Уроборос и пепламба

      Пару месяцев спустя Том сидит на Рождественской вечеринке у Слагхорна. Людей в этом году сильно меньше, чем в прошлые. Оно и понятно — времена сейчас непростые. Мир терзают Магическая и магловская войны. Но их заботливый декан не хотел омрачать праздничный дух своих любимчиков.       Вот только Том явно пропустил момент, когда ряды любимчиков пополнились и этой деревенщиной. Она заявляется под руку с Эйвери в тёмном платье и с разукрашенным лицом. Вернее, накрашены лишь губы, причём опять ужасной красной помадой, но одно это делает её вульгарной, уличной девкой. Разве она способна выглядеть сдержанно и элегантно? Нет, конечно же, исключено. Лилит ни в чём не знает меры. И, может, поэтому она сегодня так хороша?..       Том то и дело поглядывает на неё весь вечер. Следит, как рука Эйвери по-хозяйски сжимает то её плечо, то спускается на талию. А то и ниже, если эти двое танцуют. Лилит Тома словно бы не замечает. Но делает это как бы не намеренно, а оттого — естественно и непринуждённо.       Но разве это возможно — не замечать его?       Вздор.       Спустя какое-то время Том сам приглашает её на танец. Правда, для вида ему приходится станцевать и с другими особами, и лишь потом, чуть ли не в предпоследнюю очередь, он зовёт её.       Лилит охотно соглашается. Кладёт свою руку в его, вторую мягко опускает на плечо. Том умышленно медленно скользит пальцами вниз, пока не останавливается на талии. Подталкивает за спину ближе к себе.       Танец начинается.       — Для приютского сироты ты весьма хорош.       Том с силой сжимает её ладонь в своей, пальцами впивается в бок. Лилит тихо смеётся и сама к нему приближается.       — Не обижайся, Реддл, — тут же ласково добавляет она. — Я не сказала ничего дурного. И тем более такой повод… Грешно в праздник предаваться унынию.       — Я удивлён, что тебя пригласили, — игнорирует её замечание Том.       Лилит обнажает мелкие острые зубы в улыбке.       — Я же говорила, что Слагги меня любит, — оповещает она после очередного па. — Зря ты не веришь моим словам. Я их на ветер не бросаю.       — Потому что ты сама как ветер, — фыркает Том, и весьма кстати Лилит делает пируэт.       — Не знала, что ты такой поэтичный, — она смеётся, когда вновь примыкает к его груди.       — Ты многого обо мне не знаешь.       Рука так и норовит сползти с её лопаток ниже, но Том педантично исполняет каждый элемент танца. Лилит кружится, оказывается прижата к нему спиной и, неровно дыша, поглядывает на него из-за плеча.       — Я знаю достаточно, — заявляет она и как бы ненароком, когда делает следующий оборот, касается ягодицами его бедра.       Том поджимает губы. Вот же чертовка. Лилит опять поворачивается лицом, и они продолжают вальсировать по залу в числе других пар.       — Между прочим, я решила к тебе прислушаться. Ты это заметил? — Лилит цыкает, когда встречает вопросительный взгляд Тома. — Я пришла не с Микки. И не с Джо, и не с Крисом, и не с Роджи. И даже не с Дином, хотя он…       — Ты собираешься перечислить всех своих бывших? — кривит губы Том. — Помилуй мою душу, Пруэтт. Я не хочу здесь состариться.       Лилит сильно щипает его за плечо, но сама еле сдерживает смех. В отместку Том до хруста сжимает её ладонь в своей, а когда приходит пора камбре, намеренно поздно подхватывает её под поясницу. На секунду в глазах Лилит мелькает растерянность. Но она не пугается, что может упасть. И даже не хватается за его плечи руками, как сделала бы любая другая нормальная девушка. А затем и вовсе прикрывает веки.       Дура.       