Другие песни

Мино идёт к шатру Мераба-ахше, когда Кадифь дёргает его за локоть — сильно и жёстко, — вынуждая остановиться. Разворачивает к себе. — Они нашли её. Каеси, — говорит она. — Мёртвой, — догадывается Мино. Ему неизвестно, каким нашли её тело. Были ли её вены перерезаны или в сведённых предсмертной судорогой пальцах был зажат пустой пузырёк? Но он точно знает: всё выглядело как самоубийство. И наверняка им не было. Глаза Кадифь темнеют. Её пальцы на его локте на мгновение сжимаются, а потом шаде отбрасывает от себя его руку — брезгливо, словно скверны коснулась. — Ты знал, — выплёвывает она. Её подбородок поднят, плечи натянуты. Рубины и золото в её волосах чуть поблескивают, недвижимые и молчаливые. И Мино знает, прекрасно знает, почему она. Шемер-ахше выбирал не невесту, он выбирал будущую ахшене. Не прогадал. — Ты заигрался, мальчишка. Он использует тебя. — Он, — Мино прохладно улыбается, — это кто? Хлёсткая пощёчина обжигает лицо. Мино улыбается шире. — Шаде, — ласково тянет он, противясь желанию коснуться горящей щёки. Кожу стягивает онемением, хочется растереть, — мне льстит твой интерес, правда, но, боюсь, подобное меня не возбуждает… Впрочем, уверен, Гаттар-ахшеде будет рад твоей нелёгкой руке. Я видел его совсем недавно. Если поспешишь… Вторая пощёчина оказывается сильнее и жарче предыдущей. Громче. Славно. Пусть. Они смотрят. Караульные, проходящие мимо слуги — смотрят, слушают. Мино знает наверняка, что по крайней мере трое из них верны Мерабу-ахше. Чем крепче отругает его Кадифь, тем интереснее будет их доклад господину. — Ублюдский змеёныш, — её красивые строгие черты искажает неприкрытая ярость. Тонкие губы изламывает презрение. — Я вырву твой поганый язык и скормлю… — Свиньям? Повторяешься, шаде, — Мино скучающе теребит цепочку с изумрудами на шее, пока вторая рука в кармане до боли сжимает в кулаке янтарь — так сильно, что Мино чудится, будто он плавится в его руке. Будто скорпион, заточённый в нём, вот-вот пробудится и ужалит его. Может, это уже случилось. Может, весь сегодняшний день — не более чем горячечный бред от ядовитого укуса. — А теперь прошу простить. Меня ждёт ахше. — Твой ахше уехал во дворец, — сплёвывает ему в спину Кадифь. Мино ничего не отвечает, проскальзывая в шатёр. «Мой ахше, — думает он, — выбрал себе в жёны вздорную гордячку, неспособную смириться с правилами игры, в которую ввязалась…» И это хорошо. Это правильно. Дворец слишком долго был шахматной доской. Ахшене, что бескомпромиссно сбросит со стола фигуры, пойдёт ему на пользу. Мино кивает страже, стерегущей покой ахше, и направляется за резную ширму, отделяющую от остального шатра укромный уголок с ковром, подушками и низким походным столом, за которым сидит Мераб-ахше. Неизменно — с бумагами и пером. — Мой мальчик, — он поднимает на него взгляд, блестящий жалостью и теплом. — Мой бедный мальчик, — Мераб протягивает ладонь, и Мино опускается перед ним на колени, позволяя прохладным пальцам коснуться горячей, покрасневшей кожи. Мераб гладит его с бережной нежностью, и Мино прикрывает глаза, громко выдыхая. — Кто сделал это с тобой? — Кадифь-шаде… Она считает меня предателем, — он качает головой, ластясь о чужую ладонь. — Ах, Кадифь… Её нрав всегда был горяч, — Мераб сочувственно поджимает губы. — Но разве ты сделал что-то, чтобы заслужить подобное отношение? Нет, нет, Мино, — он приподнимает пальцами его подбородок, заставляя взглянуть в глаза. — Разве мог ты знать о предателе на охоте? Разве известно тебе было о том, что