Шанс на возрождение...

      Пасмурное небо угрожающе нависало над пустынным пляжем. Ким Рок Су молча сидел у берега моря, вытянув ноги и глядя на горизонт. Кружились чайки, но кроме монументального шума волн ничего слышно не было.       Шота сидел рядом, хмурый, уставший и озлобленный. Что Ким Рок Су нравилось в его молчаливом обществе, так это безусловное понимание и синергия. Казалось, что когда Ким Рок Су смотрел в алые, измученные глаза Шоты, он глядел в зеркало. Шрамы, привычки, травмы и повадки – всё в Шоте было запутанным для стороннего наблюдателя, но понятным и логичным для Ким Рок Су. Он не мог не понять, когда сам жил точно так же множество лет.       Восьмое ноября – совершенно отвратительная дата. Шота и Ким Рок Су встали, синхронно выпили свой кофе и, не перекинувшись даже парой слов или звуков, вместе направились на пляж. Праздновать было нечего, даже если и день рождения Шоты, и день рождения Ким Рок Су были сегодня. Это была дата смерти Чхве Чжон Су и Ли Су Хёка, воспоминания о которой до сих пор, спустя десять лет, заставляли Ким Рок Су погружаться в записи и хмуриться каждую секунду существования. Образы обескровленного Чхве Чжон Су и закрывшего глаза Ли Су Хёка были выжжены на задворках сознания и тенью следовали за ним.       Шота… он знал и понимал, да и день рождения давно не был для него праздником. С возрастом так и происходит с людьми – отсчёт лет из друга превращается во врага. Ни Шота, ни Ким Рок Су не были исключениями – одному тридцать три, другому тридцать девять, оба измучились и устали, готовые к смерти и нападению в любую секунду.       Ким Рок Су просто сидел на берегу, зарывшись босыми ногами в песок и камни. Волны агрессивно накатывали, шумели и бурлили, резали холодом старые шрамы, заставляли кости сжиматься, но Ким Рок Су ног не убирал. Впервые за десятилетие он позволил себе погрузиться в свои мысли, этот запутанный клубок отрицания, самообмана и болезненного прошлого. Шота подошёл к нему со спины, совсем не бесшумно, как умел, а намеренно хрустя галькой – не хотел пугать и приводить в действие выработанные инстинкты. Ким Рок Су всегда был благодарен ему за это задним умом. Шота сел рядом, не соприкасаясь, и тоже вытянул ноги. Обувь валялась где-то позади, зато взятая с собой бутылка вина лежала прямо под рукой. Шота звучно откупорил бутылку и протянул Ким Рок Су.       Глоток один, второй – Ким Рок Су передал бутылку Шоте. Тот тоже пригубил и отложил её подальше. Никто из них не собирался напиваться сегодня, это была скорее небольшая традиция, условность. То, что Ким Рок Су и Шота вообще позволили себе выпить друг с другом, было едва ли не высшим показателем их доверия друг другу – что один, что второй никогда не позволяли себе быть уязвимыми и показывать слабость, но…       Когда Шота и Ким Рок Су были вместе, осторожность не имела значения. Только будучи вместе они могли расслабиться.       Ким Рок Су совершенно запутался в своих мыслях, в конце-концов то, что копилось едва ли не сорок лет, за один присест не разберёшь. Не то чтобы Ким Рок Су вообще настолько понимал свои чувства, чтобы начать что-то с ними делать, кроме подавления и игнорирования. Он устало закрыл глаза и абстрагировался от мыслей – понемногу, постепенно он решит все свои проблемы, но явно не сейчас. Не сегодня.       