Уроборос и пепламба

Зима, 1956 год       Лимонные мантии снуют по этажам и коридорам как трудолюбивый и слаженно существующий рой пчёл. На лице каждого целителя проступает прущая изнутри сосредоточенность и собранность. Они мало глазеют по сторонам — идут туда, куда им нужно: к пациентам, к регистратуре, к главному целителю в кабинет или на долгожданный перерыв.       В очищенном специальными чарами воздухе «Больницы Св. Мунго» витает неизменный запах рутины. Не такой, как в Министерстве, конечно же: здесь чувствуются нотки целебных трав, свежести и чистоты. Рутина тут иная. Эмоционально окрашенная: полная надежд или вынужденного смирения. Правда, последнее, скорее, относится к определённому этажу. К пятому.       Пятый этаж. Недуги от заклятий. Наговор, несовместимый с жизнью, порча, неправильно наложенные чары, потеря рассудка и всё самое худшее, что может случиться с человеком. И чем глубже Волдеморт удаляется в коридор, тем меньше там посетителей. Впрочем, и целителей тоже. А те, что есть, тише обычного. Даже редкие лимонные мантии кажутся тусклее — такая здесь атмосфера.       Дверь палаты тихо раскрывается от еле уловимого паса рукой. Волдеморт заходит внутрь.       Три койки отделены друг от друга светлыми накрахмаленными шторками. Три силуэта угадываются под белоснежными одеялами. Три человека дышат вразнобой. Первый хрипит: его лицо угольно-чёрное, обожжённое Тёмной магией, видимо, как и глотка. Одного взгляда на него хватает, чтобы понять: он не жилец. Второму дышится легче; он, правда, булькает, потому что тело его подтекает, словно холодный пломбир в жару. Подтекает и снова собирается в исконное оформление. На выдохе плавится, на вдохе «втягивается» обратно. Волдеморт ухмыляется. Картина последствия неправильно наложенных чар его забавляет. Интересно, тают ли мозги одновременно с кожей? Потому что по лицу пациента совершенно невозможно понять, осознаёт ли он, где находится и кем является…       Дверь закрывается с тихим щелчком. Никто из присутствующих не реагирует на внепланового позднего посетителя. И он, более не тратя время, проходит дальше. К третьей кровати. К третьему пациенту. Вернее, пациентке.       Мертвенно-бледная кожа сливается с простынёй и неоднозначно намекает на то, что лучи солнца не касались её уже давно. Веснушки почти незаметные.       Волдеморт подходит ближе, вскидывает брови, не без любопытства анализируя все изменения. Некогда яркие волосы утратили и былой объём, и цвет — стали как у Риты Хэйс: тусклые, русые, с еле уловимым отблеском рыжины на свету. Осунувшееся лицо, острые скулы и тёмные круги под глазами прибавляют лишний десяток лет. А сами глаза… уже не ядовито-зелёные как вспышка Авады, а болотистые, тягучие, совсем безжизненные. Стеклянные.       Поверх одеяла лежат тощие, болезненные руки. Кожа настолько прозрачная, что видно все переплетения синих вен.       — Здравствуй, Пруэтт, — тихо говорит он и, поправляя мантию, садится на кровать.       Лилит смотрит куда-то перед собой. Заторможенно, раз в пять-десять секунд моргает. Дышит так же ровно, но медленно, будто потребности в кислороде у неё намного меньше, чем у обычных людей. Если выкинуть из головы подробности её писем, можно поверить, что она так и не вставала с кровати «Белой виверны» и смиренно дожидалась его одного.       — Мы давно не виделись, — продолжает Волдеморт, скользя по ней внимательным взглядом. — Ты могла бы быть приветливей, знаешь ли. Гостей не так встречают, — он осуждающе качает головой. — Тем более тех, кто проделал дальний путь…       Лилит никак не реагирует на его речь. Всё, что происходит с её иссохшим телом — мерные вдохи и выдохи.       — Что ж, — Волдеморт хмыкает после недолгой паузы, — может, в этом есть и плюсы, Пруэтт, как думаешь? По крайней мере, ты стала более сдержанной. Я бы сказал, что и манеры твои стали лучше: да, ты бессовестно игнорируешь своего редкого, а оттого вдвойне важного гостя и собеседника, но хотя бы не огрызаешься и не говоришь глупостей. Для тебя это ощутимый прогресс, — сальная улыбочка выходит сама собой. — Я бы мог тебя даже похвалить, но, признаюсь, нынче я не в том настроении…       Чуть погодя, Волдеморт достаёт белоснежную палочку из внутреннего кармана мантии. Небрежно наводит древко на Лилит, и она, заодно с подушкой, подтягивается к изголовью, точно покорливая марионетка. Теперь девчонка сидит, и взгляд её мутных стеклянных глаз наконец-то направлен на него.       — Да, так намного лучше, — покровительственно кивает он с лёгкой ухмылкой. Лилит по-прежнему не реагирует. Он тянется к её тонкой бледной шее, поправляет сползший вбок воротник больничной пижамы и, подцепив вялую кудряшку, перекидывает её вперёд. — Теперь ты не кажешься столь отстранённой. Во всяком случае, признака интеллекта в твоих глазах не намного меньше, чем в прошлые годы…       Волдеморт, довольный собственной остро́той, коротко и хрипло смеётся. Однако его улыбка почти моментально сползает с лица.       — Это как-то жалко, Пруэтт, — вздыхает он и кривит губы в раздражении. — Я тебе ещё давно говорил, что ты сляжешь от какого-то нелепого проклятья — и вот, посмотри. Не уберегла ни ткань с превосходной цепочкой рун, ни нефритовые бусы… Всё было напрасно, зазря потратила деньги… Ты этого добивалась? — Волдеморт снова окидывает её критичным взглядом. — Превратиться в овоща в самом расцвете сил?.. Так глупо. Но, признаюсь, полностью в твоём духе. Забавно только, что разговор с саженцем мандрагоры вышел бы результативнее… да и занимательнее тоже.       Грудь Лилит, кажущаяся бесформенной в уродливой больничной сорочке, мерно вздымается. Мутные болотистые глаза направлены прямо на него. Он видит в них собственный силуэт, а вот сама Лилит… не видит ничего.       — Я получил твои письма, — он нарушает тишину через какое-то время. — Не ответил, потому что не мог, но, что важнее, не хотел, — губы трогает мимолётная улыбка. — У меня была очень насыщенная жизнь, Пруэтт. Впрочем, моё будущее не менее увлекательное, но я расскажу тебе обо всём по порядку. Ты желала знать, где я нахожусь? Так вот: я много путешествовал. Очень много… Но не от праздности, не ради красивых колдографий и захватывающих дух историй, а таких, кстати, накопилось немало… Весь этот ширпотреб, продающийся под видом биографий великих волшебников, и рядом не стоял бы с той книгой, которую мог выпустить я… Да, мог и могу, но не стал и не стану… Всё это слишком мелочно, понимаешь? — Волдеморт ухмыляется и, устроившись поудобней за счёт того, что немного сдвинул Лилит вбок, деловито закидывает ногу на ногу. — Я не буду тратить время на такую чепуху. Хотя мне доподлинно известно, что некоторые особо именитые биографы с большой признательностью проинтервьюировали бы меня. Поэтому, дорогая, ты можешь гордиться: кое-что я расскажу тебе просто так, совершенно эксклюзивно… — глянув на неё с хитрым прищуром, он добавляет: — Только никому не говори, ладно?       Волдеморт снова смеётся, и на этот раз громко и долго. Слишком долго. Но его молчаливые слушатели — да, до соседей Лилит наверняка доносился его голос — совсем не возражают. Их, верно, тоже давненько никто не навещал, а потому они не прочь послушать мудрых людей — их сейчас и с огнём не сыщешь.       — Итак… — он сцепливает длинные бледные пальцы на остром колене, — как ты знаешь, я довольно скоро покинул нашего хорошего друга Бэрка… Это случилось немногим позже твоего отъезда из Британии… Ты мне исправно писала, Пруэтт, поэтому, увы, в моей голове остались столь бесполезные знания касательно твоей бестолковой, совершенно неподдающейся ни малейшему порядку жизни… Но опустим, опустим. Не буду тебя осуждать… Я отправился в Албанию за одним занимательным сокровищем. Нет, не проклятым, не подумай: я, в отличие от тебя, не зацикливаюсь на одной теме… Мой кругозор широк, всеобъятен, а потому я замечаю много важных вещей… Представляешь, дорогая, уже которое столетие реликвии Основателей считались утерянными, а многими и вовсе позабылись. Я же… напал на их след. И, более того, отыскал почти все… — Волдеморт невольно кривится, точно какая-то мысль враз омрачает его чуть приподнявшееся, несколько игривое настроение. — Гриффиндор всегда был проблемным факультетом, — осуждающе произносит он спустя непродолжительную паузу. — И его декан — вернее, уже директор, — он кривится ещё сильнее, — в который раз помешал моим планам…       Волдеморт замолкает на считанные секунды. Ноздри его вдруг раздуваются в гневе, глаза застилает тьма, и он говорит быстро, озлобленно, почти что тараторит:       — Крючконосый старый кретин, потерявший всякую связь с реальностью, нынче занимает пост директора Хогвартса. Ну разве не идиотизм?! Он, не вылезающий из-за стен замка, смеет смотреть на меня — на Лорда Волдеморта — свысока! Отказывает мне словно какому-то недостойному внимания торгашу, пришедшему сбывать бесполезный хламоподобный товар!.. Дамблдор, — цедит он с сочащейся меж зубов ненавистью, — считает, что я всё ещё ничего не умеющий мальчишка. Мой вид магии-де недостаточно хорош, пагубен и низок, представляешь? Не чета его всемогущей силе любви… — Волдеморт презрительно фыркает. — Но вот скажи-ка, Пруэтт, если наш милый директор соизволит озарить тебя своим посещением, сумеет ли он силой любви исцелить тебя? Сумеет ли сделать то, что не смогли сотни целителей, которые искренне бы этого хотели? Ах, ты не можешь говорить! — Деланно спохватившись, он усиленно и понимающе кивает. — Как досадно, Пруэтт, не правда ли? Эти его преисполненные благородством речи — просто воздух. Дамблдор кормил нас им все семь лет вместо того, чтобы дать что-то реальное. Полезное. Что-то, что могло бы помочь больным и несчастным. Но, как мы видим, Светлая магия на это не способна. И вот что я ещё скажу: Дамблдор, этот старый обрюзгший лицемер, сам это знает!.. Знает, а потому на всё закрывает глаза. Разве он хоть раз озаботился судьбой своих подопечных? Он и в школе-то на всё закрывал глаза, спускал с рук то, что спускать не следует, пропадал, занимался невесть чем, словом — игнорировал проблемы… Избегал ответственности… Он продолжает делать это до сих пор. И, стоит отдать ему должное, делает это весьма профессионально… Однако его жалкой, ничтожной самооценке необходима подпитка, Пруэтт… Знаешь, откуда он её берёт? — Волдеморт, преисполненный и чувством собственной правоты, и приятным облегчением от наконец-то вырывающихся из него недовольств, ухмыляется. — От своих маленьких, глупых и до ужаса наивных учеников. Они его обожают. Оно понятно — в сказки всяко приятнее верить, чем в суровую действительность, не правда ли?.. О, Дамблдор обожает сказки. Буквально живёт ими. И пытается заставить этими иллюзиями жить и нас… Но тут он бессилен. Я в этом убедился, как только выпустился из школы. Я повидал мир, Пруэтт, и навсегда и бесповоротно прозрел. За стенами Хогвартса всё иначе… Люди живут настоящим. Они понимают, что никакая любовь не спасёт их от нападения упырей или оборотней… Их детей