Он смотрит на неё сверху вниз. Лилит всё ещё изгибается, а единственной её точкой опоры служит его ладонь. Убери её — и девчонка сразу рухнет. Том еле удерживает себя от желания проучить эту бестолочь. Но вокруг слишком много людей, и неудавшийся танец однозначно привлечёт ненужное внимание… Поэтому, пока не пришло время вальсировать дальше, Том тратит эти считанные секунды на изучение её лица. Все его черты теряются из-за большого красного пятна — её потаскушьей помады. Даже ржавые веснушки становятся почти бесцветными. Да и брови тоже. Гуталиновые ресницы — второй «якорь», за который можно ухватиться на этом белом холсте.       Ресницы и губы.       Лилит неожиданно распахивает веки. Зелёные глаза сверкают под прямо падающим на них светом с люстр. И Том понимает, что отнюдь не помада перетягивает всё внимание. Скорее, пытается это внимание на себя отвлечь…       Но Том больше не поведётся.       Столь же резко, намереваясь причинить Лилит боль, чуть ли не толкает её на себя. Она врезается в его грудь. Кажется, ударяется лбом о ключицу, но он, не позволяя отстраниться, так же властно ведёт её в танце. Со стороны их движения наверняка видятся резкими, грубыми и непрофессиональными. Но никто на них и не смотрит. А даже если смотрит, какая, к Мордреду, разница?..       Том ни на секунду не ослабляет хватки. Дёргает Лилит туда-сюда беспощадно, крутит чрезмерно быстро, впивается руками ей в талию так, словно хочет порвать платье. Лилит не противится. Её это забавляет. И Том распаляется всё сильнее.       Она только подливает масла в огонь под зельем. Сквозь пиджак и рубашку вонзает острые ногти в плечо и постоянно наступает на ноги.       — Ты не ответил на мой вопрос, — как ни в чём не бывало заявляет она, пока топчет его туфли своими. — Ты рад, что я пришла с Эйвери? Тебе ведь он больше нравится…       — Милая моя Пруэтт, — шипит Том, до боли стискивая её ладонь, — не знал, что тебя так сильно заденут мои слова относительно Микки. И похвально, как отчаянно ты пытаешься привлечь моё внимание и сыскать расположения. Но да будет тебе известно: не всё в этом мире окупается. — Он цепляет на лицо милейшую свою улыбку. — Войди ты сюда хоть с министром или самим Салазаром — ничего ровным счётом не изменится. Ты как была глупой и разгульной девкой, такой и останешься… Но, если от этого полегчает, то знай: моё… м-м-м, уважение тебе уже никак не заработать. И всё же — да, Эйвери на ступень-другую выше Микки, — добавляет он притворно снисходительно.       Том ожидает реакции Лилит. Ему не страшно, что она закатит истерику или убежит в слезах. По правде, ему этого хочется. Хочется сделать ей больно. И потому, когда она смеётся, как полоумная, и Том кожей чувствует, что добрая часть зала поглядывает в их сторону, он испытывает разочарование и… злость.       — А ты во всех поступках других видишь то, что хочешь? — спрашивает она без тени обиды или раздражения, и даже перестаёт топтать ему ноги. — Я, возможно, влюбилась? Или захотела выгодно выйти замуж? — Лилит принимает театрально мечтательный и в высшей степени глупый вид. — А ты такой самолюбивый, что вправду веришь, будто это делается тебе назло? И, наверное, глядя на опрятно одетого прохожего, воображаешь, что он так оделся, чтобы угодить тебе? Или, если у тебя плохое настроение, думаешь, что он оделся так специально, чтобы продемонстрировать свой достаток и намеренно ущемить других?       Лилит во все глаза смотрит на него и совершенно не моргает. Том тоже не моргает, пока ведёт её в танце. Но всё сильнее и сильнее сжимает её ладонь и талию. Всё ощутимее чувствует потребность сжать так её горло, но…       — Для никчёмных индивидов представляется совершенно немыслимым, что к выдающимся и исключительным людям тянутся другие. Причём, тянутся по-разному, Пруэтт, — улыбается Том и терпеливо ждёт, пока она докрутится и вновь прижмётся к нему. — Многие этого не осознают, но ведь плохо себя вести — это тоже способ привлечения внимания…       — А я плохо себя веду? — игриво спрашивает Лилит и еле уловимо касается кончиками пальцев его шеи.       