выкинет этот коварный лекарь? Ты ничего не мог сделать. Ты чист перед богами — и перед моим дорогим братом. Мино доверчиво кивает. Разумеется, он не знал. Разумеется, он чист. Доверие Шемера-ахше Мино слишком ценно для Мераба, чтобы им рисковать. — Он уехал во дворец. С Эмелем и Йоргеном, — говорит Мино. — Вот как? — Мераб удивлённо хмурится, хотя ему прекрасно об этом известно. — Что ж, его можно понять. Мой брат… Его сердце всегда было исполнено любви — слишком большое, слишком щедрое… Уязвимое. — Потому так сложно мне уберечь его. Потому так легко взять на крючок. — Но это необходимо. Ты ведь понимаешь, зачем я поступаю так, мой чуткий, сообразительный мальчик? — Да, ахше. — Северянин опасен. Теперь мы знаем наверняка. Мино снова согласно кивает. В глазах Мераба, подвижных и воспалённых, болезненных, вспыхивает холодным отблеском торжество — то же, что видит в них Мино каждый день после свадьбы Сулейки и Хадена. С тех самых пор, как Каеси пересказала Мерабу-ахше пьяную болтовню Гаттара и Йоргена. Чёрт бы его побрал, этого языкастого дурня!.. Мино ещё тогда, среди кальянов и звона кубков, понял, что всё изменится. Когда Гаттар-ахшеде заговорил о Кюэре, об аренах и хозяевах… Когда Йорген слишком долго обдумывал ответ. Когда потом бормотал, затуманенный молочным шербетом: «Гаттар знает…» Ничего он не знает. Слишком туп. Но вот Мераб-ахше… Мераб-ахше в ту же ночь разослал письма и снарядил гонцов в Восточный Кюэр. Они вернулись недавно, перед самой охотой, с занятной байкой о резне в доме одного рабовладельца. Говорят, выжила лишь одна служанка. Говорят, северянину, устроившему кровавую бойню, удалось сбежать. Говорят, его пленили на войне с Риеттом — туда он, должно быть, и направился после побега. Наверняка вернулся героем. Мераб-ахше сохранил эти письма. В потайном сундуке — и в секрете от отца и Шемера. «Это разобьёт ему сердце, — горько сказал он, когда Мино закончил читать доклады гонцов. — Брат не выдержит подобного предательства… Но оставлять подле него имперского шпиона… Нет, этого я допустить не могу». Мино так и не понял его истинных причин. Пока нет. Возможно, Мераб опасался, что Шемер не поверит: ни ему, ни письмам, ни гонцам. Но это кажется Мино слишком поверхностным, слишком простым. К тому же он не сомневается в том, что даже если бы не поверил Шемер, поверил бы ахшад. Даже если бы поверил он не до конца, не стал бы рисковать жизнью сына: одного подозрения хватило бы, чтобы голова Йоргена оказалась на плахе — и Шемер-ахше ничего бы не смог с этим поделать. Это бы подкосило Шемера. Разрушило. Возможно, он принялся бы вновь глушить боль шербетом, навсегда покинув игру, но… Скорее, ход Мераба вскипятил бы его кровь. Он решил бы, что письма подделаны, и направил всю свою ярость на брата. Этого ли опасался Мераб? Или есть что-то ещё? Что-то, что Мино продолжает упускать?.. — Если цена за жизнь брата — его ненависть ко мне… — Мераб-ахше нарушает затянувшуюся тишину. — Что ж, я готов её заплатить. Я жалею лишь о том, что и тебе, мой милый, верный Мино, приходится делить со мной эту плату. — Я разделю её с честью, ахше, — горячо заверяет Мино. — Как и вы, я на всё готов, чтобы защитить Шемера-ахше. — Верно… Верно, мой мальчик, — Мераб печально улыбается, поднимаясь с подушек — тяжело и медленно, будто все его суставы скрипят и ноют. — Я знаю это. А потому мне вдвойне больнее просить тебя об услуге… — Что угодно, — Мино не спешит подниматься на ноги, оставаясь стоять перед Мерабом на коленях. — Лекарь, — вздыхает