не исцелит один лишь Рябиновый отвар да слёзы единорогов… Они выживают день за днём, а оттого преисполняются силой. Узнают то, что изнеженным, поверившим Дамблдору глупцам и не снилось… И именно они и выживают. А Дамблдор растит поколение свиней на убой. Они слабые, расхлябанные, наивные — какое их ждёт будущее?.. Я понимал это и в семнадцать лет, Пруэтт, — Дамблдор не понял этого и за семьдесят… Я хотел принести правду в стены родной, близкой моему сердцу школы. Но мне отказали. Вот уже дважды… А всё оттого, что Дамблдор меня боится. Боится тех идей, которые в пух и прах разнесут его закостенелый, узколобый взгляд. Ты понимаешь, Пруэтт, почему он всё сидит и сидит в школе, не рискуя из неё высунуться лишний раз? Ответ всё тот же: страх. Идиоты из Министерства и Конвенции магов неоднократно звали его к себе. Предлагали пост министра. Причём уже трижды (!), как мне благородно напомнили. Они, тоже взращенные им наивные свиньи, верят ему и, что страшнее, в него. А Дамблдор… знает, что за пределами жалкого числа его учеников и бездарных друзей он — никто. Его не поддержат. Люди различат ложь и обман, которые он сеет с каждым небрежно брошенным словом о Любви… Может, потерпят его год или два, но не более… Он знает, понимает, что не сумеет обмануть думающих и по-настоящему образованных людей, а потому, опасаясь проигрыша, не суётся в политику… Всё, на что он способен — сеять в головах детей вздор и мусор. А я способен на большее, Пруэтт… И Дамблдор — не даром же ему достался длинный нос — это чует. Вот и не пускает меня в свою обитель, в свой загон взлелеянных, таких аппетитных румяных поросят… Ведь в его глазах — я не кто иной, как волк…       Волдеморт придвигается к Лилит очень близко. Настолько, что его лицо оказывается напротив её. Он чувствует на своей коже её размеренное прохладное дыхание и говорит тише:       — Но у всего есть последствия, моя милая подруга. Неспроста же волков кличут санитарами леса… И я напомню об этой истине нашему уважаемому профессору. Всё-таки пришёл я сюда не без причины. У меня два важных дела… Чрезвычайно важных. Да-да, не удивляйся ты так. Я всего тебе сразу не расскажу: это надо видеть. Потому что отныне то, что совершается руками Лорда Волдеморта, необходимо лицезреть самолично… Жаль, что у тебя нет шансов, Пруэтт.       Он придвигается ещё ближе, почти касается губами её губ, но скользит мимо, к щеке. Мягко проводит по коже кончиком носа и чуть отстраняется.       — Я бы мог… мог вернуть тебе сознание. Хотя бы часть того, что отняла у тебя проклятая безделушка. Кстати, что это всё-таки было?.. Целители не знают, что именно украло твой разум. На Поцелуй дементора это не похоже… Впрочем, не важно. Ты была рождена дурой, дурой и живёшь по итогу… Но я ценю то, что ты для меня сделала. Ты ведь сделала то, что собиралась, а, Пруэтт? Я надеюсь, что да. Я завершу то, что не удалось тебе. Я отыщу его. А ты порадуешься за меня с того света… Да, я всё же не стану тебя исцелять, представляешь? Я джентльмен, Пруэтт, я уважаю желания дам. Ты не хотела умереть от старости, сидя у камина. Ты хотела яркую, насыщенную жизнь, правда же? Я сделаю тебе милость, моя дорогая. Ведь несмотря на то, что я собираюсь сотворить с Дамблдорскими свиньями, к тебе я буду великодушен — Лорд Волдеморт способен и на это, кто бы там что ни говорил. Я окажу тебе честь стать моим… знаменем. Уже не таким насыщенным и сочным, — он задумчиво подцепил прядь тусклых волос, — но достаточным, чтобы дать понять этим старым ошалелым дуракам, кто я такой и чего стою. А стою я многого, Пруэтт…       Внизу живота начинает тянуть от собственных слов… С губ срывается хриплый выдох.       — Слишком многого… — повторяет он шёпотом и, не сдержавшись внутреннему порыву, припадает к сухим губам Лилит. Размашисто проводит по ним языком и тут же углубляет поцелуй.       Руки скользят вверх по её плечам. Одна зарывается в волосы на затылке, вторая ложится на грудь, слегка сжимает и обводит твёрдый сосок пальцами. Волдеморт ухмыляется сквозь поцелуй.       — В каком бы состоянии ни была твоя душа, а тело у тебя грешное, Пруэтт, отзывается на всё по памяти…       Тёплая тяжесть внизу живота увеличивается в весе и размерах. Не мешкая и не тратя попусту время, он скидывает одеяло на пол, забирается на кровать и пристраивается между ног Лилит. Задирает уродливую сорочку до пупка, проводит острым ногтём по бедру, оставляя за собой отметину из красной тонкой полосы, на которую не следует никакой реакции.       — Ты редкостная распутница, Пруэтт, — говорит он, смазывая член собственной слюной. — Года идут, а ты по-прежнему встречаешь меня без белья…       И входит резким, болезненным для себя толчком. Замирает на долю секунды, привыкая к ощущениям.       Лилит всё та же… почти. Не хватает её наполненных страстным нетерпением порывов. И самую малость не хватает неприятного блеска в ядовитых глазах. Но и так… неплохо.       Он вжимается лбом в её плечо, шумно дышит в шею, пока имеет её так, как привык: грубо, быстро, глубоко, под характерный и несколько тоскливый скрип кровати. Лилит сегодня — покладистая кукла. Впору бы радоваться её молчаливой покорности, готовности принять любую его волю и не возражать. Лучшая женщина — смиренная женщина. Знающая своё место. Вот правда она приобрела все столь редкие для дам добродетели лишь когда стала полутрупом…       Неужели у прекрасной половины человечества есть только две крайности: провокационная нестерпимая наглость вкупе с идиотскими капризами и частыми перепадами настроения и хладная, нагоняющая скуку фатальная бездыха́нность?..       Сжимая до красных отметин мягкие бёдра, Волдеморт вбивается в её тело с глухими шлепками. Мысли о том, что он имеет живого мертвеца, отзываются странным щекочущим лёгкие шевелением в районе груди. Это… необычно. Но не сказать, чтобы сильно интересно. Не более чем бездушные фрикции. И лишь слабое тепло и всё тот же сладковатый аромат сирени, исходящие от беззащитного, неподвижного тела, напоминают, что под ним, вообще-то, живой человек… Пока ещё живой.       Но, наверное, так намного правильнее. Он и раньше был уверен, что у Лилит нет души — а теперь не осталось даже её тени.       Лилит — живой труп. Была и есть. И продолжит быть.       Всё как раньше. Почти как раньше.       Почти…       Волдеморт ускоряет темп, шумно, сквозь сжатые зубы, вдыхает её запах. Не столь яркий, как прежде, но ещё ощутимый. Всё уж не столь яркое… но и этого достаточно, чтобы кончить…       Он замирает, позволяет телу расслабиться и придавливает им Лилит. Она ещё более неприхотлива, чем прежде — стерпит и это. Куда ей от него деваться?       Тихо посмеявшись своим мыслям, он, устроившись на хрупком исхудалом плече, любопытно на неё смотрит.       Лилит по-прежнему смирна и податлива. Бесстрастна. Точно иконы, которые он видел в болгарских храмах — взгляд, во всяком случае, именно такой. Пустой. Лишённый низменных желаний. И оттого — нечеловечный.       Волдеморт отстраняется. Протирает член о её живот и внутреннюю часть бедра. Заправляет в брюки и в задумчивости окидывает взором непотребный вид беззастенчивой девицы.       — Интересно, смогла бы ты выносить моего ребёнка? — ухмыляется он и игриво оглаживает пальцами её бледные разведённые в стороны ноги, промеж которых уже заметно его вытекающее семя. — Нет? Я тоже так думаю… Надо было раньше, если хотела познать счастье материнства… Я всегда говорил: всё нужно делать вовремя. Жаль, что ты не слушала… упрямица.       