят положение, и ахше будет открыт и уязвим? Устранить сначала опасность в лице Йоргена? Он думал об этом. Но не сходится, просто не сходится. Так действовал бы человек, планирующий вернуться живым. А их стрелок не скрылся, когда Йорген взялся за лук — значит, уже распрощался с жизнью. Такие наёмники — самоубийцы. Возможно, заплатили их семье. Возможно, напротив, угрожали. Но одно ясно: он не собирался сбегать, не выполнив задание. Тогда зачем стрелять в Йоргена? Нет, будь его целью ахше, он бы дождался возможности поудачней. Они заходят в шатёр Шемера, где их тут же стайкой окружают наложницы, щебечут над своим ахше, обнимают его и Йоргена, суетятся. — Ах, у тебя кровь! Расскажите! Ахше, расскажите, что случилось! — Нужно позвать лекаря! Я сейчас! — встревает обеспокоенная служанка. «Каеси», — вспоминает Йорген. Она убегает, и её место занимает Алайя, ведёт длинными ногтями по его груди. — Йорген, Йорген… Как было скучно без тебя в Жемчужном павильоне, — она усмехается, наматывая на палец кончики его волос. — Скажи, медвежонок, сильно болит? А знаешь ли ты, что поцелуи ахше обладают чудотворной лечебной силой? Уверена, сегодня ночью он бурно отблагодарит тебя за спасение и исцелит от ран — на сердце и вообще… — Бесстыдница, оставь его в покое, — осаждает её Кадифь, деловито осматривая рану. — Жить будет. — Позвольте, — вежливое кряхтение заставляет наложниц расступиться. Худощавый бледный лекарь, не отрывая взгляда от пола, устраивается на подушках, принимаясь доставать из своей сумки бинты и склянки. Шемер мягко подталкивает Йоргена к нему: ступай, мол, не упрямься. Он послушно опускается на ковёр рядом, стягивая с себя рубашку под охи и улюлюканье со всех сторон. — Рана неглубокая, — говорит лекарь. Служанки приносят ему чашу с водой, и он ополаскивает руки. Касается холодными пальцами ровных, припухших краёв, удовлетворённо хмыкает. — Зашивать не надо. Я наложу мазь и повязку. Сидите смирно. — Слышал, Йорген? Сиди смирно, будет щипать, — хихикает Алайя, дразнясь. — Ахше, скорее, возьмите его за руку! Вы только поглядите, он вот-вот грохнется в обморок от страха! Йорген переводит на шутницу тяжёлый взгляд и молчит. Шемер с любопытством заглядывает ему через плечо, ласково поглаживает спину. — Не бойся, эйфедже. Я словлю тебя, если… — он вдруг замолкает. Его рука замирает, и Йорген лопатками чувствует стынущее в ней напряжение. Лекарь вымачивает тряпицу в едкой, пурпурной мази. — Погодите. Этот запах… Йорген вдруг подмечает, как трясутся морщинистые руки. Как обливается потом неестественно бело лицо. Редкие седые пряди липнут ко лбу. — Это целебная мазь. Отгоняет заразу. Они все резко пахнут, Шемер-ахше, — его язык спотыкается, глаза лихорадочно бегают. Он тянет руку с повязкой к Йоргену, но ахше перехватывает его запястье. — Что это? Отвечай! — Шемер-ахше, прошу… Мазь… Для скорейшего заживления… Я лишь… — Кто тебя послал? — он оглядывается по сторонам, и наложницы испуганно отступают, никогда прежде не видевшие ахше настолько разгневанным. — Кто послал за лекарем?! — Кажется, Каеси… Она… А где она? — наложница растерянно озирается. — Найти, — приказывает Шемер, и Кадифь понятливо выскальзывает из шатра. Свистят ножны — ахше обнажает саблю. Он приставляет остриё к горлу лекаря, и тот шумно сглатывает. Его губы шевелятся в беззвучной мольбе. — Что это? — Ахше, прошу… Шемер опускает саблю ниже, резким отточенным движением рассекая ладонь лекаря — легко, почти нежно. Всего лишь царапина, но наложницы вскрикивают при виде крови. — Накладывай повязку, — приказывает Шемер, концом сабли подцепляя упавшую тряпицу. Плечи лекаря содрогаются, и он вертит головой, безумно, неистово. — Нет, нет, прошу, ахше! — падает на пол, склоняясь в мольбе, лихорадочно ищет сухими тонкими пальцами сапоги Шемера. — Смилуйтесь, ахше, я старый человек, смилуйтесь, смилуйтесь, я служил дворцу до вашего рождения, прошу… — его слова переходят в несдержанные уродливые рыдания, и Шемер гневно стряхивает с сапог его руки. — Проклятье… — выдыхает он. — Стража! Караульные врываются в шатёр с саблями наперевес. — Увести. Связать. Охранять до утра, — чеканит команды Шемер, указывая на сотрясающегося, бессвязно бормочущего о милости лекаря. Когда стража уходит, он одичавшим зверем мечется по шатру. — Он перешёл черту. Ублюдок… Не позволю… Наложницы испуганно забиваются по углам, обхватив подушки, глядя на обезумевшего господина. В шатёр влетает Мино, запыхавшийся, такой же перепуганный, смотрит на Йоргена, потом на ахше, и облегчённо припадает к несущему