Мераб, жестом позволяя ему встать. — Бедного старика утром отвезут во дворец и подвергнут пыткам. Он не заслужил такого… «Он расколется, — понимает Мино. — Он расколется от одного вида палача, и Мераб не станет рисковать». — Он всего лишь, — Мераб не говорит: «Выполнял моё поручение» — нет, никогда он такого не скажет, — служил на благо Сааре. Так же, как и мы с тобою, хотел защитить моего доверчивого брата. Он должен умереть. — Мы должны избавить его от ужаса пыток. Я… я не могу позволить немощному старику с добрым, преданным сердцем пройти через такое. — Ахше, вы хотите, чтобы я?.. — Что ты, Мино! — ужасается Мераб. — Я никогда бы не стал просить тебя о таком. Я не позволю твоим рукам обагриться кровью. Он не верит, что Мино справится. Не верит, что сможет сделать это достаточно незаметно и естественно, чтобы никто во дворце не заподозрил, что смерть предателя не случайна. Но тогда?.. Тогда о какой услуге говорит Мераб-ахше?.. — Лекаря держат на краю лагеря, — говорит он. — Старик связан, его охраняет стражник моего брата. Ассейн?.. Нет, нет, нет… Мино сжимает янтарь в кармане, и он плавится, плавится, плавится в его ладони… — Никому из людей не добраться до него незамеченным, но… — Мераб гладит его плечо, и Мино изо всех сил сдерживается, чтобы не стряхнуть его руку, — …одичавший от запаха вольного простора зверь? От такого не уберечь. Мино чувствует, как стынет кровь. Как ползёт по хребту чудовищная догадка, дробя позвонки. — Избалованный, непослушный тигр, — продолжает Мераб, — отбившийся от рук и уже однажды напавший на человека… Тогда, на свадьбе. Сучий выродок Гаттар, тупоголовый боров… Пекло! Проклятое пекло! Нет, нет, Мино не может… Только не Цахэ. Только не он, пожалуйста… — Взращённое во дворце и впервые вкусившее свободу животное. Разве можно винить хищника за его природу? Он всего лишь увидел добычу. Беспомощную, слабую жертву, привязанную к столбу, испуганно блеющую — прям как те козы, которых приводят к нему в зверинец во время кормёжки. Ты не смог его удержать. Он не слушал твоих отчаянных криков. Стража спохватилась, но было поздно, — глаза Мераба горят, бегают лихорадочно, пока он говорит спокойно и холодно, пока сжимает пальцами плечо Мино, и он понимает… Он понимает с ледяной ясностью: это проверка. Мераб мог заплатить лучнику — очередному отчаявшемуся бедолаге, готовому променять стрелу и жизнь на мешок монет, что спасёт его семью от голода и смерти. Мераб мог отравить лекаря одним из тех ядов, что разъедают живот спустя часы после того, как их примут. Но он хочет узнать, чем Мино готов пожертвовать ради их дела. Он держит в руках его сердце. Сочное, спелое, будто персик. Он проверяет, червиво ли оно. — Я знаю, как ты привязан к этому зверю, мой мальчик… — Мераб виновато хмурится, разжимая пальцы. — Нет, нет, не станем… Я найду другой способ. Он хочет, чтобы Мино сказал это. Чтобы это было его решение — только его. — Ахше, — Мино берёт его скользкие, влажные и холодные пальцы в свои. Трепетно сжимает. — Я понимаю. — Нет, я не должен был просить тебя о таком… Хочет, чтобы его уговаривали. — Я сделаю это. Позвольте мне, ахше… — просит Мино, чувствуя, как сердце подкатывает к горлу — его сейчас вывернет. Ему кажется, что он вот-вот упадёт на колени, и позвоночник выгнет судорогой, и он выблюет своё сгнившее сердце на ковёр, с кровью, и желчью и всем, всем, что есть внутри… — Позвольте быть вам полезным. — Ты не обязан… — Я хочу, — заверяет его Мино. — Так нужно. Старик… Он не вынесет пыток. Ведь быть