Волна бредила, хмурый, пасмурный восход едва освещал небо мягким тусклым светом. Звёзды только-только скрылись, ночь едва-едва закончилась – очень страшная ночь, когда Ким Рок Су и Шота почти подрались спросонья, одновременно мучимые самыми страшными своими кошмарами. Сразу перед восходом Шота и Ким Рок Су приехали на пляж в пустом вагоне метро. Краткий миг был разрушен, когда Ким Рок Су поднялся со своего места у моря, не желая погружаться в воспоминания ещё глубже. Всё так же босиком, проигнорировав бутылку вина, лежавшую неподалёку, он встал безо всякой цели. Шота поднял взгляд на него, и тогда бо́льшая часть напряжения покинула постоянно готовое к бою тело Ким Рок Су.       Глаза Шоты не были зеркалом души. Они были тусклые, уставшие; брови почти всегда сведены к переносице, под самими глазами синяки от недосыпа, намёк на морщинки и трудности прожитых лет. Глаза Шоты были жёсткие, измученные, усталые – они мало что выражали сами по себе. Гораздо интереснее и эффективнее было считывать на удивление богатую и разнообразную мимику Шоты, его скованный, максимально контролируемый, но для Ким Рок Су всё же читаемый язык тела, немногочисленные жесты и интонации голоса, звучание даже пауз в разговорах. Несведущий человек, нетренированный, назвал бы Шоту невыразительным и нечитаемым, в то время как Ким Рок Су счёл бы его человеком, носящим сердце в рукаве.       Ким Рок Су не нужно было прерывать тишину, объясняться, просить – Шота безмолвно встал следом, не нуждаясь в пояснениях и просьбах. Было что-то удивительное в этой их связи, что-то хрупкое, но в то же время самое крепкое в мире. Глубокое понимание, последний шанс, данный другому человеку, полученное десятилетиями боли, страха и крови нездоровое чувство родства. Такие люди как Шота, как Ким Рок Су, не заводили друзей для приятного общения. Их друзьями были те, кто прошёл с ними жизнь, грант смерти, горе выживания и всевозможные трудности. Их связь была куда глубже, чем дружеская, рождённая из пепла болезненного опыта, моря огня, здравого смысла и остатков сочувствия.       Что Ким Рок Су, что Шота вцепились друг в друга с намерением никогда не отпускать, и это устраивало их обоих.       Они медленно прогуливались по пляжу, изучая этот берег, очищенный кем-то три года назад. Ким Рок Су позволял Шоте идти сзади, с небольшим отставанием, совершенно осознанно подставляя спину; Шота не дёргался и не ожидал кинжала, когда Ким Рок Су запускал руки в карманы. Только застывший во времени восход, шум-громыхание волн, скорбный крик чаек и усталое доверие.       Редких прохожих этого неблагополучного района как ветром сдуло. Вокруг – вода, песок и камни, ничего лишнего, ничего важного; странный момент времени, который тянется часами, не проходит мимо, а остаётся в памяти годами; такой, каких в жизни слишком мало, чтобы противиться соблазну. Было что-то родное, забытое, но теперь вновь обретённое в этой меланхолии. Шота тянулся к Ким Рок Су всем своим существом, и Ким Рок Су отвечал тем же. Безмолвные прогулки кругами, сбитые в синяки об камни ноги, встреча первых мягких лучей негреющего солнца – было в этом что-то завораживающее, тоскливое, в чём нуждались те два одиноких человека. Они нашли друг друга в этом одиночестве, и внезапно оказалось, что одиночества больше нет.       Дышать будто стало легче. Взгляд Ким Рок Су был таким же измотанным, но пустота, жёсткость и безусловное смирение в нём отступили, дав дорогу не надежде, но странной уверенности в человеке рядом с ним. Шота, впервые с тех пор, как Ким Рок Су встретил его, выглядел не хмурым, безразличным или ухмыляющимся, а задумчивым – вероятно, атмосфера этого пляжа задела и его. Взгляд блуждал по горизонту и особенно зацепился за облака. Ким Рок Су показалось, что он увидел набежавшие слёзы, но такого быть не могло – пересушенные глаза Шоты практически потеряли способность плакать из-за его причуды.       