столбу, будто ноги его не держат. Нотт подхватывает его, но замирает, когда Шемер вдруг разворачивается, указывая на него саблей. — Ты. Как мог допустить? — Не знал, — выпаливает он. Ахше стонет — зло и яростно, отшвыривая от себя саблю. — Йорген, — зовёт он, и тот мгновенно оказывается на ногах. — Мы уезжаем. Сейчас же. Найди Эмеля — и к лошадям. Кадифь… Где Кадифь? — Ушла за Каеси, — подаёт голос Алайя, — вы ведь сами… — Знаю! — огрызается Шемер, встречает её гордый, тревожный взгляд и смягчается. — Прости меня, — он медленно выдыхает, беря себя в руки. — Алайя, передай ей: пусть соберёт всех наших, отправляйтесь к ахшаду, не покидайте его гарема до утра. Мы вернёмся с рассветом. Передай ей: Шахар, Исса, Равех, Ассейн, Лагме, Фатиш, Пашгир. Запомнила? Она быстро и верно повторяет имена стражников. Тех, кому точно можно верить, понимает Йорген. Шемер оглядывает своих наложниц. Он не может забрать их в Жемчужный павильон прямо сейчас. Их слишком много, и они не наездницы. Придётся снаряжать среди ночи паланкины, окружать себя слугами, рассредотачивать стражу. Да и толку? Зато присутствие ахшада обеспечит им защиту, которой не смогут дать ни одни стены. — Слушайтесь Кадифь и ничего не бойтесь. С отцом вы будете в безопасности. Этот подлец не посмеет… — глаза Шемера темнеют, лицо заостряется в опасной решимости. — Йорген? Пора. Йорген жестом просит подождать, подбирает с ковра отброшенную саблю ахше, бросает ему не глядя. Роется в сундуке, точно зная, что Шемер взял и другие — он любит своё оружие. — Твой меч на седле, эйфедже, — напоминает Шем. Йорген коротко отзывается: — Не себе. И, достав короткий лёгкий клинок, всовывает его в руки Нотт. Он учил её. Недолго, одним основам, но учил. Она сжимает губы и кивает, удобнее перехватывая рукоять. Он не спасёт её при встрече с умелым воином, но этого и не нужно. Шем прав: в гареме ахшада им нечего бояться. Но они будут. Оружие не послужит им защитой, но подарит крупицу покоя. Они выходят из шатра и разыскивают Эме. Никому не сообщая ни слова, идут к лошадям. — Куда мы? — шепчет всполошенный мальчишка. — Что такое? Мы всех бросаем? Йорген! Ахше! — Мне нужно во дворец, — взбираясь в седло, говорит ахше. — Разослать пару посланий. «Созвать союзников», — понимает Йорген и выругивается про себя. Шемер готовится к войне. Затяжной и скрытой, выигрываемой не клинками, но тайными посланиями, золотом и обещаниями, но войне. С собственным братом. — Среди ночи? Это так срочно? — Да, — отрезает ахше. — Но… — Ты отправишься в академию с рассветом. Не обсуждается, — говорит Шемер, и это приказ. — Что я сделал?.. — дрогнувшим голосом тихо спрашивает мальчишка. — Кифэли… — голос ахше плавится, и он вздыхает. — Ты ничего не сделал — разве что стал мне невообразимо дорог. Я лишь хочу, чтобы ты поскорее оказался в безопасности. В академии у меня… друзья. Они присмотрят за тобой. — Но я в безопасности здесь, с Йоргеном! С… с вами. — Больше нет. Теперь чем дальше от меня и дворца, тем лучше. Эме не понимает, ничего не понимает, и Йорген молчаливо подсаживает его в седло. Сжимает колено, смотрит прямо: «Так нужно. Верь ему. Я верю». — Писать тебе буду, — напоминает он. — Каждый день? — Каждый. Эме судорожно выдыхает, примирясь с чем-то в своей груди. Расправляет плечи и сжимает в пальцах лук. Они пускаются вскачь. Медленным, растянувшимся караваном, дожидающимся пеших стражей и слуг, они шли два дня. Йорген побывал в достаточном количестве походов, чтобы прикинуть расстояние, вычесть из времени пути часы ночлега, разборки и сборки огромного лагеря… Ахше обещал вернуться к рассвету. Может, получится. Если гнать лошадей галопом — доберутся до дворца к середине ночи. Там Шемер сделает что нужно, и они поменяют коней. Дорога стучит под копытами, разгоняя сердце, но в Йоргене стынет звенящая безмятежность. В голове пусто и холодно, трезво. Он собран и готов. К чему угодно готов. В Сааре его часто одолевало смутное, гнетущее беспокойство, заставляло не спать ночами, метаться, падая, падая, падая куда-то… Но он знает, что завтра, когда придёт пора лечь в постель, он закроет глаза и уснёт мгновенно. Шёлковые простыни, тёплые волны, сладкие абрикосы, праздная леность, томная нега — к ним ему долго пришлось привыкать, но это? Это ему знакомо. Привычно. Понятно. Его годами ломали, плавили и ковали именно для этого — выполнять приказы. Сражаться и защищать. Он не впервые отправляется на войну. Впервые — не один. С кем-то. За кого-то. За что-то. «Золото, смех, солнце», — думает он. Золото, смех, солнце.