От вызывающего тона её голоса волоски на теле встают дыбом. Том сам не понимает, по какой причине реагирует так остро, но вида не подаёт.       — Я бы сказал, отвратительно.       — Ты знаешь, я могу ещё хуже… — Кроваво-красный рот расплывается в широкой улыбке.       Танец заканчивается.       После традиционных поклонов и аплодисментов рука Лилит выскальзывает из его. Секундного промедления хватает, чтобы потерять партнёршу из виду. Том безотчётно отвечает на чьи-то вопросы, пока взглядом ищет её среди гостей. Смотрит поверх толпы, периодически приподнимаясь на мыски, и проклинает какого-то навязчивого старика, с которым его жаждет познакомить Слагхорн.       Секунды тянутся невыносимо долго. Говорящая голова с редкой бородёнкой по-прежнему бестолково изрыгает свои пустые мысли. Слагхорн по-девчачьи глупо хихикает себе в усы и слишком очевидно лебезит перед Говорящей головой. Кто это? Заместитель бывшего министра? Главный советник в Гринготтсе? Известный писатель? Самый востребованный маклер? Тому, вообще-то, плевать. Бюрократия — не его путь. Он это давно решил. Но покамест не в его власти вот так бесцеремонно отказывать Слагхорну. Поэтому Том улыбается, по привычке бросает что-то остроумное, но вежливое в ответ и продолжает выискивать рыжую макушку в толпе. И в тот момент, когда Слагхорна кто-то отвлекает, а Говорящая голова отворачивается за жирными рыбными закусками, Том замечает, как Лилит выходит из зала. А за ней — Эйвери.       Сука.       Руки сжимаются в кулаки. Том устремляется следом, через всё многократно расширенное заклинаниями помещение, равнодушно толкает всех, кто попадается ему на пути, и спустя долгие несколько минут оказывается в коридоре. В пустом коридоре.       Куда они пошли?       Том не знает. А потому идёт куда глаза глядят. И на половине пути понимает, что совсем близок к цели… Чутьё его не подводит; Тома буквально тянет в самую дальнюю часть коридора. И когда он доходит, замечает приоткрытую дверь. Внутри него что-то потихонечку вскипает. Тело переполняет энергия. От неё пружинит в ногах и хочется сделать что-то громкое, резкое, быстрое. Но Том, наоборот, затихает. Подкрадывается совсем медленно, осторожно и бесшумно. Накладывает Шумоподавляющие и Маскирующие чары. Протискивается в дверь и предусмотрительно выглядывает из-за шкафа, что весьма кстати стоит на самом входе.       В тёмном углу слышны вздохи и шорох одежд. Том щурится, силясь что-то увидеть, и как раз вовремя, за высокими стрельчатыми окнами, луна выходит из-за облаков. Лилит стоит на коленях перед Эйвери и весьма охотно насаживается головой на его член.       Том чувствует, как от необъяснимой ему самому ярости раздуваются ноздри. Рука так и тянется к любимой тисовой палочке, чтобы снова, как в прошлый раз, застать эту потаскуху врасплох. Но ведь она сделала это специально… Демонстративно. Чтобы Том увидел. Чтобы он наверняка убедился, что нет в мире ни одной девки дряннее её! И с его стороны будет так глупо предоставить ей желаемое… Том прикрывает глаза, силясь справиться с внутренним противоречием.       И сам не замечает, как его рука спускается к члену. К твёрдому, выпирающему из штанов члену. Том медленно вдыхает и накрывает рукой тёплый бугор. Слегка надавливает и трётся пахом о внутреннюю сторону собственной ладони. По телу бегут мурашки. Том вновь возвращает своё внимание к творящимся впереди непотребствам и… возбуждается сильнее.       Лилит чавкает, пока самоотверженно сосёт чужой член. Эйвери глухо стонет и своими граблями портит ей причёску. Ржавые локоны струятся меж его пальцев, которыми он то и дело подталкивает Лилит глубже. Заставляет её резкими, неотёсанными движениями утыкаться носом в пах.       — О да, детка! — стонет Эйвери, большим пальцем второй руки любовно очерчивая девичью скулу. — Ты сводишь меня с ума!       Ответом ему служит лишь мерзкое хлюпанье да похабное причмокивание. Том с трудом подавляет желание наслать на товарища Летучемышиный сглаз, но буквально сгибается от того, насколько тяжелеет мошонка. От возбуждения пересыхает глотка и тянет внизу живота. Не собираясь более терять времени, он приспускает штаны и, слегка обслюнявив ладонь, берётся за собственный член.       Прикусывает губу до крови, чтобы не застонать, и судорожно вдыхает носом. Том не привык к столь ярким ощущениям. Все прикосновения к разгорячённой плоти отзываются волнами наслаждения по всему телу. Он неторопливо водит вдоль ствола сомкнутой рукой и подглядывает за парочкой распутников. Мысленно хвалит Эйвери за то, что он, наконец, справился с завязками платья и оно повисло на талии. Теперь можно свободно любоваться налившейся белой грудью, что мерно покачивается в такт движениям Лилит. По её подбородку, поблёскивая при лунном свете, стекают нити слюны. И падают ей на грудь.       Том ускоряет темп. Сильнее сдавливает член в руке. Смазки, если честно, не хватает. Но, глядя на то, с каким смачным звуком насаживается на Эйвери Лилит, эта потребность как-то сама собой фантомно исчезает. Том может поклясться, что чувствует на собственной головке её шаловливый язык, а на своём лице — её ехидный взгляд. Но Лилит на него не смотрит. Она всеми правдами и неправдами ублажает Эйвери.       Лилит бросила Тома после танца, чтобы отсосать Эйвери.       И для Лилит, этой мерзкой девки, сейчас никого и ничего не существовало.       Нет.       Это всё видимость.       Обман. Шоу. Представление. И всё — для него. Для Тома. Единственного зрителя этой комедийной похабщины.       Лилит думает, что Том здесь. Думает, что он наблюдает. Для его удовольствия она и старается — иначе зачем ей это? Эйвери неприхотлив — он оседлает и самку кентавра. Возможно, даже позарится на гоблиниху… Словом, оценить по-достоинству её умения он не сумеет. И Лилит не может этого не знать.       Ведь Лилит видит мужчин насквозь. Всех, кроме Тома, конечно же. Полагает, что видит и его тоже, но…       Том не такой, как остальные. Никто и никогда его не поймёт. Ни Дамблдор, ни родной папаша, ни эта самовлюблённая бестолочь.       И всё же, её старания забавляют. Возбуждают. Заставляют хотеть ещё. Вот только чего? Непонятно. Том жаждет насадить её ртом и на собственный член, но и не без удовольствия ублажает себя, следя за тем, как вместо него это делает другой.       Эйвери ускоряет темп. Том не отстаёт. Толкается тазом в тесное кольцо из пальцев и, почти не моргая, смотрит на Лилит. Смотрит и дрочит. Остервенело и самозабвенно. Но недолго. Ведь стоит ей лишь глянуть снизу вверх на Эйвери, как в фантазиях Тома она глядит уже на него самого — и он едва не шипит, когда тёплое семя выплёскивается из набухшего члена и пачкает ему ладонь. Глаза закатываются, тело потряхивает от силы оргазма. И вдруг тяжелеет. Буквально прибивает к земле, а сил противиться соблазну совсем не много. Однако Тому не дают прийти в себя. Эйвери кончает следом. Прямо ей в рот.       Грязная, мерзкая шлюха. Насколько же низко ты ещё падёшь?       Неровно дыша, Том до боли стискивает зубы. Затем стряхивает выступившие капли спермы с члена, а испачканную руку обтирает об злополучный шкаф перед собой.       — Ты всё проглотила, малышка? — восторженным, сбивчивым голосом шепчет Эйвери и ссутуливается, чтобы её поцеловать. Да, прямо так. В губы.       Том кривится в отвращении, но отвращения не испытывает. Вместо этого… опавший член дёргается, словно просит добавки. Однако его поспешно и даже как-то сердито заправляют в штаны.       Громкий мокрый поцелуй режет слух. Любовнички, наконец, отрываются друг от друга.       — Нам стоит вернуться, пока никто не заметил наше исчезновение, — поправляя одежду, говорит Эйвери.       — Иди первым, милый, — ласково воркует Лилит, натягивая на грудь платье. — Мне ещё надо припудрить носик, знаешь?       Эйвери усмехается и снова её целует. Сначала в губы, а затем и в щёку, и в другую, и даже в лоб. Выглядит при этом восхищённым одурманенным олухом. Вероятно, он уже в эту тварь влюблён. Впрочем, умом этот товарищ никогда не отличался, а потому Том совсем не удивлён. Немного раздражён, ведь все эти сопли… Правда, долго осуждать голубков не приходится.       Том вжимается в шкаф, когда однокурсник идёт мимо и едва не задевает его полами своей парадной мантии. Благо Эйвери ничего не замечает: выходит в коридор и тихо прикрывает за собой дверь.       Лилит неспешно и не слишком-то озабоченно приглаживает растрёпанную укладку, затем берёт дамскую сумочку с парты и направляется к выходу. Том собирается выскользнуть первым, но вспоминает, что Эйвери закрыл дверь, а Лилит теперь наверняка заметит любое движение. Поэтому Том задерживает дыхание и ждёт, пока она пройдёт мимо. И ждёт, видимо, напрасно, потому что Лилит останавливается рядом с ним. С секунду ничего не происходит, а затем она медленно поворачивается к нему лицом с сальной пренеприятнейшей улыбочкой.       — Ну как, Реддл? Тебе понравилось?       И смотрит прямиком ему в глаза, словно и вправду может их видеть. Более того, Том невольно задаётся вопросом: возможно ли, что он случайно чары с себя снял или вовсе неверно наложил? Но мысли эти нелепые и даже оскорбительные: Том мастерски владеет чарами любого рода и столь глупо проколоться он никак не мог. И потому, всё так же, не дыша и не двигаясь, не собирается поддаваться стерве.       — Какой ты упрямый! — Она театрально цокает языком и ловким движением выхватывает свою палочку из сумки. — Фините Инкантатем!       Воздух вокруг Тома начинает колебаться. С него самого как будто соскальзывает невесомый прохладный шёлк, и он понимает, что сейчас его видно уже наверняка. Не меняясь в лице, он надменно вскидывает бровь и приподнимает подбородок.       — Чего тебе, Пруэтт? — Голос немного подводит — сиплый, слегка гнусавый, и Том сглатывает, чтобы смочить горло.       Лилит со своей размазанной помадой напоминает Чеширского кота из магловской сказки.       — Всего лишь хотела узнать, удовлетворил ли ты свои замашки? — невинно повторяет она.       Том фыркает и, наконец, отходит от шкафа. Медленно разводит лопатки в стороны — разминается. И говорит только тогда, когда считает нужным.       — Как ты узнала, что я здесь?       — Я очень тонко ощущаю магию, Реддл, — спокойно поясняет Лилит и убирает палочку обратно в сумку, которая намного меньше по длине; использовала Незримое расширение, значит. Заметив его взгляд, девчонка подмигивает. — Что, нравится? Хочешь, тоже научу?       Том фыркает во второй раз.       — Я освоил их ещё на третьем курсе, Пруэтт. Мне твоя помощь — всё равно, что гоблину — лепреконово золото.       Хабалка некультурно присвистывает.       — Не думала я, Реддл, что твоё самомнение позволит сравнить самого себя с гоблином. Ты умеешь удивлять.       — Это не сравнение, Пруэтт, — цедит он раздражённо. — Это устойчивое выражение. Поговорка.       — Но ты выбрал именно её? — утверждает она.       — Мне твоя помощь — все равно, что фестралу — малина. Так тебе больше нравится?       — Ну не дуйся, милый, — Лилит с кокетливым видом деревенской простушки хлопает ресницами. — Я ведь ничего плохого не говорю.       — Ты пару минут назад «милым» назвала другого, — холодно замечает Том.       Лилит обнажает мелкие острые зубы.       — Ревнуешь?       — Тебя-то? — Он презрительно кривится. — Легче от пикси добиться послушания, чем в тебе посеять хоть толику благонравия.       — Да-да, — она пренебрежительно отмахивается от него, как от несмышлёного ребёнка, — мы уже поняли, что ты меня осуждаешь. Никакой нравственности — просто ужас. Но подрочил хоть как? Успешно?       Том делает стремительный шаг вперёд и грубо хватает Лилит за шею. Она вынуждена приподняться на мыски, чтоб устоять, но он не позволяет ей сориентироваться и с силой впечатывает в стену позади. С губ ведьмы срывается выдох. Том чувствует лёгкий запах сирени, шампанского и… одеколона Эйвери. Это заставляет усилить хватку.       — Следи за языком, Пруэтт, — говорит он тихо-тихо, склоняясь всё ближе к её лицу.       К спокойному, внимательному и даже любопытствующему лицу.       Лилит совсем его не боится.       — Разве тебя это злит, Реддл? — хрипло спрашивает она. — Только честно.       — Я устал от твоего дикарства, — шепчет Том презрительно. Вторая его рука ложится на первую.       — И потому пошёл прямиком за мной, чтобы снова себя помучить? Ты мазохист?       Пальцы смыкаются всё сильнее, вдавливаются в кожу, чувствуют под собой хрупкий выступ гортани, быстрый пульс и… тепло. Под его пальцами самая настоящая жизнь. Под его пальцами — судьба целого человека.       Том, склонившийся уже к лицу Лилит, встречается с ней взглядом. Она смотрит на него из-под полуопущенных, густо накрашенных гуталиновых ресниц. В кабинете темно. Лунный свет едва касается этой части помещения. Но Тому глаза девчонки как никогда прежде кажутся яркими, если не ядовитыми. Насыщенно зелёные, с чуть заметными вкраплениями то ли коричневого, то ли чёрного — сейчас не разобрать. И Тому мерещится, что они светятся в темноте. Прямо как вспышка Убивающего, которую он уже трижды видел в доме Реддлов. И хотел бы увидеть ещё…       Так вот же — любуйся. Но Тому, вообще-то, глаза Лилит не нравятся. Они предвестники чего-то нехорошего. Даже плохого. Он всматривается в них всё дольше и дольше, а тело тем временем напрягается, будто готовится к прыжку, резкому выпаду.       Том уверен: вспышка Убивающего, летящая в тебя самого, намного ярче той, что колдуешь на упокой другому. И ещё Том уверен, что зрелище это не из приятных. Наверняка яркий зелёный слепит, загораживает и заполняет собой всё вокруг так, что не даёт даже возможности оглядеться в последний раз — так и помираешь ослеплённым. И глаза Лилит отчего-то действуют схоже: он видит только эти два огонька, а всё прочее смазывается в единое целое, в единое неразличимое, непонятное и неважное.       Всё же не зря маглы недолюбливали зелёные глаза. Есть в них что-то демоническое, потустороннее и ненормальное. Так, во всяком случае, говорили ещё в приюте… Но ладно-то глаза, а когда волосы — рыжие… и когда это собирается воедино… Полный комплект, основательная и весомая причина, чтобы без суда и следствия быть сожжённой на костре. Том бы, например, с удовольствием Лилит сжёг. Но не так, как делали это ни на что не годные маглы, а по-настоящему. Чтобы от неё и горстки пепла не осталось. Потому что, хоть маглы и глупы, и невежественны, но что-то могли определять довольно точно.       У рыжих нет души.       И, глядя на Лилит, Том в этом убеждался.       Где её страх? Где её трепет? Где любовь? Где злость? Где радость? Лилит не живёт, а существует, и ничего в мире не способно тронуть её.       Том и себя когда-то считал таким: потерянным, одиноким, изначально и навеки непонятым. Но он свою ошибку осознал. Любить он не мог. Страха тоже не испытывал. Разве только перед смертью… Но это, наверное, наоборот доказывает, что любить он умеет — он любит жить. А ещё он может злиться и радоваться. Ведь у Тома есть душа. Расколотая, правда, но это не важно — это его выбор. Осознанный, взвешенный и рациональный.       