Бесконечно долгий момент прошёл так же внезапно, как и наступил. Может быть, это был шум волн, перешедший на сфорцандо или крик чаек, пронзивший приглушённые звуки, низведённые до тишины. Неизвестно, да и значения особо не имело.       Что имело значение, так это запись, всплывшая перед глазами Ким Рок Су. Само по себе это было обычным явлением, если бы не факт того, что это воспоминание о Ли Су Хёке и Чхве Чжон Су не принесло с собой той всепоглощающей печали, наоборот; Ким Рок Су вспомнил их с теплотой в сердце.       Это был похожий момент: разруха вокруг не имела значения, далёкий клёкот монстров приглох для них, секунда казалась часом, а Ким Рок Су, Чхве Чжон Су и Ли Су Хёк обсуждали что-то незначительное, опасно шумя в разрушенном городе. Ли Су Хёк драматично пел, фальшивя так, как даже Ким Рок Су бы не смог, а Чхве Чжон Су втянул их обоих в спонтанный и странный хоровод. Весёлая, беззаботная запись, не то, что Ким Рок Су ожидал бы вспомнить.       Глядя на Шоту, неоднозначно смотревшего на облака с ностальгией и грустью, Ким Рок Су сделал кое-что, на что никогда не решался:       Глупость.       Он притянул его за руку, полностью проигнорировав вопросительно изогнутую бровь и оказанное доверие, когда Шота позволил ему делать всё, что душе угодно. Ким Рок Су сложил их ладони вместе, а другую руку положил на крепкое плечо Шоты. Пара шагов, кручение, поворот: наверное, впервые в жизни Ким Рок Су не знал, что делает. Шота довольно быстро втянулся – появились небольшие подпрыгивания, кружения, сцепившись руками, неизвестные в Корее движения, которые Ким Рок Су даже не знал, как обозначить. Не было произнесено ни слова, просто импровизация, движение, движение и ещё раз движение. Это было то, как Ким Рок Су и Шота существовали: переглядки без пояснений, рефлекторные, ритмичные действия, странный танец, больше похожий на бой.       – Зачем? – прохрипел Шота, наверняка неудобно наклонив голову к плечу Ким Рок Су. Было совершенно неясно, когда они перешли на вальс, но ни один из них не возражал.       – Нет смысла хандрить сейчас, ты знаешь, им бы это не понравилось, – ответил Ким Рок Су, подразумевая и Оборо, и Хизаши, и Немури, и Ли Су Хёка, и Чхве Чжон Су одновременно. – И мне просто захотелось.       Шота прекрасно знал, что Ким Рок Су всегда делал только то, что нужно, даже не зная, чего в самом деле хотел. Слишком долгое игнорирование любых своих мнений в угоду эффективности привело его к этому. Услышать, как Ким Рок Су сам признаёт и понимает, чего хочет, стало огромной новостью и облегчением: такого не случалось ни разу с их знакомства.       – К тому же, разве не можем мы не скорбеть хотя бы один день?       – Ты прав. Нам уже давно стоит прекратить держаться за них, – хмыкнул Шота, оттолкнувшись от Ким Рок Су.       Медленный вальс закончился, и на смену ему пришёл всё тот же неясный танец, принадлежавший только им, Ким Рок Су и Шоте.       Всё его тело горело, внезапное движение после неподвижного сидения у моря, конечно, не прошло мимо, однако Ким Рок Су было всё равно. Странный душевный подъём, что-то, что наверняка являлось надеждой, внезапное желание что-то делать, желание жить. Ким Рок Су совсем не ожидал этого, не в этот день, когда десять лет назад он потерял всё, не здесь, в совершенно чужом и, откровенно говоря, абсурдном мире, однако Шота смотрел на него с дьявольской ухмылкой, не менее измученный, но искренне счастливый. Шота отпустил, и Ким Рок Су тоже сможет.       