Другие песни

«Йорген, Пишу тебе впервые, и меня не покидает чувство, что всё это неправильно. Покидать дворец было ошибкой. Я не там, где должен быть. Я хочу вернуться в Жемчужный павильон и продолжать тренировки с тобой. Уверен, ты можешь научить меня большему, чем здешние капитаны в отставке. Спроси Шемера-ахше, могу ли я вернуться?

Эмель»

«Дорогой Эмель! Я, Шемер-ахше, не даю тебе подобного разрешения. В Жемчужном павильоне ныне неспокойно, и сердце моё будет биться ровнее, знай оно, что тебя берегут надёжные стены Академии. Не сомневайся в опыте саарских капитанов, слушайся их и впитывай знания, которыми они с тобою делятся. Я верю, что ты станешь старательным и прилежным учеником, если направишь свой разум и тело на верный путь. Йорген просит тебя вспомнить последние слова, что он сказал тебе перед отъездом. Расскажи об Академии. Доволен ли ты своими покоями? Завёл ли ты новые знакомства? С нетерпением жду новостей о твоих неизбежных успехах.

Твой ахше»

«Ахше! Я пишу Йоргену, а не Вам. Хотел бы Вам написать — написал бы. Мои покои терпимы, мне нет до них дела. Другие ученики только начали прибывать. Они саарцы из богатых семей, и уже все знакомы друг с другом. Мне незачем с ними водиться. Передайте письмо Йоргену, если его читаете, и впредь не смотрите моих писем! Йорген, надеюсь, дальше письмо читаешь только ты. Я постараюсь писать разборчивее. Ты сказал мне вспомнить о последних твоих словах. Я много думал о них и именно поэтому хочу вернуться во дворец. Ты сказал мне делать что должен, и я чувствую, что должен быть рядом с тобой. Ты сказал мне помнить, где Север, и мой Север там, где ты. Ты сказал мне возвращаться домой, а теперь запрещаешь мне сделать именно это! Разобрались ли вы с ахше в том, что случилось на охоте? Нашли виновного?

Эмель»

«Милый Эме! Здравствуй, это тётушка Алайя. Как ты там поживаешь? Мы все скучаем по тебе. Без тебя в Жемчужном павильоне стало тоскливо: в чём азарт теперь сидеть в саду, если кровь не стынет в жилах от свистящих рядом стрел? Далее лишь записываю за Йоргеном, так что не подумай уж, что я вмиг лишилась красноречия! Не забивай голову дворцовыми делами. То дело ахше, а твоё — учиться.

Йорген»

«Йорген, Прости, что не писал тебе так долго. Начались занятия, и последние несколько дней у меня не было времени даже на то, чтобы снять сапоги, прежде чем упасть в постель, не говоря уже о том, чтобы сесть с пером за бумагу. Как там мой Ахшеси? Как Цахэ? Тебе нравится быть хассете? Прошу, пиши мне, даже если я не отвечаю.

Эмель»

«Эмель Я не знаю што твой конь. Он в ахшевых канюшнях. Стал хассете и стала многа сабраний с ахше. Снимать сапаги нада.

Йорген»

«Йорген, Я был так рад получить твоё письмо! Только твоё. Я знаю, что ты не любишь писать на саарском, но это стало лучшим из того, что случалось со мной за последнее время. Я обязательно буду снимать сапоги перед сном, но, надеюсь, скоро надобность в этом отпадёт. Мне здесь невыносимо. Прошу, разреши мне вернуться. Если ты поговоришь с ахше и убедишь его, что я буду в безопасности рядом с тобой в Жемчужном павильоне, уверен, он согласится!

Эмель»

«Эмель Чэм плоха тибе в академия? О твайво каня спрасил. Он харашо.

