Уроборос и пепламба

      Вечером в «Белой виверне» полно народа. Разношёрстный люд, да и не только люд, активен как никогда. По углам паба таятся старые ведьмы и несколько унылых, иссохших от жалкого образа жизни вампиров. Бóльшую часть зала занимают вороватого вида колдуны: они играют в карты, громко болтают, нередко пуская в ход и крепкое словцо; кто-то самозабвенно опрокидывает в себя пинту за пинтой, и только Том спокойно сидит в ожидании.       Вот уже двадцать минут.       Лилит опаздывает.       Том опаздывающих людей презирает. И ненавидит.       Он мерно, якобы скучающе поглядывает на здешних обитателей и представляет, как сжигает всё и всех дотла. Перед этим, конечно же, до смерти избивает табуреткой Лилит. Лилит, которая всё ещё не здесь. Которая смеет заставлять Тома ждать. Он и так, желая проучить чертовку, сам опоздал на пятнадцать — чтобы не вообразила вдруг, что он уж больно счастлив с ней видеться. Пятнадцать минут — допустимое, культурное и в какой-то степени вежливое число для опозданий. Но Том и допустимое не терпит. А она… опаздывает почти что на сорок минут.       Тварь.       Почему он не уходит? Что же, на это много причин. Во-первых, Том хочет ей обязательно отомстить. Во-вторых, сегодня ему по случайному совпадению совершенно нечем заняться. В-третьих, он пока что не допил свой стакан с молоком — не выбрасывать же деньги на ветер. В-четвёртых, он замечает мелькнувшую в низком проёме рыжую макушку. И сразу подбирается. Не в его привычке сутулиться, но лопатки сами собой сводятся пуще необходимого.       Макушка исчезает из виду, скрывается за чужими силуэтами и вскоре снова появляется неподалёку. Лилит, завидев Тома, улыбается. И ни один мускул не дёргается на его лице. Он не встаёт, чтобы снять с неё мантию, не отодвигает стул. Лилит сама сбрасывает верхнюю одежду на соседнее место. Причём так небрежно, что часть мантии остаётся подметать пол. Что ж. Том ненавидит небрежность. Но переживать из-за этой безалаберной бестолочи не собирается — пускай пачкает своё тряпьё сколько вздумается. Кстати о нём: Лилит снова в кричаще-красном. С тем же глубоким декольте, что и на Рождественском ужине Слагхорна полтора года назад. Вырядилась, как в ресторан, хотя знала, куда её поведёт Том.       Да, эта дыра — «Белая виверна» — максимум, который заслуживает Лилит. Хотя ей бы вполне подошёл и ужин у обочины дороги, но Том так унижаться не планирует. Он попросту выбором заведения чётко обозначил, за кого принимает Лилит и на что ради неё готов. Ни на что, естественно. Любая приличная девушка оскорбилась бы от одного лишь названия. Но Лилит, конечно же, не смущена. Она выглядит вполне уверенно в своём выходном, изысканном и явно дорогом — слишком дорогом для этого злачного места — наряде, не теряется под обилием взглядов, которые на неё теперь жадно или любопытно бросают все вокруг, и по-прежнему беззаботно и хитро улыбается Тому.       — Ты опоздала, — вместо приветствия сухо констатирует он.       — Не могла решить, какого цвета брошь надеть, — непринуждённо поясняет она.       Том под этим предлогом беззастенчиво опускает глаза на её большую грудь.       — На тебе нет броши.       — Да, я в итоге решила, что без неё будет лучше.       Бровь Тома дёргается. Он крепче сжимает стакан с молоком в руке.       Наглая, неописуемо ужасная девка.       К их столику подходит официант. Лилит заказывает огневиски и груши с прошутто и снова возвращает внимание Тому.       — Ты же не будешь весь вечер лакать своё молоко? — с вызовом спрашивает она.       Том демонстративно делает три неспешных глотка. И всё это — неотрывно смотря на Лилит.       — А что? — спокойно интересуется он. — Предлагаешь мне своё?       Лилит коротко, но громко смеётся. Затем бессовестно берёт его наполовину допитый стакан и подносит к губам. Мерно вскидывает голову выше, пока пьёт. И в какой-то момент, когда она делает один глоток за другим, узкая струйка проливается мимо. Стекает с уголка её губ по подбородку вниз. Затем скользит на шею, ключицы, пока не исчезает в декольте. Том, точно заворожённый, следит за этой извилистой белой дорожкой на светлой коже до тех пор, пока Лилит с грохотом не опускает стакан на стол. Пустой стакан.       Лицо Лилит — довольное и неизменно наглое. Уголки губ и подбородок поблёскивают от пролитого молока. Ядовитые зелёные глаза по-прежнему яркие и отталкивающие.       Том сглатывает, чтобы смочить горло. Во рту пересохло, и вдобавок теперь отдаёт мерзкой кислятиной.       — И вправду, вкусное, — облизнувшись, словно кошка, говорит Лилит.       Том кривит губы.       — Потому что оно чужое.       — Может быть. Но ведь и ты часто заглядываешься на то, что тебе не принадлежит?       Том откидывается на спинку стула.       — Это не так. Я всегда беру то, что и так принадлежит мне.       — Ага, — хихикает она. — В твоей голове, небось, тебе весь мир принадлежит?       Том ухмыляется. Отвечать не считает нужным.       К ним подлетает поднос с огневиски и закусками. Когда алкоголь разливается по двум стаканам, Лилит берёт один, второй придвигает к Тому.       — Выпьешь со мной?       — Мне не хочется.       — Не упрямствуй, — отчего-то её голос становится вкрадчивым и даже тихим. — Я уже упоминала, что уезжаю скоро. Причём надолго. Не знаю, когда мы увидимся в следующий раз.       Том невозмутимо вскидывает бровь.       — И почему меня должно это волновать?       — Мы ведь хорошо проводили друг с другом время… Хоть и не часто, но я уверена, тебе нравилось. Давай и в этот раз попробуем?       Не пытаясь скрыть пренебрежения, Том насмешливо фыркает.       — Опять придумала себе невесть что и сама же в это поверила, — он бросает задумчивый взгляд на янтарный огневиски, после чего снова возвращается к лицу Лилит и говорит серьёзнее: — Хоть я и был с тобой вполне откровенен и прям, но, боюсь, ты очень плохо различаешь социальные сигналы. Поэтому проясню кое-что: я здесь нахожусь вынужденно. И все наши контакты с тобой тоже всегда были вынужденными, так как мне, старосте, регулярно приходилось решать возникающие из-за твоего несносного поведения проблемы. И там, где для тебя беззаботное времяпрепровождение и забавы — для меня головная боль и пустая трата времени, Пруэтт. Мне твои детские игры совершенно неинтересны. И нахожусь я здесь лишь потому, что дал тебе слово, а ты, кстати говоря, до сих пор не выписала чек, хотя заказ свой давно получила, не так ли? Поэтому можешь считать, что сейчас я решаю деловой вопрос по поручению мистера Бэрка, а не потому, что мне внезапно тролль на голову упал и я от балды вздумал с тобой повеселиться.       Лилит не смеётся, но и не смущается. Смотрит на него какое-то время, прежде чем сказать:       — В таком случае, если ты сегодня снова мальчик на побегушках у этого пердуна, то тебе придётся со мной выпить, Реддл. Иначе я не выпишу чек. Да и вообще сбегу из страны вместе с прихваченным товаром, — она колюче улыбается своими острыми зубками. — Ты знаешь, что я могу так сделать.       — Не пытайся меня шантажировать, Пруэтт, — прохладно предупреждает Том. — И не пытайся со мной играть или ставить условия. То, что ты видишь перед собой — не более чем образ, который я демонстрирую. И если ты не хочешь столкнуться с тем, на что я способен, рекомендую быть осмотрительнее в действиях и выражениях.       — А что, если я хочу? Хочу с тобой настоящим столкнуться?       — Поверь, не хочешь.       — Ты сам говорил, что я взбалмошная дура, — не уступает Лилит. — А такие на всякие глупости способны. Или ты поменял мнение?       — Нет, не менял, — пожимает плечами Том и кончиками пальцев обводит грань стакана; Лилит тут же прослеживает его движение, и его пальцы выписывают круг, прежде чем ладонь снова опускается на стол. — Ты дура. С этим ничего не поделать. Но и дуры хотят жить, не так ли?       Лилит издаёт смешок.       — Дура — на то и дура, Реддл, что о таких вещах много не думает. Хочу ли я жить? Смотря что под этим подразумевать.       — Подразумевается под этим одно, — великодушно и даже снисходительно объясняет Том, — хотеть жить — не хотеть умирать. Делать всё, чтобы этот момент отсрочить.       — Это полное дерьмо, Реддл.       Том демонстративно кривится от сквернословия. И всё же слова Лилит одновременно и интригуют, и то ли настораживают, то ли… злят?       — Ничего хуже, чем долгая и занудная жизнь, и представить нельзя, — продолжает она. — Хотя нет, можно.       — И что же это?       — Бессмертие, — заявляет она твёрдо.       Том кривится теперь искренне.       — Так могут говорить только глупцы, которые заведомо знают, что им не хватит ни таланта, ни усердия, чтобы бессмертия достичь. Легче смириться с собственными недостатками, сдаться заранее, а чтобы не чувствовать сожаление или вину — поверить в невозможность бессмертия.       — А я не считаю, что это невозможно, — Лилит ближе придвигается к столу. — Я лишь сказала, что это — полное дерьмо       — Потому что ты дура.       — Пусть так, — кивает она. — Но если мне скажут выбрать: умереть прямо сейчас, не дав ни шанса закончить свои дела, или сделать меня бессмертной, я выберу бесславную смерть.       Том испытующе щурится.       — Ты лжёшь.       — Можешь напоить меня Веритасерумом — ответ будет тот же, Реддл. Природа и этот мир слишком милостивы, поэтому и нет ничего вечного.       — Природе свойственно ошибаться, — возражает Том. — Сквибы, маглы, различные дефекты, уродства, инвалидности — что это, если не сбой в системе, Пруэтт? Да, в том, чтобы наделить каждого проходимца бессмертием, смысла не много, а пользы и того меньше. Но потому нам всем и даётся шанс доказать собственную пригодность, исключительность и ум. И коли мы этого добьёмся, то отвоюем у природы своё право жить вечно. Это лишь испытание, пройти которое дозволено не каждому. И не каждый с этим справится — нужно очень постараться, чтобы это право доказать.       — Доказать своё право на проклятье вечного скитания? Вечного одиночества?       — В одиночестве нет ничего плохого, Пруэтт, — Том снова снисходительно улыбается. — Просто большинство людей… слишком трусливы, слишком глупы и слишком никчёмны, чтобы подолгу сносить соседство с самими собой. Я же с собой прекрасно уживаюсь…       — Да ну? — беспардонно перебивает Лилит. — Поэтому, сколько тебя помню, ты окружал себя дрянными людьми? Вынуждал их тобой восхищаться, хотеть к тебе приблизиться… Даже сейчас, работая в дыре Бэрка, ты строишь из себя невесть кого. Лебезишь, унижаешься, а в тайне ведь наверняка всех ненавидишь? Но пусть ты добиваешься одному тебе известных целей, ты не можешь обойтись без людей вокруг себя. Представь, что ты уже бессмертный; сделался так древен, что все прочие живые существа вымерли, стали далёким-далёким прошлым. И что же? На кой драккл тебе бессмертие, если не над кем властвовать, некого побеждать, не с кем хоть в чём-нибудь соревноваться? Не ври мне, Реддл. Истинное одиночество ты не вынесешь. Тебе всегда нужен зритель.       Том молчит какое-то время. Силится переварить её слова и при этом не убить.       — Твой разум не может постичь некоторые незамысловатые истины, Пруэтт, — на его губах гротескная, деревянная улыбка. — Бессмертие — не удел простых людей… Вернее, не людской удел вовсе. А потому судить это явление с точки зрения смертного… нерационально. Глупо. Кощунственно. Но раз ты не понимаешь, я попробую объяснить. Сомневаюсь, правда, что ты хоть что-то поймёшь, но это уже не мои заботы, — он тянется к стакану огневиски, чтобы смочить горло.       Лилит улыбается, берёт в руки свой и звонко чокается об его. Том не реагирует. Делает два глотка терпкого, обжигающего пищевод напитка и опускает на стол.       — Рождение, сама жизнь, смерть — ступени к новому этапу. По большей части замкнутый круг, в котором вынуждено вращаться всё живое. Но бессмертие… да, это тоже ступень. Но та, которая выводит на принципиально новый уровень. Сбрасывает оковы, в которых чахнут и увядают все прочие. А вместе с тем уходит всё бренное, неважное, приземлённое. Что значит твоё «все существа однажды вымрут»? Останутся ли призраки? Полтергейсты? Духи? Боги? Жизнь не закончится со смертью планеты. Она просто станет иной. Ровно как и чьё-то бессмертное существование.       — Вот оно! Не жизнь, а существование! Этого ты добиваешься?       — Речь не обо мне, — ухмыляется Том. — Я лишь пытаюсь тебя научить смотреть под другим углом.       Лилит отмахивается.       — Речь всегда о тебе, Реддл. Иначе и быть не может.       — У тебя до такой степени никчёмная и пустая жизнь, что только на разговорах обо мне ты и держишься? — охотливо язвит он, но всё же продолжает: — Называй это существованием — сути не меняет. Пожалуй, да, «жизнь» — определение очень ограничивающее и ограниченное. И когда человек вырывается из порочного круга, оно, как я и сказал, выходит на новый уровень. И этот уровень вне понятия жизни и смерти. Это что-то нематериальное, неизмеримое, возможно, пока что неподвластное и непостижимое человеческому разуму. Но разве при переходе на следующую ступень эволюции разум не эволюционирует следом? В тот момент, когда граница будет преодолена, всё изменится. Под «всем» я имею в виду восприятие. Как членистоногое, став вдруг высшим млекопитающим, перестанет жить своей членистоногой жизнью, потеряет бóльшую, — если не всю часть — своих навыков и инстинктов членистоногого и приобретёт другие навыки и другие проблемы, так же и человек, пройдя по тропе бессмертия, перестанет быть человеком и перестанет на всё смотреть сквозь призму человеческого восприятия. Понимает ли муравей, кто такие люди? Понимает ли, что ползёт по дощатому полу халупы нищего пригорода, а не по уложенному мрамором замку Ватикана? И что за пределами этой халупы или замка — целая планета, а там, дальше, бескрайний космос и неисчислимое количество звёзд? Нет, всё это непостижимо для его крошечного муравьиного мозга.       — А с чего ты это взял? Я не эксперт и всерьёз не бралась за изучение бессмертия, но нигде прежде я не встречала мнения, что с обретением истинного бессмертия разум враз переходит на новый уровень. Или это лично твоя теория?       Том, раздумывая над ответом, мягко и поочерёдно пару раз стучит подушечками пальцев по краю стола.       — Враз? — медленно повторяет он. — Я такого не говорил. Это долгий процесс. Слишком долгий для короткой человеческой жизни. Но бессмертное существо в конце концов к этому и приходит.       — А как же твои призраки и полтергейсты? — Она приподнимает брови, пока делает глоток огневиски. — Вспомни Пивза. Он похож на существо, перешедшее на новый уровень? По-моему, каким болваном он умер, таким и остался.       — Он не мог перейти на новый уровень, если застрял между мирами, — надменно фыркает Том. — У привидений и полтергейстов не может быть развития или прогресса — они заперты внутри своих проблем и слабых мест, которые их же и не отпускают. А если отпустят, их души упокоятся навек. Слишком поздно думать о бессмертии, когда твоё тело погибло. Пусть оно потом и станет не важным, но пока ты жив, оно даёт тебе право сделать выбор: осознанно его потерять или по воле судьбы.       — И так, согласно твоей теории, человек, достигший бессмертия, через время приходит к тому, что перестаёт быть человеком? — уточняет Лилит. — И в конце концов развоплощается из материальной оболочки в… Во что, кстати? В какой-то особенный дух?       — Всё может быть, — улыбается Том. — Знаем ли мы истинное обличие бога? Из чего состоит его тело? И есть ли оно вообще? Может, он просто меняет их как ты — перчатки…       — Только не говори, будто считаешь, что, добившись бессмертия, человек уподобляется богу.       Том улыбается шире. Неспешно делает ещё один глоток и обводит изучающим взглядом Лилит.       — Нечто бóльшее, чем человек — высшее существо нашей планеты… — мерно произносит он. — Не скованное рамками времени — это понятие вообще перестаёт существовать… Не скованное хрупкой, подверженной тлену оболочкой… Имеющее неограниченные ресурсы для самопознания и изучения миропорядка… Самостоятельным долгим, упорным и кропотливым трудом снискавшее для себя дозволение разгадать все возможные тайны Вселенной… Заглянуть под каждый камень и понять его суть и природу… Открыть для себя Истину, навсегда впитать в себя, стать её неделимой частью… Считается ли подобное существо богом?..       Он смотрит на Лилит из-под полуопущенных ресниц. Ждёт ответа, хочет понять реакцию.       — Я не знаю… — Она вздыхает и опрокидывает в себя весь оставшийся в стакане огневиски. — Но ты ведь мне расскажешь? Когда узнаешь…       Том изгибает губы в усмешке. Вместо ответа в три больших глотка осушает свой стакан. Зачарованная бутылка тут же наполняет обе ёмкости.       Да, Лилит, вероятно, я тебе когда-нибудь это расскажу… Не сегодня и не в ближайшие годы — ты слишком юна и глупа, чтобы оценить проделанный — и ожидающий меня — путь по достоинству… Но он обязательно будет пройден, и тогда… тогда все узнают, все увидят, чего я стою… А ты… тебе, быть может, посчастливится узнать это в числе первых…       — Кто тебя спонсирует? — Том переводит тему. — И, главное, зачем?       Лилит с аппетитом глотает грушу с прошутто, запивает огневиски, после чего утомлённо кладёт ладонь на оголённую шею.       — Ты же знаешь этих богатых дядек, — с улыбкой говорит она, делая лёгкий самомассаж. — Им некуда девать деньги. Думаешь, кто-то из них интересуется результатами моих исследований? — Лилит издаёт смешок. — Они на эту хрень кладут драконий член! Так-то. Я просто фантазёрка и непоседа, а они и рады меня побаловать. Мужчинам мало надо для счастья — достаточно дать им понять, что они необходимы и полезны, и тогда они ещё сильнее раскошелятся. Ну, ты сам это всё прекрасно знаешь, не мне тебе рассказывать. Признайся, много ли предложений тебе поступило от пожилых набобов, с которыми тебя сводил Слагги? Ты в их вкусе — молоденький, с виду хрупкий, красивый. Я даже видела на вечеринке, как один такой на тебя облизывался…       Том кривится.       — Я, в отличие от тебя, Пруэтт, не продаюсь.       — Ну да, смысл тебе ложиться под стариков, когда тебя готовы спонсировать самые завидные, богатые и, что главнее, молодые женихи Магической Британии? Только не ворчи, я ведь не слепая и не глухая — прекрасно понимаю, зачем тебе этот занудный сноб Малфой, кретин Лестрейндж и брюзга Розье. Их компанию за просто так не вытерпишь.       — Ты так думаешь, потому что тебя в эту компанию никогда не звали. Собственно, как и в любую другую. Тебя, Пруэтт, в принципе не ждал и не терпел никто.       — Не знаю, — мурлычит она. — Эйвери я очень даже нравилась. Он мне, кстати, до сих пор пишет… просит о встрече. Как думаешь, мне стоит с ним увидеться перед отъездом?       Том стискивает стакан с огневиски в руке.       — Не обольщайся на его счёт, Пруэтт. Его домовой эльф прекрасно копирует почерк хозяина и рассылает всем юбкам одни и те же письма. Они поставлены на поток. Поэтому встречайся, коли хочешь, но не обижайся потом, если он в разгар вечера вдруг назовёт тебя чужим именем. Это так, добрый тебе от меня совет.       — В самом деле?.. Может, ты и прав, я таких мелочей о нём не знаю… — Лилит кажется задумчивой. — Но он весьма подробно и точно вспоминает наши с ним… кхм, в общем, не думаю, что есть смысл посвящать эльфов в такие тонкости человеческого сек…       — Довольно. — Том делает глоток. — Если похабные россказни — единственное, что ты можешь мне предложить, то я…       — Уйдёшь? — перебивает его Лилит. — Или упадёшь в обморок, как подобает леди? Не бузи, Реддл. Я бы, например, с удовольствием послушала о твоих женщинах. Ну и о мужчинах тоже, если школьные слухи не врали и ты любил пошалить со своим верным кружком благородных чистокровышей… Розье я самолично заставала за кое-чем с одним студентом Рейвенкло. Но ты и так в курсе, да? — хихикает она. — Это ведь было твоё любимое занятие в школе — отлавливать беснующиеся парочки?       — Моим любимым занятием была учёба, Пруэтт, веришь ты в это или нет. А такие, как ты, меня от неё отвлекали.       — Кто конкретно? — не унимается Лилит. — Ты в итоге развлёкся с Вальбургой? Она тебя обожала, ну ты, ясное дело, и это знаешь. Кто-то говорил, что она однозначно холодная недотрога, но я не верю. С подходящим партнёром Вальбурга была бы самой страстной властительницей, жгучей хищницей, тигрицей. Ты согласен? Её взрывной темперамент… Ух! Повезло Ориону, скажи?       — Пруэтт… — цедит Том по слогам, — уйми уже свой извращённый нрав. Не всем же думать одним местом.       — А что такого? — искреннее недоумевает она. — Что естественно, то не безобразно. А я, кстати говоря, всегда, когда смотрю на людей, представляю, каковы они в постели. Такое маленькое упражнение для ума…       — Для маленького ума, — назидательно поправляет Том.       — Да-да, — ёрничает Лилит. — Но я обычно никогда не промахиваюсь с выводами.       — Ты фантазируешь, как тот или иной человек ведёт себя в постели, а потом тащишь его в койку?       — Я фантазирую практически про каждого, но не с каждым же мне спать, — она невинно пожимает плечами. — На это и всей жизни не хватит. Поэтому я опираюсь и на слухи… Но да, самой проверять — надёжнее всего.       — Отвратительно, — Том демонстративно делает слишком уж большой глоток. — Но, признаюсь, твоей натуре подобные исследования подходят куда лучше, чем изучение проклятий.       — Секс тоже может обернуться тем ещё проклятьем, — озорно хохочет Лилит; Том же в лице не меняется. — Но, по правде, успешно развеянное проклятье или тот момент, когда понимаешь его суть, гораздо ярче и приятнее любого оргазма, — признаётся она с расслабленной улыбкой.       — И много проклятий тебе довелось разгадать?       — Ну… не сказала бы. Верю, что всё ещё впереди. Мне и сам процесс тоже важен, Реддл. Я получаю от этого удовольствие.       — Что же тебя так сильно влечёт? — спрашивает Том уже тише и слушает внимательнее.       — Я уже говорила, что люблю всё неправильное… Но когда оно — это неправильное — создаётся другими, то всегда как-то упорядочивается. Я уверена, что любое проклятье, насланное человеком, возможно развеять. А вот природное…       — Опять эти твои глупости? — перебивает Том и небрежно фыркает. — Нет ничего проклятого от природы, как ты не уяснишь?       — А вот и есть! — по-детски сердито восклицает она, причём так громко, что на них косятся с соседних столиков. Лилит улыбается своей маленькой шалости; Том закатывает глаза. — Я рано или поздно это докажу… — говорит она после того, как смочила горло.       — Надеешься найти «Айн аль-Хур»?       Лилит вскидывает брови.       — Ты запомнил…       Том морщит лоб.       — У меня с памятью всё отлично, Пруэтт… Я бы, пожалуй, и сам не отказался на него взглянуть, — чуть помолчав, вздыхает он, а Лилит… отчего-то счастливо улыбается. — Что?       — Я рада, если смогла тебя им заинтересовать. — В эти секунды она кажется Тому наиболее искренней и откровенной. — Он — моя конечная цель, — произносит Лилит полушёпотом, и её опущенные ресницы трепещут так, будто она стеснительная, признающаяся кому-то в симпатии школьница. — И всё, что я сейчас делаю, всё, чему хочу и планирую обучиться — это ради него.       — Тогда тебе стоит быть втройне осторожнее, Пруэтт, — усмехается Том. — Чтобы не схлопотать какое-нибудь другое дурацкое проклятье. Будет обидно помереть, не достигнув цели, не правда ли?       — Да, — твёрдо кивает она. — Я постараюсь дожить до того момента, когда смогу хотя бы его увидеть.       Том не удерживает себя от язвительного комментария:       — Не сказал бы, что у тебя много шансов.       Лилит поднимает на него свои слишком зелёные, по-прежнему болезненно сверкающие глаза.       — Почему это?       — Я уже говорил: такие, как ты, долго не живут, — пожимает плечами Том и снова отпивает из стакана. — Слишком беспечные, слишком неосторожные, рисковые и надменные, вы горите ярко, но быстро. А ты, Пруэтт, даже не пытаешься себя сдерживать. И никому себя сдерживать тоже не даёшь. Поэтому погоришь ещё быстрее. Как и пепламбе, тебе уготован всего лишь час, после которого оставишь от себя одну только горсточку из собственного праха. И пепел этот безвестно развеется при малейшем порыве ветра…       — А как же кладка яиц? — притворно возмущается Лилит. — Её-то должна оставить!       — Ну, и кладку яиц на десерт, — соглашается Том. — Поприще для пожара на беду другим — вот и всё твоё наследие.       Лилит молчит какое-то время. Затем, сделав глоток и облизнув губы, говорит:       — Ну, уже что-то, да? — усмехается она. — Поля порой сжигают, чтобы пепел удобрил землю и на ней проросло что-то новое. Разве нет?       Том растягивает рот в улыбке.       — Я тоже считаю, что надо сжечь весь мир дотла.       Лилит негромко смеётся.       — Не погори сам, коли возьмёшься.       — Я — не ты, Пруэтт, — спесиво изрекает Том. — Мне чужды те качества, на которых строится твоя беспорядочная, хаотичная жизнь.       — Но ты ведь не будешь спорить, что чем-то мы… похожи?       — Буду. У нас нет ничего общего.       Лилит демонстративно дует губы, затем говорит:       — Ты просто слепой, Реддл. Я бы подумала, что глупый, но мы оба знаем, что это неправда. Поэтому… сделай усилие, приглядись. К самому себе.       — И что я должен увидеть?       — Не увидеть, — назидательно поправляет Лилит со вскинутым вверх указательным наманикюренным пальцем. — А почувствовать.       — Ладно, — цедит он чуть ли не брезгливо. — Что я должен почувствовать?       — Свою страсть.       Том вскидывает брови и смотрит на Лилит так, будто она обратилась в глизня.       — Твоё лицо… — продолжает Лилит, — твои глаза горели, когда я рассказывала тебе про браслет. И даже сейчас, спустя столько времени, ты помнишь о нём… Ты отреагировал на это… Твои глаза снова…       — У тебя галлюцинации.       — Не начинай, — нетерпеливо перебивает она и якобы грозно бьёт ладонью по столу. — Ты, Реддл, даже дольше моего торчал в Запретной секции. Ну, тебе и разрешение охотнее давали, — кривится Лилит. — Староста-сиротка, талантливый мальчик, ах, сколько в нём прыти, сколько усердия! И вежливость, манеры — всё при нём! — Она театрально передразнивает преподавателей и их речи.       — Хватит обезьянничать, Пруэтт. Понимаю, ты завидуешь, но…       — Тут нечему завидовать, — вновь нахально перебивает она. — Ты был заложником собственноручно выстроенного образа. В каком-то смысле и сейчас продолжаешь, но в огранке тёмно-магических артефактов смотришься куда естественнее, чем в облике непогрешимого старосты. — Она вдруг делает ехидную рожицу. — Но куда больше тебе бы пошло самому проклятья насылать.       — Если не прекратишь болтать чепуху, то мне, видимо, правда придётся…       — Я бы не возражала, — задумчиво тянет Лилит. — Однако… мне ещё предстоит найти «Айн аль-Хур». И если получится, Реддл, — она вскидывает на него серьёзные глаза, — я тебе об этом сообщу.       — Ну, ради такого дела так уж и быть — можешь прислать мне сову, — великодушно благоволит Том и поднимает стакан. — Удачи тебе в поисках, Пруэтт.       Лилит тянется своим стаканом к его, и при звяканье стекла о стекло они одновременно произносят:       — За «Айн аль-Хур»!       Кажется, что именно после этого тоста алкоголь, наконец, ударяет в голову. Скользит согревающей жижицей по пищеводу, оседает таким же горячим комком внизу живота. А комок разбухает, и щекочущее тепло передаётся по всему телу.       Щёки Лилит сильно порозовели — на её тонкой белой коже это особо хорошо заметно. Контур помады уже не столь чёткий, как раньше, и хотя сама девчонка никогда не выглядела напряжённой или скованной, она каким-то чудом предстаёт ещё более расслабленной. Напрочь лишённой бдительности.       В голове Тома моментально складываются забавные, яркие картинки: он выводит Лилит в ближайшую подворотню, аппарирует на пустырь на окраине Лондона и расправляется так, как сам того пожелает. А она ничего не может противопоставить. Будет захлёбываться собственной кровью, хрипеть и безмолвно просить о пощаде.       