Не оборви мои последние струны

Минхо и отец сидели друг напротив друга, словно два хищника, застигнутых в одном логове. Воздух между ними был плотным, как сталь, наполненный немыми обещаниями и невысказанными угрозами. Молчание давило, будто затаившееся перед прыжком зло. Больше двух недель назад Момо не решалась рассказать отцу о своих отношениях с Ли Минхо. Она боялась — не слов, не крика, а того, что её отец может просто исчезнуть где-то в темноте и забрать с собой кого-то из тех, кого она любит. Но сегодня всё было иначе. Ещё один вечер, ещё один день, вытянувший из неё все силы, стал поворотной точкой. Собрав остатки смелости, Момо набрала отца и сказала ему правду. Он не раздумывал ни секунды. Отец сразу же покинул Японию и прилетел в Корею, чтобы лично посмотреть на того, кто теперь называет его дочь своей. Теперь они сидели в её доме — два мира, два прошлых кошмара, соединённых одной настоящей болью. Момо заранее предупредила Минхо: Жнец ненавидит его отца, и эта ненависть давно стала частью его самого. Она просила быть осторожным, говорить мягко, но без лжи. А отец… отец уже много раз пытался выставить её из комнаты, но Хираи не сдавалась. Она знала: если уйдёт, то может больше никогда не узнать, что стало с Ли. — Ты оябун… — начал Минхо, но его голос потонул в грубом «Да» — коротком, резком, как удар. Его взгляд был прикован к сыну врага, как к отражению старой боли. Момо же сидела, сжав колени, и снова и снова прокручивала в голове их последние слова. Она не могла отвлечься, не могла выключиться. Даже звук входящих сообщений, которые неумолимо тревожили воздух, раздражали её до дрожи. Это были Сехоль и другие члены группы. Они обсуждали какой-то план, но их язык казался ей чужим — полным шифров, намёков и скрытых смыслов. Она быстро выключила звук, спрятав телефон подальше, но мысли всё равно метались. Всё прошло… почти нормально. Ни один из них не ударил другого. Но это было лишь затишье перед бурей.

***

Напряжение в комнате оставалось плотным, как туман в старом портовом городе — он цеплялся за кожу, лип к горлу, мешал дышать. Казалось, каждый следующий вздох может стать последним. Момо чувствовала, как капли пота стекают по вискам, хотя в доме было прохладно. Руки не слушались — она машинально теребила край юбки, боясь поднять глаза. Каждый звук, каждый вздох казался сигналом к чему-то страшному. Она ждала. Как будто вот-вот кто-то выхватит нож или пистолет. — Так, значит, ты тот самый Ли Минхо? — холодно произнёс отец, прищурившись. — Тот, чей отец убил… — Да, — перебил Минхо. Голос его был спокоен, но внутри, Момо знала, тоже бушевала буря. — Я знаю, кто мой отец. И я знаю, что он сделал. Но я не он. Я хочу его остановить, как и вы. Возможно, мы можем быть полезны друг другу. Отец фыркнул, чуть наклонившись вперёд, как хищник перед прыжком: — Полезны? Ты даже не знаешь, зачем тебе эта война. А я не доверяю детям убийц. Сердце Момо заколотилось так, что заглушило весь мир. Хотелось вскочить, закричать, сказать, что Минхо не такой. Что она видела его истинное «я» — в каждом его движении, в каждом его взгляде, когда он выбирал не кровь, а справедливость. Что он готов был пойти против всего, что его воспитало, ради неё, ради правды. Но слова застревали в горле, будто сами понимали бесполезность попытки объяснить это человеку, чья боль глубже любой речи. Она попыталась вмешаться. Отец снова попытался отправить её прочь. В третий раз он добился своего. Не выдержав, Момо схватила сумку, поводок для собаки, торопливо надела обувь и буквально вылетела из пентхауса, чуть не столкнувшись с Леной. Та что-то сказала, но девушка даже не услышала. Мысли были заняты только одним: а сможет ли Минхо выстоять один? А сдержит ли отец своё слово? Она знала, что, оставаясь рядом, лишь усугубляет ситуацию. Поэтому пусть будет так. Пусть они будут одни. Она доверяла им. Надеялась. Всё же оба мужчины обещали сдерживаться, что оба будут держаться спокойно и достойно.