Йорген»

«Йорген, Я рад, что у Ахшеси всё в порядке. Спасибо, что узнал о нём. Я скучаю по нему каждый день почти так же сильно, как по тебе. Нам сказали, что иметь лошадей в конюшнях Академии разрешат на втором году обучения, но я не хочу оставаться здесь так долго. Ты спрашиваешь, чем плохо это место, и я не знаю, с чего начать. Я не хочу казаться слабым и ещё сильнее не хочу таким быть, но в здешних стенах нет свободы. Я говорю не о приказах и строгом распорядке, с этим у меня нет проблем. Я знаю, что такова жизнь в армии, ты предупреждал меня об этом. Но с каждым днём здесь я всё больше сходств нахожу с гаремами, в которых провёл детство. Здесь учат молчать, а я только обрёл голос. Здесь учат слушаться приказов и отдавать их. Что это, если не рабство? Меня окружают богатые, привыкшие к власти люди. Мне одиноко. Если бы я мог сбежать, давно сбежал бы, но это сделает меня дезертиром — и я не смогу больше вернуться во дворец и увидеть тебя. Прошу, поговори с ахше.

Эмель»

«Дорогой Эмель! Йорген поговорил со мной о твоей просьбе. Он, как и я, глубоко озабочен твоими печалями. Его сердце не на месте с тех пор, как ты покинул дворец, я вижу это каждый день и отчасти разделяю его чувство — но лишь отчасти. Ведь как бы тяжела ни была разлука с тобой, мой кифэли, я знаю, что решение моё было верным, и не позволяю зову сердца заглушать голос разума. Я прошу тебя уважать его — как моего воспитанника и как подданного. Я много размышлял о твоих словах, что Йорген передал мне, и вынужден с ними не согласиться. В Сааре нет рабства, и тебе следует всегда помнить об этом. Любой приказ, что тебе отдают в Академии, рождён законами, а не бесправием. В то же мгновение, как тебя продали в Жемчужный павильон, ты обрёл свободу, но ты обрёл её как подданный Сааре. Ты вправе покинуть её в любой день, но пока ты здесь, воля ахшада должна быть для тебя неоспоримой, какова она для всякого саарца. В стенах Академии эту волю несут твои капитаны, и приказы их — это приказы ахшада. И мои. Ты пишешь, что окружён привыкшими к власти людьми, и я полагаю, что ты имеешь в виду не столь капитанов, сколь своих товарищей. Будь снисходительнее в своих суждениях о них. Они кажутся тебе избалованными детьми, наверняка такими и являются, и твой ахше, уж не сомневайся, был в их возрасте точно таким же. Дай им шанс узнать тебя и вырасти вместе с тобой. Быть может, и они, и ты сможете почерпнуть нечто друг у друга? Я верю, что в один день ты станешь прекрасным капитаном, умелым и честным. Мне больно слышать о том, как ты желаешь отказаться от мечты, не дав ей времени раскрыть паруса. И всё же я не стану заставлять тебя оставаться в Академии, если ты твёрд в своём намерении бросить этот путь и уверен, что это не мимолётный каприз и не тоска о доме сбивает тебя с намеченного курса. Я обещаю найти тебе другую безопасную обитель, если ты пообещаешь мне обдумать мои слова до следующей луны.

Гордящийся тобой вне зависимости от всего,

Твой ахше»

«Шемер-ахше! Я обещаю дать ответ в следующем месяце. Спасибо.

Эмель»

«Йорген, Твои уроки не прошли даром! Сегодня мы стреляли из лука, и я поразил больше всех мишеней! Фехтую я лучше многих, и мастер хвалит мою стойку, но делает замечания тактике. Он говорит, что я сражаюсь как дикарь, можешь себе представить? Говорит, что мой стиль не похож на те, что он видел, и что в нём «не достаёт чести»! Каков вздор! Я сказал ему, что меня учили, что в настоящем бою чести нет, и он посоветовал забыть твои уроки. Знай, что я не забуду. Никогда.

Эмель»

«Эмель Мастер дурак и учет дурасти. Падох бы он в первам ж баю са сваей честю но ты учись. Запаминай как сражаюца другие. Пригадица.

Йорген»

«Йорген, Я пишу всё реже, потому что времени у меня совсем нет, но не думай, что я не жду твоих писем! На прошлой неделе мы впервые ходили под парусом. Мне трудно описать тебе свои чувства. Я знаю лишь то, что никогда так твёрдо не стоял на ногах, как на шаткой, качающейся на волнах палубе. Реи отзывались на мои движения и парус был упрям, но притом послушен. Ветер, соль и солнце всего за пару дней превратили мою кожу в наждачку, и я жду не дождусь, когда она огрубеет ещё сильнее, как панцирь. Мои волосы сильно отросли. Ты говорил, что он может сниться мне, но это не так. Я не жалею, что отнял его жизнь, и сделал бы это снова. Я видел дельфинов! Стайка проплыла прямо мимо нашего борта, представляешь? Мне так жаль, что тебя не было с нами на корабле. Нет никого в мире, с кем я хотел бы разделить это чувство.