Том бездумно облизывается. В штанах враз становится теснее, вдобавок накатывает небывалая жажда. Не сводя с Лилит глаз, делает глоток терпкого янтарного огневиски. Она весело щебечет о своём спонсоре, рассказывает о презабавном, по её мнению, случае в Гластонбери, где она повстречала упыря в одеяниях Мерлина. Том ловит каждое её слово, но даже не думает притворяться, будто ему хоть сколько-нибудь интересно. Потому что Том занят мыслями поважнее: почему ему совсем не хочется её убить? Нет, конечно, хочется, но не больше, чем любого другого незнакомца или посетителя «Белой виверны». Вот только незнакомцы и на сотую долю раздражают его не столь сильно…       В школе Том презирал Лилит. Сейчас его мнение о ней не шибко изменилось: она по-прежнему груба, невежественна, не видит пред собой никаких авторитетов. Ни во что не ставит самого Тома. Одного этого факта должно быть достаточно, чтобы возненавидеть её и хотеть собственноручно и безотлагательно умертвить. Но Том лишь забавляется этими фантазиями, а сам наверняка знает, что их не воплотит… Не сегодня… Не сейчас.       Но почему?..       Лилит никто не хватится. Она никому не нужна. Даже её пресловутые спонсоры пожмут плечами и решат, что их ненадёжная протеже вполне предсказуемо обрушила все планы и беспечно ускакала на поиски новых приключений. Пруэтты и вовсе должны порадоваться, что их чадо навсегда сгинуло из Британии. Словом, если и можно было найти кого-то достаточно раздражающего, но, однако ж, мешающего прочим людям, которые и искать пропавшего не подумают, так это Лилит. Все те неприятности, доставляемые ею в школе, все дерзости, пошлости — за всё это Том мог сполна отыграться. Отплатить. И его никто никогда бы не заподозрил. С её слабоумным поклонником в лице Эйвери так же легко можно разобраться одним простым и качественным Обливиэйтом.       Но Тому не хочется.       Наверное, он таки жаждет заполучить сведения об «Айн аль-Хуре». И сам бы занялся поисками, но куда важнее отыскать информацию о сокровищах Основателей. Так что если Лилит сделает за него всю работу, он останется в выигрыше.       Да, разумеется, дело именно в изумруде. Рыжая чертовка умела заинтриговать, и Тома искренне тянуло взглянуть на этот камень. Убедиться в собственной правоте: ну никак не мог изумруд быть проклятым от природы! Том в очередной раз окажется прав, Лилит осознает, сколь она глупа и невежественна, и вот тогда можно будет спокойно её убить.       Он улыбается своим мыслям. Собственный настрой сменяется на игривый. Должно быть, это замечает и Лилит, потому что тотчас же вскидывает брови.       — Чего ты такой довольный? — Она деланно подозрительно щурится, пока опустошает очередной стакан. Её щёки и нос покраснели, волосы слегка растрепались. — Небось думаешь о всяких гадостях?       — Не знал, что ты такая самокритичная.       — Так ты думал обо мне? — Лилит приосанивается, оправляет чуть задравшееся на груди платье так, что оголяет грудь ещё больше. Впрочем, неприличного выреза она нисколько не стесняется, а Том не утруждает себя и намёком на возникший казус — ему же лучше.       — Почему тебя так это интересует? — деланно равнодушно бросает он, покручивая стакан в руке. — Ты можешь прожить хотя бы минуту без мужского внимания? Или это непосильная для тебя задача?       — Внимание — это всегда приятно, Реддл. На кой мне намеренно лишать себя чего-то, что приносит удовольствие? Мы ведь и в этом похожи. Просто ты почему-то и зачем-то держишься, а я дала себе волю и ни о чём не жалею.       — То есть тебе не известно такое понятие как работа над собой, я прав? — ухмыляется он. — Человек растёт, когда воспитывает в себе волю, перебарывает сам себя…       — Где ты начитался этих глупостей? — Она презрительно фыркает, и непослушный локон у её лица пружинисто дёргается. — Не удивлюсь, если в каких-нибудь магловских книжках. Но маглы, как бы хорошо я к ним ни относилась, кое-где весьма… примитивны. Они возвели в культ страдание ради страданий, у некоторых так вообще это основная и главенствующая заповедь. А мы, слава Мерлину, избавлены от этих рамок. Вот только не все волшебники это понимают. Что у тебя, Реддл, что у меня, воля есть просто по факту нашего существования. Мы на ней живём, ею одной мы и движимы. А те, у кого она недостаточно сильная, заставляют себя превозмогать, мучиться, что-то там вечно строить и переосмысливать. А надо жить в удовольствие. Человек зачастую не в силах осчастливить самого себя, какой с него спрос за счастье других? Но люди взваливают на себя эту напрасную, часто непосильную ношу, берут лишнюю ответственность — это заставляет их чувствовать себя нужными, полезными, угодливыми богу или богам, иным высшим силам. Это то, что наделяет их жизнь смыслом. А мне всё это неблизко. Я сперва сама найду своё счастье, и уж затем, возможно, осчастливлю и других. А может, вообще никого. Но хотя бы себе помогу чем смогу — потому что для меня смысл жизни в том, чтобы жить. А буду я страдать, пересиливать себя, куда-то там тащиться против воли ради великой цели, остальных людей или эфемерного блага, чего я добьюсь? Кому помогу? Лишь всех вокруг возненавижу, а однажды так вообще проснусь и нашлю чуму на какую-нибудь деревню. К чему это? Я счастлива, Реддл, и своё счастье ни за что и ни на что не променяю. Оно для меня — всё равно что собственное дитя, познав которое, уже никогда без него жить не сможешь, да и не захочешь. Я готова за это своё дитя умереть, потому что без него ни в чём нет смысла и нигде нет радости. Не будет моего счастья — не будет и меня.       — Поражаюсь твоей циничности, Пруэтт. Ты только что уравняла свою тягу к сладострастию со светлым счастьем материнства. Тебе за такое любая порядочная женщина выцарапала бы глаза, а затем сожгла твой нечестивый труп. И была бы абсолютна права в своей категоричности.       Лилит звонко хохочет. На них двоих снова оборачивается половина посетителей бара.       — Уж не думала, Реддл, что ты защитник семейных ценностей. В сущности, и сейчас не думаю. Наверняка это опять твои игры, чтобы поиздеваться надо мной.       Том сдерживает улыбку.       — Кем я тебе кажусь, позволь спросить? Ты наделила меня одной тебе видимыми качествами, да так уверенно, что я уже боюсь разочаровать. Я всего лишь скромный человек, Пруэтт. Немного увлечённый своими целями, и наверное, оттого другие и находят меня каким-то необычным. Но я не ненавистник и тем более не разрушитель установленного миропорядка. Есть то, что мне нравится, и то, что не нравится. Я не со всем согласен. Но я верю в идеалы правильного, здорового общества. А оно держится на институте брака, крепкой семьи и верности одному делу — служению сильному правительству. Если все враз станут индивидуалистами, озабоченными сугубо собственным счастьем, любое общество погрузится в хаос. Поэтому я не одобряю твоего поведения. Таких, как ты, надо держать в узде.       