***

На улице лёгкий ветер играл с концами её волос, будто пытаясь что-то прошептать на ухо. Момо медленно шла по знакомым тропинкам — тем самым, которые давно стали частью её мыслей, словно каждый камень хранил в себе какую-то часть её истории. Она миновала дорожку возле Rio Holdings, в здании, как обычно, сновали люди. Коридоры жили своей жизнью: шаги, разговоры, звонки телефонов. Но среди всего этого движения ощущалась странная пустота. Один человек, которого она так хотела увидеть, отсутствовал. И именно его нехватка делала весь этот мир немного ненастоящим. Момо не стала задерживаться. Она лишь коротко взглянула на вход, будто проверяя, не изменилось ли что-то за это время. Нет. Куки, привязанная к поводку, с энтузиазмом обнюхивала старые знакомые кусты, лавочки, камешки, будто впервые видела их. Собачье любопытство было настолько живым и искренним, что Хираи невольно расслабилась. На миг забыв обо всём, она позволила себе слабость — улыбку. Лёгкую, почти незаметную, но настоящую. Дистинийное настроение никуда не делось. Дистанция между ней и всем миром оставалась — будто невидимая стена, которую она сама возвела, чтобы не дать чувствам вырваться наружу. Даже лёгкая улыбка, мелькнувшая на её лице пару минут назад, теперь казалась далёкой, как воспоминание о лете в разгар зимы. В сумке еле слышно вибрировал телефон. Момо нащупала его, словно пытаясь убедиться, что он всё ещё существует, и раскрыла сообщения. Казалось, весь мир написал ей: Сехоль, Джейден, Чонён, Сана, Бан Чан, Джисон… Все, кроме Наён. Вероятно, сейчас она снова кокетничала с кем-то, утопая в своих вечных флиртах. Ни одного слова от неё. Только пустое место в чатах. Отвечать никому не хотелось. Но, собрав остатки сил, Момо всё же набрала каждому короткие, но осмысленные ответы. Особенно она старалась для Чонён и Саны. Последняя предлагала встретиться в одном из уютных кафе. Момо не возражала, но из-за подавленного состояния оставила выбор места и времени на усмотрение Минатозаки. Чонён по-прежнему не могла найти работу. Она переписывалась с Момо с долей отчаяния в каждом сообщении. Хираи остановилась прямо посреди тротуара, прижав телефон к груди. Обещание Ли помогать Ю встать на ноги она не забыла. Это был их способ ускорить то, чего так ждали оба — свадьбу. И пусть это звучало абсурдно в текущих обстоятельствах, но именно такие мысли давали Момо опору. Она помогла подруге выбрать профессию — колорист и стилист. Чонён сомневалась, теребя каждый свой вопрос, как ниточку свитера. «А вдруг я провалюсь? А вдруг они скажут, что я ничего не понимаю?» Момо мягко, но уверенно развеивала страхи, говорила о её таланте, о том, что она знает её лучше, чем кто бы то ни было. В конце концов, Ю дала обещание — завтра она пойдёт. Попробует. Пусть даже ради того, чтобы доказать себе, что может. Но дальше идти уже не было сил. Не только ноги устали — всё внутри протестовало против движения вперёд. Куки тянула поводок домой, чувствуя, что хозяйка, да и она сама, больше не хочет быть на улице. И Момо не спешила сопротивляться. Потому что страх перед тем, что её ждёт за дверью дома, был сильнее усталости. Она боялась вернуться. Боялась увидеть пустую комнату, боялась услышать голос отца, полный холодной победы. Или хуже — тишину, которая будет значить, что Минхо больше нет. Что отец узнал всё, что хотел, и ушёл, оставив после себя лишь боль. И всё же… она знала, что должна вернуться.

Должна.

Потому что если она этого не сделает, то никогда не простит себе, что не была рядом, когда он нуждался в ней больше всего. Ноги казались ватными — будто не её собственные, а чьи-то чужие, непослушные, отказывающиеся слушаться. Голова была забита, но одновременно пустой — как будто мысли застыли в какой-то странной паузе между страхом и ожиданием. Паника росла с каждым шагом, словно нарастающая волна, готовая вот-вот обрушиться. А расстояние до дома уменьшалось слишком быстро. Холод пронизывал кожу сквозь тонкую ткань одежды. Голые ноги замерзли, руки дрожали от холода или страха — разницы уже не было. Но Момо ничего не чувствовала. Не сейчас. Сейчас она могла думать только об одном: что её ждёт за дверью. Когда она подошла к входу в небоскрёб, Куки, почувствовав напряжение хозяйки, села рядом и затихла. Собака не лаяла, не дергала поводок — просто ждала, как будто понимала: это не обычный вечер. Момо стояла. Несколько долгих секунд. Минут. Веков. Словно приклеенная к асфальту. Словно изваяние, высеченное из страха и надежды. Но стоять вечно невозможно. Проглотив ком, застрявший в горле, она сделала первый шаг. Затем второй. И третий. Яркий свет холла встретил её, как удар света после долгого плена во тьме. Вокруг царила странная, почти нереальная тишина. Никто не бегал, не кричал, не звал. Не было крови. Не было боли. Только спокойствие — такое необычное, что даже пугающее. Ей показалось, что такого здесь ещё никогда не было. От лифта она отказалась сразу. Юри, сидевшая за стойкой регистрации, удивлённо приподняла бровь, но ничего не сказала. Возможно, в глазах Момо было слишком много того, что нельзя выразить словами. Лестница началась с ощущения бесконечности. Каждый этаж — как вечность. Но чем выше она поднималась, тем легче становилось дышать. Может быть, это был просто эффект усталости. Или же — надежда.

***

Вот она — дверь. Дверь в её обитель. Тишина за ней была такой плотной, что казалось — можно потрогать руками. Сердце замерло. Рука дрогнула. Щелчок замка прозвучал громче, чем хотелось бы. Пентхаус встретил прохладой и запахом дорогого табака. Того самого, которым так часто пах её отец. Момо медленно прошла внутрь, осматривая каждый угол. Опустила поводок, дав Куки свободу, и начала проверять комнаты. Никого. Ни следов борьбы, ни крови. Ничего. Она вздохнула. Выдох, полный страха, который наконец-то смог вырваться наружу. На прикроватной тумбочке лежала записка от отца. Он ушёл, потому что решил, что Ли останется на ночь. А Минхо, в свою очередь, думал, что отец решит остаться у неё, и поэтому тоже ушёл — чуть позже. Оба ошиблись. Оба исчезли. Информацию Момо узнала из сообщения, которое Ли прислал больше часа назад. Она прочла его дважды, прежде чем поняла — они живы. Живы. Это было самое важное.