Эмель»

«Эмель Я рат. Кагда ты закончиш сваё абучене сам пракатиш миня и ахше.

Йорген»

«Эмель Ты не атветил и уже многа дней прашло. Я Кифэли, прости, что отнимаю у Йоргена слово, но мне невыносимо глядеть, как он уже битый час марает бумагу! Его письмо воистину ужасает! Он так старательно и аккуратно выводит каждый знак — и каждый второй применяет неверно! Ни разу не видел, чтоб за столь изящным почерком скрывалось столько ошибок! Если бы он не был так занят, сопровождая меня на приёмах как мой хассете, я бы непременно заставил раёше вернуться в Жемчужный павильон и продолжить его обучение. Должно быть, редкость твоих писем означает, что ты погружен в дела Академии, и я несказанно этому рад. Найдётся свободный вечер — черкни нам пару строк. Ни о чём не беспокойся.

Йорген

И твой крайне возмущённый его письмом ахше»

«Йорген, Передай ахше, что мне дела нет до твоих ошибок и что разбирать его письма — испытание куда мучительнее! Его почерк безобразен! В этот раз я не писал не от нехватки времени. Я был наказан, но ничуть не жалею о содеянном и не считаю, что провинился. Уверен, ты спросишь, чем я заслужил наказание, так что расскажу сразу. Я услышал, как двое несносных болванов говорили о вас с ахше паскуднейшие гадости! Разумеется, я вызвал их на поединок. Капитан наказал меня двумя неделями дежурства по нужникам и лишил доступа к бумаге и чернилам. Я высказал ему всё, что думаю, и получил за это ещё неделю. Я сказал, что не раскаиваюсь в том, что защищал честь ахше, а он ответил, что я виновен не в этом, а в том, что проиграл, защищая её. Может, он не так плох, как казалось мне изначально. По крайней мере, драить сортиры было не так скучно, потому что со мною этим занимался Кируш. Он на год меня старше, и мы никогда прежде не говорили и не встречались на занятиях, потому что он почти всё время проводит за наказаниями. Он говорит, что это оттого, что он не хочет учиться военному делу. Его в Академию послал отец, но сам он терпеть не может брать в руки саблю и мечтает стать зодчим. Он показывал мне свои рисунки. Быть может, когда-нибудь он построит новый дворец для ахше? Передай ему, что я обдумал свой ответ. Мне всё ещё не хватает тебя и будет не хватать и впредь, но я хочу найти своё место и с каждым днём на суше всё больше убеждаюсь, что оно ни за стенами Кёпю-Бахри, ни за какими другими стенами мира. Ты теперь хассете и навеки связан со дворцом, а меня, хоть и навеки связанного с тобою, зовёт море. Я хочу плавать под знамёнами ахше, но я всегда буду помнить, где Север, и возвращаться к тебе. Так что передай, что я решил остаться в академии. Пожалуй, здесь не так дурно.

Эмель»