Лилит хитро сощуривает глаза.       — И ты, стало быть, будешь этим «укротителем»? Обуздаешь «неправильных» и «неудобных» людей, чтобы тебе было приятнее на них смотреть? Планируешь начать с меня? Поэтому каждую нашу встречу читаешь мне лекции? Но, Реддл, я боюсь, что твоих замашек ворчливого консервативного деда будет недостаточно, чтобы меня переубедить и наставить на истинный путь. К тому же я готова руку на отсечение дать: тебе дела нет до семейных ценностей. Сам-то ты без семьи. И без отношений. И, я подозреваю, это надолго. Не могу представить себе сумасшедшую, которая добровольно вытерпит тебя хотя бы год рядом. Про детей я вообще молчу.       — Милая моя Пруэтт, — снисходительно начинает Том, — если бы я захотел, таких «сумасшедших» нашлось бы с десяток как минимум — и то тех, кого я знаю со школы. Это первое. Второе: да, я не готов создать сейчас семью, это не основополагающая моя задача, однако, не исключаю, что когда-нибудь подам своими действиями пример другим. Но что касается тебя… боюсь, всё безнадёжно. Взрослое дерево уже не согнёшь без того, чтоб его не сломать. Его имеет смысл только рубить под корень…       Она делает несколько больших глотков.       — Звучит как угроза.       — Не вижу причины пустословить, если собрался действовать, — он самодовольно ухмыляется. — Это не в моей привычке.       Лилит одаряет его насмешливым взглядом.       — Ой, Реддл, чья бы банши кричала! Ты тот ещё любитель разразиться напыщенной тирадой. Так что это полностью в «твоей привычке» — бесстыдное самолюбование. Лиши тебя языка — и помрёшь от досады, что слова едкого не можешь вставить.       Стакан в руке Тома скрипит от силы сжатия. Лилит, замечая это неудовольствие, делается веселее и тут же добавляет:       — Но твоё лицемерие меня только забавляет. Я ещё никого не встречала, кто мог бы так беззастенчиво врать, при этом совершенно не краснея. Ты просто средоточие всех зол, Реддл. А твоя энергетика — тому подтверждение.       — Что за вздор? — выплёвывает он. — Теперь моя очередь спрашивать, где ты начиталась этой чуши: неужто в дешёвых брошюрках для одиноких ведьм? «Тысяча и один способ приворожить без зелья», да?       — А ты даже в этом разбираешься, я гляжу, — беззаботно смеётся Лилит. — Сам небось почитываешь? Поэтому все студентки были от тебя без ума?       — Это природное обаяние.       — Нет, просто наивных дурочек всегда влекут самые неподходящие, губительные для них образцы.       — Так тебя саму ко мне тянет, — иронично замечает Том.       Лилит пожимает плечами.       — Ну мы уже выяснили, что я дура. Но я это осознала. И моя любовь ко всему неправильному родилась ещё задолго до тебя. Ты лишь стал очередным номером в моей коллекции всяких гадостей.       Том фыркает.       — Не припомню, чтобы я становился частью какой бы то ни было коллекции, Пруэтт. Это всё не более чем твои грязные мечты.       — Мы трахались, Реддл, — развязно заявляет она, а Тому хочется её ударить. — Или тебе память отшибло?       — Лучше бы отшибло, — морщится он, а затем, чуть подумав, язвительно добавляет: — Да и не «мы трахались», а я отымел тебя. Всё равно что спустил в кулак. Было бы чем гордиться.       Красные губы расплываются в чудовищно широкую улыбку, которая не сулит ничего приятного — один только облик Лилит кричит о том, что она готовится изрыгнуть какую-то особую гадость. И чутьё не подводит.       — Так это тебе гордиться нечем, милый. Да ты и сам всё сразу понял, потому и сделал ноги, не правда ли? — Она ползучим, играючи медленным движением придвигает к нему кисть и кладёт поверх его ладони.       Том ловко перехватывает её руку. Стискивает пальцами запястье так, чтобы её браслет больнее впился в кожу. Лилит дёргается, но, однако, не издаёт ни звука.       — И не просто сделал ноги, — с придыханием из-за неприятных ощущений продолжает она, — а оставшиеся полгода до окончания школы изображал, что меня не существует. Неужели смирился с тем, что не можешь доставить женщине удовольствие? Поэтому продолжаешь отвергать меня? Или ты стыдишься за прошлый раз?       Он стискивает руку так сильно, что, кажется, ещё секунда — и девичье запястье жалобно хрустнет. Лилит прикусывает губу, но улыбка не исчезает.       — Ты дурная, невежественная потаскуха, Пруэтт, — шипит Том, не ослабляя хватки и глядя прямиком ей в глаза. — Готова унижаться передо мной весь вечер только для того, чтобы я тебя снова трахнул? Радуйся. Ты своё получишь.       Том поднимается из-за стола, второй рукой хватает свою мантию и, не отпуская Лилит, силком тащит за собой. Приходится проталкиваться сквозь толпу, но он игнорирует все недовольные восклицания. Останавливается у барной стойки. Хозяин «Виверны», Осурий, уже знакомый с Томом, в обход других посетителей обращает к нему всё внимание.       — Номер на двоих, — сухим, бесцветным голосом распоряжается Том и терпеливо, если это можно так назвать, ждёт.       Осурий, мельком покосившись на Лилит, что покорно стоит за плечом Тома, расплывается в понимающей улыбке и достаёт ключи из-под прилавка.       — Повезло, что на такой случай у меня всегда есть что предложить, — услужливо говорит он, протягивая ключи. — Налево после лестницы, последняя дверь. Звоните в колокольчик, если что понадобится. Эльф к вашим услугам.       Том подхватывает ключи и, миновав барную стойку, сворачивает к лестнице. Взлетает по ней через ступеньки, не заботясь о Лилит, которой всё это даётся куда сложнее ввиду роста и, вероятно, опьянения. Он дёргает её как тряпичную куклу, если она отстаёт. И намеренно прибавляет шагу, чтобы отставала больше. Но Лилит лишь изредка глупо хихикает, чем злит сильнее.       Наконец, они перед нужным номером. Вставить ключ оказывается достаточно: дверь отворяется с тихим скрипом. Том толкает Лилит вперёд так, что та чуть не падает. К моменту, когда ей удаётся восстановить равновесие, он уже закрыл за собой дверь и повесил мантию на крючок.       — Готова? — с лёгкой усмешкой интересуется Том и, не дожидаясь ответа, ухватывает девчонку за горло и швыряет на кровать.       Она падает спиной, а в следующую же секунду он седлает её, не позволяя опомниться. Стискивает её бёдра своими, руки заводит над головой, а сам склоняется к её лицу.       Припадает к губам и сразу же, прикусив, излишне мучительно оттягивает нижнюю. Лилит жмурится. Том смыкает челюсти сильнее и вскоре чувствует солоноватый привкус на языке.       В голове яркой, болезненной вспышкой рождается картина, где Лилит утопает в собственной же крови.       …вспороть ей глотку, дать окраситься багряным цветом и старым белым простыням, и её омерзительно-рыжим волосам…       Секундное помутнение проходит, когда Лилит дёргается и мычит. Том увлёкся. Прокусил слишком сильно: кровь сочится от её подбородка вниз, на кровать.       Извилистая тонкая дорожка чересчур манящая. Том, ведомый импульсом, скользит за ней языком. Слизывает кровь с линии челюсти, переходит на шею и уже мягче, едва царапая, вгрызается в неё.       