растерзанным тигром куда милосерднее, так? — Что ж, — Мераб задумчиво отводит взгляд, мечется, борется с собой… Как он хорош. Как он хорош в своей игре. — Если так, то медлить нельзя. Мой храбрый, — он касается кончиками пальцев волос Мино. Любовно убирает прядь ему за ухо, — храбрый мальчик. Мино чуть поворачивает голову, целуя его запястье. «Цахэ, — бьётся в голове. Мягко. Тихо, — Цахэ. Цахэ…» Он выходит из шатра, не чувствуя под собой земли. Бредёт в полузабытьи к дереву, у которого лежит тигр, вылизывается. При виде хозяина он вскидывает голову — колокольчик звенит на его ошейнике. Уши вздрагивают. Цахэ следит за ним из-под полуприкрытых век расслабленно, сонно… Мино присаживается рядом с ним. Колени дрожат. Пальцы закрываются в жёсткую шерсть на загривке. — Цахэ, — шепчет он, трётся лицом о его большую тёплую морду. Тигр фыркает раздражённо, высвобождается из рук. Зевает. — Цахэ… Мино отрешённо думает о том, как мог бы остаться здесь, с ним, до самого утра. Ничего не делать. Позволить игре продолжаться без него. Тогда бы Мераб перестал ему доверять, и Мино нечем было бы помочь Шемеру-ахше. Решил бы он тогда, что Мино перешёл на другую сторону? Что скрывает за трусостью злой умысел? Что лишь прикидывается незнающим? Он думает о том, как мог бы снять с Цахэ цепи и прогнать его — в темноту, на волю. Как мог бы уйти с ним, ночевать под тёплым боком, делить с ним сырое мясо. Они берегли бы друг друга. Он мог бы… Он мог бы позвать с собой Ассейна. Для защиты. Для… Он стискивает зубы и вжимает лицо в пушистую шею, крепкую, доверчиво открытую. Он ненавидит себя за слабость. За то, что нарушил данное себе обещание и связал себя чувствами к кому-то, кого могут отнять. Он знает, он помнит старую поговорку, что так часто повторяла мать, напившись: «Даёшь чужой руке власть кормить тебя — даёшь ей и власть морить себя голодом». Кладёшь в чужую ладонь своё сердце — даёшь власть вырвать его из груди. Он ненавидит сейчас и Шемера-ахше. Ненавидит его за осторожность, за холодный трезвый ум. Он ведь мог не дожидаться возвращения во дворец, мог приказать пытать лекаря прямо в лагере, этой же ночью. Гаттар бы так и поступил: сам бы взял нож и развязал чужой язык. Но Шемер… Шемер-ахше не собирается начинать войну, пока не прикроет тыл. Шемер-ахше не позволит имени брата слететь с измученных губ, когда вокруг столько гостей, вся саарская знать слушает и ждёт. Шемеру-ахше не нужно пытать лекаря, чтобы узнать, кто предатель. Мино ненавидит Кадифь, ненавидит Ассейна, ненавидит Йоргена, чёртова Йоргена, которому так легко — несправедливо легко — даются приказы. — Прости меня, — шепчет Мино беззвучно. — Прости меня, Цахэ. Он целует сухой горячий нос. Цахэ фыркает, морщась. Предостерегающе опускает тяжёлую лапу на его колено: мягко, без когтей. Его бубенчик звенит, и Мино со злостью срывает его с шеи тигра. Снимает с него ошейник дрожащими пальцами, отшвыривает в сторону. — Уходи, — просит он. — Цахэ, уходи! Тигр не шевелится, лишь ведёт лениво ушами. Он не знает такой команды. Мино поднимается на ноги. — Вставай, — говорит Мино, и Цахэ вальяжно поднимается. Идёт за ним по лагерю, ступая беззвучно. Разговоры в шатрах и треск костров остаются позади. Мино вглядывается в лицо стражника, караулящего столб, к которому привязан лекарь. Он сидит неподвижно, сгорбившись, уроним голову на грудь. Редкие седые волосы закрывают его лицо. Их с Цахэ не видно в тени разросшегося кустарника. Он бездумно перебирает пальцами шерсть. «Не Ассейн», — отстранённо отмечает