Он оглядывается и, заметив в самом углу палаты небольшую тумбочку с, должно быть, личными вещами, слезает с кровати и направляется туда.       — Я бы рад поболтать подольше, но, как и сказал, я тут по важным делам. И нет, секс с тобой в мои планы не входил. Но в тебе, верно, течёт кровь суккуба, а, Пруэтт? Поэтому на тебя так реагируют мужчины, даже невзирая на твой печальный облик?..       Волдеморт достаёт небольшую коробку. В ней оказывается дамская сумочка. Он вытряхивает её содержимое на тумбу и разочарованно цокает языком.       — Что за хлам ты при себе таскаешь?.. Помада, Бодрящее зелье… причём аж три флакона… расчёска с волосами, — он демонстративно кривит нос, — ужас, какая ты неряха… удобрения для Дьявольских силков, зубной порошок, летучий порох и… о!       Он достаёт карманный записной блокнот и связку из двух ключей, которые крепились к корешку блокнота. Быстро перелистывает страницы и так же бегло их читает по диагонали. Затем, удовлетворённо улыбнувшись, прячет под свою мантию.       — Ты не возражаешь, если я сегодня посещу твою квартиру? — учтиво и обходительно интересуется он, когда снова встаёт у изголовья кровати. — Не подумай, я не какой-то там извращенец, что рыщет в дамских шифоньерах, — всё это нужно для… дела. Нашего дела, Пруэтт… Ты ведь и сама этого хотела, помнишь?.. Так что, полагаю, ты не возражаешь?.. Вот и славно. Как там говорят?.. «Молчание — знак согласия»?       Волдеморт аккуратно присаживается напротив неё. Пустой взгляд мутных глаз упёрся в стену за его спиной.       — Пришло время прощаться, милая, — тихо говорит он хрипловатым голосом. — Мне пора уходить… А ты должна понимать, что больше мы с тобой никогда не увидимся. Ты — смертная, слабая душа. Я же — вечен. Мы не в дешёвом бульварном женском романе, где впереди нас ждёт счастье и орава озорных детишек… Наша история — поучительная трагедия в нескольких актах, где первый из любовников непременно погибает, второй же остаётся в одиночестве… Как мы оба понимаем, умереть я не могу. Моя судьба — добровольное, не опошленное никакой моралью, а напротив, свободное и торжественное по своей природе одиночество. Я — целен. А потому я один… Ты же, моя милая, важный для меня этап… но каждый этап в итоге оказывается позади, в прошлом… Понимаешь? Я должен двигаться вперёд. Должен сделать то, чего не успела ты, чего не смогли другие… А трагедия… знаешь, она женщинам к лицу… Она облагораживает вас, падких на всё земное существ… Возвышает в глазах мужчин и подаёт прочим дамам пример. И стать трагичным примером — твоя судьба… Осталось сделать один завершающий шаг, с которым ты мне, предвижу, тоже поможешь… — Волдеморт, ласково ей улыбнувшись, так же нежно проводит пальцами по гладкой девичьей щеке. — Поэтому не унывай, а помни, что сослужила благому делу, дорогая. Ты сослужила мне. И я этого не забуду. Возможно… назову твоим именем какой-нибудь закон или даже переименую эту больницу. «Больница…» нет, не «святой», но… «Пруэтт» тоже не совсем подходит — они как-никак предатели крови… Ну, я что-нибудь придумаю для этого злачного места. Уверен, целители будут рады… Они, ограниченные в праве выбирать виды магии, не смогли тебе ничем помочь. А когда я добьюсь своего, это изменится. Я тебе обещаю. Ты не исчезнешь бесследно — на то будет моя воля — воля Лорда Волдеморта. А это, как я уже сказал, многого стоит…       Он заботливо оправляет неприлично задравшуюся сорочку, аккуратно укладывает Лилит обратно на кровать — чтобы снова лежала. Любуется остатками её увядающей красоты и, уже потянувшись было к тисовой палочке, передумывает.       — Ты заслуживаешь лучшего, — говорит он сквозь милосердную улыбку и смыкает руки на её шее.       Хватка становится сильнее. Длинные цепкие пальцы вдавливаются всё глубже в шею. Лицо Лилит начинает так же стремительно краснеть, на лбу вздувается венка. Кажется, что она оживает, вновь наполняется природной силой… но это иллюзия… жестокий обман… Зрачки почти не реагируют. Становятся капельку шире — не более. Из горла доносится слабое хрипение.       И только лишь жилка под его пальцами трепетно бьётся… как тогда… как в классе после Рождественского бала… как в тесном номере «Белой виверны»…       Волдеморт судорожно хватает носом воздух. Впивается взглядом в лицо Лилит, опасаясь упустить малейшее изменение, а сам «прислушивается» к той единственной ниточке, свидетельствующей о том, что она жива… Пока что жива…       Биение медленно, но неумолимо затихает… Проходит ещё несколько минут, прежде чем Волдеморт понимает: Лилит больше не дышит.       Лилит мертва.       Он сглатывает, нехотя отпускает девичью шею — и как она, будучи столь тонкой, не сломалась? — и прикрывает веки пока ещё тёплого трупа. Прикрывает, потому что напоминающие болотную тину глаза — не более чем жалкая тень того, какими они были раньше. Да, отталкивающими, ядовитыми, светящимися ненормальным, болезненным, как при лихорадке, отблеском от огня, сожравшего в итоге её изнутри. Но они были её отличительной чертой. Визитной карточкой, яркой упаковкой пустой — и ныне опустевшей по-настоящему — оболочки, в которой нет и не было души. А теперь не стало и визитной карточки — одно только напоминание о скоротечности человеческой жизни. Это могло бы пугать, но уже давно и ни коим образом не соотносимо с Волдемортом…       Да и Лилит… кажется всего лишь спящей. А сон — совсем не то, чего пристало страшиться…       Он поправляет смявшуюся под его хваткой подушку, раскидывает непослушные блёклые локоны по её поверхности — чтобы смотрелось красивее. Ворот сорочки тоже расправляет и уж затем укладывает её хрупкие руки на впалый живот — так и полагается лежать покойникам. И всё же что-то в его щепетильно выстроенной композиции грядущей великолепной картины его не устраивает…       Чего-то не хватает.       Он обводит чутким взором огороженное шторкой пространство. Взгляд натыкается на тумбочку, и Волдеморт, приманив с неё помаду, склоняется над кроватью и с ювелирной кропотливостью красит губы Лилит. Закончив, малость отстраняется, чтобы полюбоваться результатом своего труда.       — Тебе идёт, Пруэтт.       Всегда шло.       — Даже жаль говорить тебе это только сейчас… — почти неслышно шепчет он. — Да, милая, всё надо делать вовремя. В особенности — прекращать быть дурой.       Волдеморт невесело ухмыляется. Смотрит на неё сверху вниз. Красок, конечно, чрезвычайно мало. А те, что есть, невероятно, до зевоты скучны и тусклы… кроме помады — неизменное яркое пятно на белом измождённом лице…       Лилит уже не та, что в «Белой виверне». Она не румяна, не свежа, и волосы её уже не рыжие, а кое-где и вовсе проступают седые нити. Она не кажется расслабленной и развязной. Она кажется спокойной — а такой Лилит не казалась никогда… И как её ни укладывай, ничего уже не будет как прежде…       И это, стало быть, к лучшему…       Жизнь — непрерывный поток, единое бурное течение. И кого-то она выбрасывает на пустынные берега Смерти раньше других. И этим другим ничего не остаётся, кроме как проплывать мимо, бросая почивших товарищей в стремительно удаляющемся прошлом. Поэтому Волдеморт совсем не печалится. Но неизменно подмечает перемены.       