Дыхание Лилит становится учащённее, и он сильно — так, чтобы наверняка появились следы — всасывает нежную кожу ртом.       Второй рукой стягивает тесное платье, освобождает большую, упругую грудь, и затем, оставляя шею в покое, припадает к быстро отвердевающему соску.       Лилит глухо стонет, беззастенчиво подаётся навстречу, чем выводит Тома из себя. Он порывисто прикусывает сосок и пускай выбивает тем самым из неё крик, однако ж вовсе не болезненный.       Том отстраняется. Вытаскивает палочку из кобуры на поясе и одним взмахом избавляет Лилит от вульгарного платья. Совсем голая, с покрасневшими щеками и раскинутыми по постели кудрями, она могла бы выглядеть невинно… Но не выглядит.       Её выдаёт и алчущий прищур, и призывно приоткрытый рот, и раскрепощённая поза. Лилит не смущается своей наготы. Кажется, что быть такой — голой, развратной и до одури наглой — её природа. Её суть.       Да. Таких, как она, пристало сжигать на костре.       Но для сегодняшней ночи её персональный Инквизитор избрал иные меры наказания.       А потому, не тратя более ни секунды, чтобы рассматривать красивое, пышущее жизнью женское тело, Том грубо хватает Лилит за плечи и вынуждает развернуться.       Ни попыток сопротивления, ни какого бы то ни было недовольства не следует. Она всё выполняет покорно, почти с полуслова. И это раздражает настолько же, насколько возбуждает. Потому что по какой-то неведомой причине похоть Лилит заразная. До тошноты мерзкая. Она просачивается глубоко, в самые недра мозга. И Том не думает — вернее, совсем не хочет — этому сопротивляться.       Разум велит взять её. Взять так, как хочется; всю без остатка — гадина этого и ждёт.       Да. Загвоздка в том, что она этого и ждёт.       А Тому совсем не нравится давать кому-либо то, что о чём так нагло, бесцеремонно просят.       И сердце шепчет выпотрошить её. Выбить дурь, извести до изнеможения. Сделать так, чтобы от неё ничего не осталось.       И Тому хочется.       Мордред, ему хочется. Хочется её избить. Убить. Растерзать. Превратить в ничто; в сплошное месиво. Так, чтобы впредь ни одно язвительное слово, ни один сальный взгляд не растревожил его тщательно оберегаемый и поддерживаемый покой.       Потому что Лилит провоцирует лишь тем неоспоримым, выводящим из себя фактом того, что продолжает дышать. А Тому всё ещё нельзя поддаваться на провокации.       Он с трудом размыкает челюсти: суставы ноют от силы сжатия. Одеревеневшие от напряжения мышцы сводит. Движения собственного тела даются сложнее и хуже, и Том раздражается сильнее.       Рывком спускает штаны, пристраивается сзади. За горло вжимает Лилит в простыню, чем наверняка затрудняет дыхание. Округлые ягодицы призывно белые, без малейшего намёка на синяки или царапины. И Том, не сдерживаясь и не желая сдерживаться, впивается ногтями в их мякоть. И тут же входит резким, быстрым движением.       — Да ты мокрая… — сквозь зубы шипит он не то от приятных ощущений, не то от злости. Делает ещё один толчок и блаженно прикрывает веки. — Ты омерзительна, Пруэтт. Любая подзаборная девка будет прихотливее тебя. — Следующий толчок выходит грубее предыдущих. — А ты течёшь, когда с тобой обращаются хуже, чем с бродячей псиной.       Том ускоряет темп. Усиливает хватку и на шее, и на бедре. Лилит хрипит, сжимая до побелевших костяшек простыни в кулаках. Приятно ли ей? Он не знает. Но, однако, влаги внутри неё как будто становится всё больше и больше…       — Ты жалкая… — шепчет он, склонившись к самому уху. И понимает, что от его слов у неё бегут мурашки по коже. Том, сам не отдавая себе отчёта, замирает и тихо смеётся. — Вот, значит, как… Строишь из себя независимую, свободолюбивую и идейную женщину, но, как и они все, в тайне мечтаешь о ком-то, кто тебя приструнит и хорошенько трахнет? — Он отпускает её шею, и Лилит делает жадный, рваный вдох, точно выныривает из воды. — Какое разочарование… — Новый толчок выбивает из груди Лилит такой же рваный и жадный стон. Прижавшись к хрупкой спине, Том просовывает между её бёдер руку и мягко накрывает ладонью влажную промежность. — Я всё же думал, что в тебе есть что-то особенное… отличающее от других… а ты оказалась примитивной, любящей унижения шлюхой.       Не оставляя ей и шанса на ответ, он обводит клитор круговым движением, параллельно совершая размеренные, глубокие толчки. Лилит почти жалобно стонет. Прогибается в спине, но уже не пытается двигаться в такт, как в прошлый раз. Она целиком и полностью подчинена ему. Избавлена по низменным, сугубо физиологическим причинам всех своих едких словечек и высокомерия.       — Тщедушная… — не утаивая презрения, добавляет Том, — убогая… — прижимается подушечками пальцев к лобку, отчего Лилит дёргается, — дрянь…       Том вбивается в неё с новой силой. С остервенелой, ничем не прикрытой злостью. Его ласки руками становятся настойчивее и быстрее: пальцы двигаются сами, а набухший член скользит внутри неё всё легче и легче. С похабными, чавкающими, чуть ли не хлюпающими звуками.       — Ты мне омерзительна, — выплёвывает он с очередным безжалостным толчком, с очередным витком пальцев вокруг её клитора, и чувствует, как сокращаются тиски её мышц.       Лилит протяжно стонет, дрожит всем телом, вытягивает и запрокидывает шею.       — Шлюха.       Но она словно ничего не слышит. Начинает обмякать. Её ноги разъезжаются в стороны, и Том, не думая больше ни о чём, наматывает рыжую гриву на кулак и заставляет Лилит вскрикнуть и прогнуться сильнее.       — Мы закончим, когда я скажу, — свирепо шипит он.       Она слишком мокрая — это мешает Тому достигнуть пика. Она незаслуженно получила то, чего желала. И за это ей хочется делать больно. Однако все предыдущие попытки привели совсем к противоположному требуемому результату.       Оттягивая её волосы на себя, Том размашисто и хлёстко бьёт её по ягодице. Лилит лишь хрипло выдыхает, хотя на коже моментально проступает красный след в виде его ладони. Он оставляет ещё несколько таких же, пусть шлёпает ожесточённей, намеренно болезненнее, но всё, чего добивается — её высокого, по-прежнему возбуждённого стона.       Низ живота ноюще оттягивает что-то тёплое, стократно утяжеляющее содержимое мошонки, а Том всё не приближается к разрядке. Лоб и спина мокрые от пота. Как бы быстро он ни двигался, как бы глубоко ни входил, никак не может поймать того самого момента…       А Лилит… Лилит, эта прыгучая поганка, получает наслаждение от каждого его движения.       Том незначительно отстраняется, грубым рывком за волосы заставляет её развернуться на спину. Прижав кулак к затылку, приближается к её разгорячённому, румяному лицу и стискивает пальцами другой руки щёки.       — Тебе всё мало? — Он кривится, обводя её уничижительно-насмешливым взором.       