Мино, останавливаясь поодаль. Его пугает то, что он не уверен, что смог бы, если бы… Нет. Его пугает другое. Пугает, что это бы ничего не изменило. Это не то, чего он должен бояться, и острая, наточенная ярость придаёт ему решимости. — Цахэ, — зовёт он и указывает на связанную фигуру. И впрямь… Впрямь совсем как те козы, которых приводят к нему в клетку. — Еда. Тигр вскидывается от знакомого слова. Он припадает к земле, крадётся. Его хвост игриво, нетерпеливо подрагивает, покачиваясь из стороны в сторону. Рывок — и тишину рассекает крик. Тут же множится жутким, протяжным эхом. Кричит стражник, кричит Мино. — На помощь! — Цахэ! Кричит лекарь — и Мино никогда, никогда не забудет его крик. То, как он обрывается, захлёбывается, как мешается с рыком и становится жалким, рваным, мокрым. Потом он слышит скулёж. Он слышит топот ног. И звук, с которым когти вспарывают кольчугу. Звук, с которым клинок рассекает воздух — и плоть. Скулёж затихает, и Мино оседает на землю. Порыв ветра приносит запах крови, и он прижимает руку ко рту. Он не может дышать. Он не может дышать. Он не может… — Мино! Ты в порядке? Что случилось? Что… О, боги… Ассейн сгребает его в объятия, заставляя отвернуться, ловит ладонями его лицо, пытается найти его взгляд, пытается… — Уходи, — говорит Мино. Он вздрагивает, отшатываясь, отползая… — Прочь! — Мино… Кладёшь в чужую ладонь своё сердце — даёшь власть вырвать его из груди. — Уходи и больше никогда не приближайся ко мне, — говорит он. — Не смей разговаривать со мной. Не смей даже смотреть. Ты понял? — Мино, что слу… Он держит в руках его сердце. Сочное, спелое, будто персик. Он проверяет, червиво ли оно. — Я больше не хочу тебя видеть. Всё кончено, — Мино встаёт на ноги и кладёт руку в карман. Янтарь тёплый на ощупь, гладкий. Скорпион в нём давно мёртв. Мино швыряет его Ассейну под ноги. Всё кончено, кончено, кончено… Всё только начинается. И он не будет стоять перед Мерабом и умолять его о разрешении убить Ассейна, как умолял сегодня позволить ему… Цахэ… Нет. Нет. Ассейн не двигается. Смотрит на него своими большими доверчивыми глазами. В них стоят слёзы, и Мино ненавидит его за то, что Ассейн имеет на них право, а он — нет. Мино хочется рассмеяться ему в лицо, хочется сделать больнее, хочется забрать саблю из его рук и… Он ведь отдаст ему её без всякого сопротивления. Он ведь позволит ему поднять её. Сам насадится на клинок, лишь бы стать немного ближе к Мино. В последний раз ближе. Мино разворачивается и идёт к своему шатру. Он падает в постель как подкошенный, проваливается в дикое, лихорадочное забытье. Ему жарко. Его знобит. Он просыпается, когда чьи-то руки обвивают его талию. Другие — гладят его лицо. Кто-то целует его в лоб. Кто-то прижимается грудью к его спине. Он чувствует запах мальвы и миндаля. Перца и амбры. — Всё хорошо, милый. Спи, — шепчет Алайя ему в висок. Волосы Нотт щекочут ему шею сзади. Незатейливой мелодией, мягким дыханием вплетается в тишину колыбельная: — В небе без паруса лунная лодочка тихо колышется, тихо, родной… В море бескрайнем, безбрежном ни облачка, ветер уснул — и ты спи, дорогой… М-хм… М-хм… Тихо, родной… М-хм… Мино не слышал прежде этой колыбельной, но шелестящий, ласковый саарский Алайи убаюкивает его. А может, это она. Может, это она качает его в своих объятиях. Ему снится голос матери. Ему снятся холодные, скользкие, влажные пальцы на горле. Ему снится Шемер-ахше в золотой короне с алыми, алыми рубинами. У подножья его трона сидит Цахэ. И ласково лижет его пальцы.