Йорген откладывает письмо, тихо хмыкая. — Что там кифэли? — спрашивает ахше, жестом отгоняя слуг, что закончили одевать его к приёму. Йорген молча передаёт ему исписанную бумагу, и Шемер пробегается взглядом по строчкам. Возмущение на его лице быстро сменяется смехом, который остаётся на его губах тёплой улыбкой. — Он нашёл себе друга. Славно. — И он хочет остаться, — кивает Йорген. — Я же говорил, — Шемер подходит ближе, обнимая его за шею, трётся о неё щекой. Застывает, наслаждаясь тихой близостью. — Ответишь ему сейчас или как вернёмся из Алмазного павильона? — Позже, — решает Йорген. Если возьмётся за перо и чернила в покоях Шемера, тот снова примется дразнить его за дурной саарский. Йоргена не задевают его беззлобные насмешки, конечно же, нет, но ахше всякий раз берётся учить его письму: садится на колени, обхватывает своими пальцами его, отвлекает поцелуями… Нет, так им на приём никогда не добраться. Они выходят из покоев, и стража кланяется своему ахше. Пожалуй, и его хассете тоже, но Йорген никак к этому не привыкнет. С тех пор как они вернулись со злополучной охоты, Жемчужный павильон изменился. Стражников вдвое больше, смеха меньше. Особенно это ощутимо в обеденном зале по вечерам, когда кто-то из наложниц по старой памяти потянется к лакомому кусочку мяса и замрёт, отдёрнет руку, оглянувшись на пустое место в углу, которое раньше занимал Цахэ. Когда Кадифь холодно хмыкает, отворачиваясь, при виде Мино, который всё больше времени проводит у Мераба-ахше в Нефритовом павильоне. Когда Шемер дожидается кивка личного дегустатора, прежде чем сделать первый глоток вина. И всё же во дворце пока спокойно, хоть спокойствие это не имеет ничего общего с миром. Тишина, что опускается на Жемчужный павильон по ночам, напоминает ему ту, что царила в походных лагерях на границе Кюэра, когда ждёшь, что вот-вот затрубят о нападении. Она привычна ему, эта тишина. И ожидание привычно. Он не знает, с кем и о чём ведёт Шемер переписку с того дня, как они умчались с охоты во дворец. Не знает, каким будет его следующий шаг и когда он его сделает — возможно, на это уйдут годы, почём ему знать? Что он смыслит в дворцовых интригах? Разве нужно ему что-то в них смыслить, чтобы стоять у него за плечом? Он верит ахше, и этого достаточно. Шемер отстраняется, заглядывая ему в лицо с лёгкой улыбкой. Она ничуть не потускнела за это время, и смех его не отяжелел, и солнце его греет всё так же жарко, светит всё так же ярко. Правда, под глазами залегли тени, и Йорген бережно разглаживает нежную кожу большим пальцем. Шемер ластится к его руке. — Вы устали, ахше. — Да разве ж с тобой выспишься, эйфедже? — смеётся он, поворачивая голову, чтобы игриво коснуться языком кончика пальца Йоргена, прихватить зубами. — Только я соберусь отдохнуть, как ты попадаешься мне на глаза и коварно совращаешь меня своим бесстыжим видом! Йорген вздёргивает бровь, опуская взгляд на свой совершенно пристойный наряд, сшитый по заказу ахше по случаю его нового звания хассете. Одежда, что выбрал ему Шемер, похожа на воинскую, разве что украшена чуть богаче. Тёмные штаны, свободные и плотные, расшитый золотом и рубинами пояс. Светлая рубаха и укороченный кафтан в цвет штанов, отороченный замысловатой тесьмой, на которой узором сплетаются цветы и сабли. Тонкая работа, но строгий, почти грубый пошив. Йорген мало придаёт значения одежде, но отдаёт должное: наряд удобен. Шемер же заверяет, что он великолепен, но сам себе противоречит, требуя немедленно снять его всякий раз, когда Йорген одевается. — Прикажете ночевать мне сегодня в своих покоях? — спрашивает он. Новые покои, доставшиеся ему с должностью, расположены совсем рядом, за стеной. Он так ни разу и не расстелил в них постель. — Чтобы выспаться. — Большей глупости в жизни не слыхал! — цокает Шемер, разглаживая кафтан на его груди. — Как же я смогу выспаться в холодной одинокой постели? Кто будет стеречь мой сон? — Не знал, что это так зовётся, — хмыкает Йорген. — Ничего удивительного: ты многого ещё не знаешь, — мурчит ахше, приподнимаясь и касаясь его губ своими. Шепчет жаром: — Потому у меня и нет времени спать. Это моя обязанность как ахше — обучить своего хассете всем премудростям дворцовой жизни. Не вправе я ею пренебрегать… — Кхм, — Йорген мягко разрывает затянувшийся поцелуй, выпутывая пальцы из волос Шемера — золото звенит в них переливчато и нежно. — Шем… Шемер-ахше. Давайте вы пренебрежёте кое-какими обязанностями до ночи? Ахшад ждёт вас в Зале Советов. — Ах, как сурова и несправедлива доля ахше… — Шем вздыхает, но неохотно отстраняется, направляясь к северным воротам. — Что ни день, то череда лишений и тягостей. Судьба жестоко подшутила надо мной, сделав сыном ахшада, а не беззаботным поэтом, что целыми днями волен пить вино и сочинять оды могучим северным воинам! Я написал бы по поэме, эйфедже, о каждой части твоего тела… — Распугали б народ своими похабными стишками, Ваше Высочество… — К чему мне народ? Мне нужно внимание лишь одного слушателя. — Оно и так ваше, со стишками или без. — Ты говоришь так, потому что я ахше, — смеётся Шемер. — Но стал бы ты слушать меня, будь я бродячим поэтом? Взглянул бы на оборванца без гроша за душой? Нет, прошёл бы мимо и глазом не моргнув… Йорген знает, что ахше дурачится: болтает всякий вздор, чтоб выудить из него признание. Любит он это — когда Йорген озвучивает то, что они оба знают. Когда словами подтверждает очевидное. Йорген не привык к бессмысленным речам, но всё же никогда не отказывает Шемеру в этой нелепой прихоти. Разве может он отказать в чём-то ахше? Разве может — Шему? Он честно задумывается над ответом, не совсем понимая, как бы это сложилось у них, будь Шемер бездомным поэтом. Представить такое Йоргену сложно. Шемер — ахше. Родился им и всегда будет, и отнять у него его суть так же невозможно, как без стали выковать клинок. — А я кем бы был в вашей этой небылице? — уточняет он. — Ну как же, эйфедже, — лукаво тянет Шем, — ты был бы непобедимым налётчиком с Севера, закалённым в боях и увенчанным славой! Твой корабль прибила бы к саарской гавани жажда добычи и разбоя… — Вновь меня негодяем делаете, — хмыкает Йорген. Это не первый раз, когда Шемер расписывает ему свои буйные вымыслы. Впрочем, обычно он делает это шёпотом в ночной тишине, лёжа на шёлковых простынях, где Йорген может неказисто попробовать их воплотить, а не по дороге из Жемчужного павильона в Алмазный… Хорошо хоть это даёт ему вполне ясную подсказку насчёт того, что ахше хочет услышать: — Был бы налётчиком, первым делом отправился бы грабить нищих поэтов. — Ах, и что бы ты сделал, когда узнал бы, что мои карманы пусты? Что взял бы вместо золота? — Шемер понижает голос, как бы ненароком задевая бедро Йоргена. Они подходят к Залу Советов: не время сейчас и не место, так что Йорген сухо заканчивает игру: — Сапоги. Шемер смеётся, хлопая его ладонью по руке, и дарит последний масляно-солнечный взгляд, прежде чем отвернуться и стать ахше. Он здоровается с придворными, с улыбкой принимает поклоны, кивает и отвечает каждому, кто требует его внимания. Прокладывает путь вглубь зала, к отцу. Йорген молчаливой тенью следует за ним, замечая на себе чужие взгляды — опасливые и любопытные, задумчивые и небрежные, хмурые и праздные, — но не отвечая на них. Он слышит глубокий, звучный голос ахшада, прежде чем видит его. Слышит и щебет его наложниц, сладкий и мягкий. В их голоса вплетается нечто неуловимо знакомое, но почти забытое, нечто… Он замечает её в то же мгновение, как и она его. Узнавание натягивается между ними дрожащей тетивой. Миг — и стрела спущена. Вонзается в него и раскалывает солнце. Оно медленно, медленно стынет в его животе, где происходит всё самое важное. Где всё самое важное заливает кровь, заметает снег. Ему не раскопать его голыми руками. Его не растопит весна, которую он обещал. Мадлен отворачивается к ахшаду, поднося гроздь винограда к его губам. Она улыбается ему покорно и ласково. Браслеты на её руках поблескивают золотом, сверкают алмазами. Белый шёлк струится по её полуобнажённому телу. — У хассете вашего сына такие любопытные косы, ахшад… Я слышала, такие носят северные воины, — говорит она, лениво взмахивая ресницами. Бросает на Йоргена короткий взгляд, такой же скрытный, быстрый и острый, какими помнит он её кинжалы. — Неужто он позабыл, кому служит?