Ядовито-зелёные глаза блестят как при горячке. Вожделение Лилит витает в воздухе. Оседает в лёгких тяжёлым, приторным осадком. Том, не сдержавшись, отпускает ей несильную, но звонкую пощёчину. Член тотчас же призывно дёргается. Вынуждает стащить девчонку — точно так же, за волосы — на пол, поставить её на колени и дать мокрый от её же обильных выделений член в рот.       Лилит не сопротивляется. Покорно примыкает губами к головке. Обводит развязным движением языка и её, а затем и весь ствол. Лишь после этого насаживается на всю длину.       Том задаёт темп, придерживая за макушку, и Лилит, точно безропотная рабыня, исполняет все безмолвные приказания. Её усердие, самоотдача, затуманенный от похоти взгляд способствуют усилению возбуждения, но никак не разрядке… Последней каплей становится то, что она просовывает руку меж бёдер и начинает ласкать саму себя…       Он тотчас же замирет. Силком оттягивает девку от собственного члена, снова швыряет на кровать и грузно наваливается сверху. Входит в неё беспрепятственно, с тем же тошнотным и слишком громким звуком. Лилит выгибается. Самозабвенно стонет от любого шевеления внутри себя.       И Том, вновь ведомый необъяснимым, утробным желанием, с яростью вгрызается в плечо со всей силой. Лилит вскрикивает резко, почти визгливо. В рот просачивается уже знакомая ему кровь. Член приятно дёргается во второй раз.       Потому что Лилит больно по-настоящему.       И более ни о чём не думая, ничего более не опасаясь, Том приподнимается и переносит половину собственного веса на руки. А руками стискивает её горло.       Весь лобок в слюнях и её выделениях. На губах и языке солоноватый вкус железа. В воздухе запах мускуса и сирени.       Под пальцами отчаянно трепещет маленькая жилка. Мышцы тазового дна опять сокращаются, смазки словно становится всё меньше с каждым влажным толчком. Или это только чудится?       Но Тому не важно. Он, наконец, ловит то самое…       Лилит хрипит, безуспешно хватается за его запястья, но он ни за что её не отпустит, пока не кончит. На её лбу набухла венка. Из напрасно вздымающейся груди вырываются лишь жалкие хрипы. Зелёные помутневшие глаза закатываются.       Том, чувствуя медленное ускользающую из-под его пальцев жизнь, уже сам не сдерживает стонов. Вбивается в девчонку с новой силой. Следит, как она постепенно начинает терять сознание, и в тот момент, когда ему кажется, что Лилит вот-вот навеки сомлеет, вот-вот перестанет дышать, кончает прямо в неё с протяжным нутряным рыком. Руки размыкаются сами собой, а мошонка, наконец, избавляется от мучившего её бремени.       Сквозь шум в ушах, сквозь смаривающее тело истому он понимает, что Лилит разразилась кашлем.       Жива, значит.       Тяжело дыша, Том сваливается на кровать. На неопределённое время теряется и во времени, и в пространстве. Вокруг него лишь темнота, лёгкие волны тепла, прокатывающиеся по всему усталому, обмякшему телу, и гул крови, стучащей в висках. Когда он прорывается сквозь тягучую, засасывающую в забытье дрёму и приходит в себя, Лилит лежит, прильнув к его по-прежнему сильно вздымающейся груди. На её лице — блаженная улыбка. В глазах — уже ясных, ничем не затуманенных — привычная смешинка.       — Я бы хотела как-нибудь повторить, — шепчет она, усыпая его влажную шею поцелуями.       — Ты больна, — рвано роняет Том, измождённо прикрывая веки.       — Так и ты тоже, — Лилит невозмутимо хмыкает. — Я не просто так говорила, что кое в чём мы схожи. Я бы сказала, что идеально сошлись.       — Я хотел тебя убить… — спустя какое-то время бездумно признаётся Том. Слова вырываются сами собой, и ни единый мускул не дрогнул.       — Я знаю.       Том презрительно кривит губы.       — Твоя тяга к смерти — полный кретинизм, Пруэтт. Ты плохо закончишь, помяни моё слово.       Лилит беззаботно смеётся.       — Безумица, — злостно выдыхает Том.       А она, склонившись над его лицом, быстро, но кротко — почти целомудренно — целует его в губы и отстраняется.       — Я хочу выпить. — Лилит, не прикрывшись, звонит в колокольчик над кроватью.       Раздаётся слабый хлопок, и посреди комнаты появляется затравленного вида домовой эльф. Том не скрывает брезгливого выражения.       — Принеси ещё Огденского, — распоряжается она, и через минут пять на подносе на прикроватной тумбочке образуются бутылка и пара стаканов. Наполнив их, Лилит протягивает один Тому, второй поднимает выше своей головы. — За скорейшую встречу!       — Я за это пить не буду.       Лилит фыркает и враз опустошает стакан до дна. Том же делает небольшой глоток — и то, чтобы смочить горло.       — Опять ты начинаешь, — в её голосе слышится упрёк; Том вопросительно вскидывает брови. — Строить из себя кого-то другого, — поясняет она. — Когда мы занимались сексом, ты был самим собой…       — И тебе это понравилось?       Она уверенно кивает.       — Понравилось.       — Ну и дура, — невозмутимо бросает он, одаривая её насмешливым, но, однако, снисходительным взглядом. Затем поднимается с кровати и, взлохматив ей волосы, уходит в душ.       А когда по прошествии пятнадцати минут, проведённых под прохладными и остужающими струями воды, возвращается бодрым и полным сил, Лилит, эта невозможная неряха, уже беззаботно сопит. Измятое одеяло едва прикрывает нагое, расслабленное тело. Рыжие локоны хаотично разметались по большой подушке.       Том неторопливо приводит себя и свою одежду в порядок. Заклинаниями выглаживает измятые рубашку и штаны, причёсывается и укладывает непослушные и слегка отросшие кудри привычным образом. Ему бы побриться и переодеться в по-настоящему чистое… На улице скоро рассветёт. Через пару часов уже нужно быть на работе — доканчивать инвентаризацию новой поставки. Потому что днём ему назначен визит… Не помешает зайти домой, благо что живёт он недалеко от «Горбин и Бэрк» — успеет даже позавтракать. Вот только молоко, кажется, закончилось, а ни одна лавка ещё не открыта. Том морщится от этой досадной мелочи. Коли молока нет, придётся обойтись кофе и простой яичницей, а он, вообще-то, любил завтракать именно молоком да овсянкой с изюмом, изредка — с тостами, а кофе и яйца предпочитал на обед… Что ж, его планы частично попорчены. Но ущерб не так огромен, как мог бы быть…       Лилит Пруэтт почти что выбила его из колеи. И ей это ничего не стоило. Но Тому повезло: сегодня он отделается лишь недосыпом, а не совсем бессонной ночью с попытками избавиться от трупа или бежать из страны…       Взгляд цепляется за букет роз и, не раздумывая, Том достаёт их из вазы. Отряхивает от воды, а затем косится на спящую Лилит.       — Тебе он без надобности, а вот миссис Смит придётся по душе, — назидательно объясняет он, и, подойдя к кровати, свободной рукой зачем-то поправляет почти сползшее на пол одеяло.       Покрасневшие, опухшие губы слегка приоткрыты. Лицо по-прежнему румяное, беззаботное. Впервые за всё время их знакомства Лилит выглядит младше своего возраста… Том в задумчивости стоит над ней пару минут. Затем устало вздыхает и делает шаг назад.       — Не забудь прислать чек… И не помри раньше времени, Пруэтт. Как-никак, мы ещё должны встретиться.