Но у Лилит души не было. И она этого не выбирала, а просто родилась такой… дефектной. Вздумай она создать крестраж — так не сможет. Нечего раскалывать, нечего привязывать к предметам, не на что уповать — дорога прямиком в могилу. А после — сразу в Ад, к прародителю всех рыжих, конопатых и зеленоглазых.       Однако во всём несоответствии Лилит нормам и канонам, во всей той кичливой неправильности, что она охотно показывает, было одновременно и что-то заезженное, пошлое, искусственное и дурное, и что-то приятное, неординарное, неприевшееся и искреннее. Том не мог понять, где начинается истинная она, а где всё растворяется в её притворстве и провокационных демонстрациях. Но Том хочет понять…       И, стало быть, оттого он притягивается к ней ещё ближе, оттого касается своими губами её губ и оттого, сильно сжав пальцы на девичьей шее и сорвав очередной хриплый выдох, проскальзывает языком в её рот. Сам не осознаёт как, зачем и когда — просто делает, не думая. И Лилит, конечно же, отвечает. Разве может быть иначе? Сплетается своим языком с его и тут же перехватывает инициативу. Том не возражает. Пускай целует его жадно, порывисто и нетерпеливо — её желание откровенно льстит. Но быть главной он ей не позволит.       Руки Тома спускаются ниже, на большую мягкую грудь. Она податливо сминается под его натиском, согревает своим теплом вечно холодные пальцы. Они ловко поддевают глубокое декольте и стягивают ткань вниз. Затем касаются твёрдых сосков. Лилит вздрагивает. Отстраняется, снова прислоняется спиной к стене. Рыжая кудряшка падает ей на лоб, и Тому хочется скорее стряхнуть её с лица. Выбившаяся прядь отчего-то делает Лилит взрослее, распущенней, похабней. Тому это и нравится, и нет. Ему кажется, она смотрит на него сверху вниз. Не буквально, конечно, ведь он чуть ли не на полторы головы выше, но всё же… Неужто думает, что ему не тягаться с внушительной оравой её ухажёров?       — Что-то не так? — Вопрос звучит издевательски, мерзкие зелёные глаза таинственно поблёскивают в темноте.       Стерва.       Так и напрашивается на соответствующее отношение. И потому, более не медля, Том бесцеремонно хватает её за плечи, разворачивает спиной к себе, задирает платье, спускает свои штаны. Лилит не сопротивляется. Слегка прогибается навстречу. И он только затем замечает, что на ней нет белья.       Какая же потаскуха!       Член дёргается от этих мыслей, из-за кипучей ненависти вперемешку с банальным, примитивным, но таким сильным желанием. Том кривится — не то от отвращения, не то от злости. Хватает Лилит за волосы, тянет на себя, чем вынуждает прогнуться в спине. Наспех суёт пальцы в её рот, чтобы смочила, затем проводит ими вдоль ствола и, не церемонясь, резко входит.       Нежная кожа натягивается до боли, но Том проталкивается глубже — упивается тем, что и ей наверняка больно. Тиски её горячих мышц плотно обхватывают член со всех сторон. Природной смазки оказывается достаточно, чтобы продолжить фрикции. Резкие, грубые, глубокие. Вторая рука придерживает платье, заодно оголяет ягодицы. Том вонзается в мягкую гладкую плоть ногтями. Он видел засос на её шее и тоже хочет оставить след… Чтобы она долго его помнила. Чтобы долго не хотела кого-то ещё.       И поэтому Том наклоняется ближе. За волосы оттягивает её голову назад — Лилит довольно гибкая и легко поддаётся. С новым резким толчком припадает губами к её оголённому плечу, всасывает кожу ртом, не стесняясь ни причмокивания, ни обильного слюноотделения. Чувствует, что ей это приятно — очевидно, он попал в эрогенную зону. Потому что впервые за всё это время Лилит стонет. Тихо, но стонет. И Том неожиданно, ведомый непредвиденным импульсом, вгрызается зубами в её шею. Лилит вскрикивает, рефлекторно подаётся вперёд — прочь от него. Но он не позволяет. Прижимает к себе вплотную, стискивает в объятиях, словно Дьявольские силки, и снова насаживает на себя.       