Он улыбнулся, криво; это было больше похоже на гримасу боли и отчаянья, но Ким Рок Су улыбнулся.       Улыбнулся впервые за десятилетие.       Улыбнулся и танцевал, танцевал, танцевал с Шотой на пустом пляже. С Шотой Ким Рок Су действительно хотел. Хотел жить, хотел дышать, хотел проявлять инициативу – он не отчаянно нуждался в том, чтобы выжить, как было последние десять лет, а наконец сумел продолжить жить. Как будто открылись клапаны, прорвалась плотина, разрушились стены – мир стал ярким, шум волн – громогласным, небо – пасмурным и серым-серым, но высоким и величественным. Чайки драли глотки где-то вверху, коты надсадно хрипели в переулках, слышалось копошение бомжей в мусорках где-то неподалёку; всё было отвратительным, таким же безнадёжным, как и раньше, но Ким Рок Су взглянул на Шоту и рассмеялся так, как никогда не умел.       Это был некрасивый, сиплый звук, похожий на то, как из баллона выходит газ. Ким Рок Су не смеялся с самого детства, лет с пяти, но теперь, глядя на Шоту, он действительно чувствует что-то кроме оцепенения, необходимости дожить до завтрашнего дня и груза обещания. Этот человек понимает Ким Рок Су как никто другой, не несёт чуши, делает больше необходимого, безбожно перерабатывая и почти похож на отражение зеркала, но в то же время не теряет своей индивидуальности. Есть в Шоте что-то цепляющее, что-то, что заставило Ким Рок Су вцепиться в него и никогда больше не отпускать.       – Знаешь, – начал Ким Рок Су, танцуя рядом с взволнованным невиданным раньше его хорошим настроением Шотой. – С тобой намного интересней. С тобой совсем не тесно.       Без публики, цивилизаций, обязательств, обещаний, прошлого, настоящего, будущего – волна бежит на берег, в голове смешались мысли, странные, непривычные ощущения полностью затопили их обоих. Ким Рок Су посмеивался, и его лицо, которое, казалось бы, умело только хмуриться и выглядеть уставшим или безразличным, немного осветилось крохотной, тусклой надеждой.       – Ты тоже не промах, – ответил Шота, продолжая кружится вокруг своей оси.       Шота всегда выглядел танцором – гибкий, грациозный, пусть и резковатый в своих движениях, он всегда был скуп и одновременно с этим выразителен в языке своего тела. Ким Рок Су был такого же роста и телосложения – апокалипсис, да и детство сделали его максимально юртким и ловким, поэтому, вальсируя, спаррингуя, кружась с Шотой, он максимально синхронизировался с ним, выглядя чуть ли не близнецом. Одновременные удары сердца, шаги, вдохи и моргание – с Шотой они были одного поля ягодами настолько, насколько это вообще было возможно.       Им больше ничего не нужно, больше ничто не давит на грудь, больше не тесно в этом огромном городе. Ким Рок Су и Шота встречаются глазами, – читают мысли друг друга, – одинаково ухмыляются, в очевидно паршивой пародии на балет отскакивают друг от друга в ровно противоположном направлении, но спустя несколько секунд вновь сходятся.       Дыхание, осязание, видение мира – всего вдруг стало слишком много, всё стало опьянять, будто только теперь, встретившись и максимально приблизившись друг к другу, они почувствовали жизнь по-настоящему. Радость, чистая, незамутнённая, затопила их тела. Ким Рок Су сипел-смеялся, Шота хрипел до упаду, они сцеплялись ладонями, прижимались друг к другу, отклонялись, говорили и снова танцевали.       Вспомнить Оборо стало радостью, увидеть запись о Ли Су Хёке и Чхве Чжон Су стало благословением.       Узнав друг друга, Ким Рок Су и Шота смогли двигаться дальше.       Внезапно восьмое ноября больше не было плохой датой.