Да, Лилит уже пару лет — а то и больше — уже не та. Не столь юна и весела. Для кого-то — не столь красива, как прежде. Но это ли главное?.. Его лицо тоже порядком изменилось. Утратило и молодость, и острые, точёные черты — теперь они, скорее, восковые.       Кто-то находит его новую внешность отвратной, пугающей и отталкивающей. А он сам считает её показательным, демонстрирующим то, на какие жертвы он пошёл, дабы обрести силу, свидетельством своей несокрушимой воли. Символ, наделённый смыслом, таящий за собой нечто более серьёзное, основательное и осознанное, намного важнее, намного ценнее и намного значимее природой данного смазливого личика. Никто уже, заглянув в отныне и навечно налитые багрянцем глаза, не обманется на его счёт. Слабые тотчас же падут ниц — не смогут не учуять опасность, что он излучает, не промахнутся в собственных выводах касательно его могущества. А сильные… сильные встанут перед выбором: покориться ему или же почить смертью храбрых…       Его новое лицо значительно всё упрощает…       А потому, вот уже сколько времени наблюдая за Лилит, Волдеморт находит и её в какой-то степени привлекательной… За её беспомощным состоянием, за её пустым взглядом мертвеца и украденным разумом — долгие годы трудов и поисков. И вовсе не напрасных — уж он об этом позаботится…       Пускай она жила безрассудно и пускай сама виновата в своей безрассудной смерти, её жертва важна. И это самое главное. Предстань она перед ним в корне обезображенной, обугленной Тёмной магией мумией, он и тогда не побрезговал бы её компанией… Нашёл бы, за что уцепиться, что вытащить на поверхность как пусть и мнимое, и иллюзорное, и зыбкое, но напоминание о былых днях и неосуществлённых мечтаниях… Возможно, он всё ещё романтик… Возможно, слишком преисполнен и праведного гнева на рыжебородого старика, и воодушевлён грядущими, столь милыми его сердцу планами… А может, всё сразу, но факт остаётся фактом: Лилит уже не та, но и эта новая Лилит пришлась ему по вкусу.       Потому что Волдеморт — предвестник перемен. А кому, как не предвестнику новых веяний, принимать перемены других людей?! Он не лицемер — он открыт всему необычному, незнакомому и неизведанному. И охотно вбирает в себя всё то, что годами — а то и веками — отрицали и игнорировали старомодные глупцы и невежи. Но вбирать в себя слишком долго нельзя. Пора бы начать отдавать… И Волдеморт охотно, небывало щедро отдаст им всё сторицей…       Он наклоняется и мягко, почти что непорочно касается её губ своими.       — Прощай, Лилит. Мы больше никогда не увидимся.       Меньше чем через тридцать секунд мощный оглушающий всё в округе взрыв сносит значительную часть наружной стены. В палате и прилегающему к ней коридору разгорается Адское пламя.       Порывы ветра с мокрым снегом, доносящиеся с улицы, развевают полы чёрной мантии. Лорд Волдеморт стоит у самого края: позади него вовсю кипит магловская пока ещё беззаботная жизнь, перед глазами — прожорливый огонь почти полностью проглотил кровать Лилит и теперь стремительно движется к двум пока ещё живым пациентам, один из которых начинает жалобно мычать. Огонь достигнет не только их: пострадают многие. Возможно, сгорит вся больница Святого Мунго, если с десяток опытных магов Защиты не сдержат Адское пламя внутри барьеров. Но это уже не Его заботы.       И прежде чем огненные змеи достигают Его, Лорд Волдеморт шагает в пустоту. Свист в ушах от полёта вниз, треск пламени и его рыжие отблески остаются где-то далеко. Он аппарирует лишь тогда, когда заснеженная земля оказывается очень близко.       Его, в отличие от покинувших этот мир, ещё ожидают дела.