Девичьи руки обхватывают его запястья, но ей ни за что не оттолкнуть его от себя. Он, точно смеркут, уже не отступит. Тем более, когда низ живота тяжелее некуда, когда член столь чувствителен, что хочется заниматься сексом до потери сознания, и когда Том еле сдерживается, чтобы не взвыть от захлёстывающих, обуревающих ощущений. Он сжимает Лилит так сильно, что выбивает из её груди сдавленный хрип. Ей тяжело дышать, и она в отместку впивается блядскими острыми ногтями в его запястья.       Мелькнувшие воспоминания о её дрянной натуре заставляют Тома испытать новый приступ агрессии. И он, слегка согнув колени, наклонившись сам и вынудив наклониться вперёд и её, входит всё резче и грубее. Лилит упирается руками в стену — единственную свою опору. А Том нависает сверху. Рукой снова взбирается по талии и сжимает её грудь, скручивает соски меж подушечек пальцев. До боли. До шипения Лилит. До её полувздохов-полустонов. Он не знает, приятно ли ей хоть что-нибудь из его действий. Но Том и не задаётся этим вопросом. Главное, что приятно ему.       Так приятно, так горячо, так жарко, так душно, так влажно, что его хватает не надолго. В ушах нарастает звон, по телу проходятся разряды молнии, он совершает последние ритмичные, жёсткие толчки и громко, протяжно стонет. Чувствует, как пульсирует член внутри неё. Чувствует, как невольно заполняет её жалкими остатками своего семени. И чувствует, как стремительно покидают все силы.       Спустя минуту, тяжело дыша, отшатывается. Член выскальзывает с влажным звуком, блестит на свету от обилия выделений.       Лилит оборачивается через плечо. Щурится, вглядываясь в его глаза. И, спускаясь чуть ниже, Том замечает и её хитрую, уничижительную усмешку.       Тварь.       Где-то в районе груди разгорается Адское пламя. Взвинчивает нервную систему до предела, чрезмерно распаляет всё нутро так, что кончики пальцев покалывает от напряжения.       Она смеётся над ним?       Нет уж. Ему самому впору над ней смеяться. А потому, намеренно высоко вскинув брови, Том самодовольно хмыкает, отряхивает член и натягивает бельё и брюки. Проходится демонстративно пренебрежительным и оценивающим взглядом по всей фигуре Лилит и приподнимает уголки губ.       Она, не меняясь в лице и продолжая с почти что детским любопытством за ним следить, разворачивается к нему и оправляет платье.       — Уже убегаешь? — беззастенчиво интересуется она, скрестив руки на груди. — Так скоро?..       Сука.       Том еле сдерживается, чтобы не кинуться её душить. Но на этот раз без поцелуев и ласк. А фатально. Чтобы больше не открывала своего поганого рта.       Но он не подаёт вида. Заправляет рубашку, застёгивает ремень, стряхивает пылинки с плеч.       — Я сделал всё, что собирался, — невинно заявляет Том, а затем, придав лицу некую обеспокоенность, внимательно на неё смотрит. — Полагаю, таким, как ты, не следует напоминать о Противозачаточном зелье? — с той же лёгкой, беззаботной улыбкой уточняет он.       Лилит смеётся, чем вызывает ещё больше раздражения.       — Это даже мило, — перестав хихикать, тянет она своим извечно небрежным, игривым тоном. — Когда ты так инфантильно спасаешься от надуманных, но неприятных вещей… кажешься таким маленьким и беззащитным…       Том кривит губы.       — Я, пожалуй, и вправду оказался беззащитен, — он порицающе качает головой. — Мне следует обратиться к мадам Одли, чтобы выписала что-то противоспалительное, верно? Кто знает, что я мог от тебя подцепить, — он говорит уже холодно, пуская нотки презрения, но не прекращает мило улыбаться. — Спасибо, что напомнила, Пруэтт. — Том уже перешагнул порог аудитории, но прежде чем выйти и закрыть за собой дверь, бросает участливое: — Да и тебе, в сущности, не мешало бы провериться. Шлюхи, как правило, плохо кончают.