Последний Созидатель

Он бежал через заснеженный лес, его подгонял страх и жестокие, кровожадные гончие псы, что уже пригубили кровь и были готовы гнать свою жертву до самого Бунта Стихий. Хриплый лай догонял его, подстёгивая и, казалось, оторваться уже невозможно. Топот лошадиных копыт вбивался в сознание, как погребальный звон, а он не мог позволить себе остановиться. Босые ноги окоченели, и он больше не чувствовал боли в изодранных, измученных ступнях. Кровь хлестала из разорванного лица, смешиваясь со слезами, застилавшими пересохшие, покрасневшие глаза. Он зажимал рану рукой, чувствуя, как горячая жидкость стекает в рукав лёгкой рубахи, не защищавшей ни от холода, ни от жестоких порывов зимнего ветра. На очередном ухабе ноги подкосились, и беглец упал, плеснув на девственный снег свежей кровью. А затем зарыдал, когда понял, что не может подняться. Дистанция между ним и его преследователями стремительно сокращалась и он уже почти почувствовал, как слюнявые пасти псов снова вгрызаются в его тело, вырывая связки и куски мяса так быстро, что у него не хватит времени даже на последний крик. Содрогнувшись, попытался встать — беззащитный подросток, едва способный выдержать столько боли и страха. Он и сам не знал, чего боится больше — возвращения в Белден или свободной жизни. Но жертва, подарившая шанс снять оковы, не давала возможности сдаться и он, стиснув зубы, встал, чтобы продолжить гонку, которую запомнит на всю жизнь. Когда на горизонте уже появились псы, а следом и их хозяева, он взвыл, но бежать быстрее уже не мог. Морозный воздух обжигал лёгкие, заставлял задыхаться, пока он прорывался через ловушки самой природы к долгожданной, обласканной мечтами и кровью свободе. Он понял, что бежал не в ту сторону, когда увидел перед собой покрытую тонким льдом реку. Широко распахнутыми глазами он с ужасом осматривал свою величайшую ошибку. Резко оглянулся, капли крови сорвались с изувеченной щеки, веером разлетаясь по снегу, и понял, что лучше погибнет, чем попадёт в пасть псам или вернётся обратно. А потом побежал — ему просто не оставили выбора. Когда над головой просвистела стрела, а крики загонщиков ударили в спину, беглец споткнулся, рухнул лицом прямо на лёд и прежде, чем послышался громогласный треск, он успел рассмотреть стремительное течение, которое уже было готово утащить его прямо во Мрак, в пасть Хадерата. Лёд лопнул, и он рухнул в безжалостные объятия ледяной воды.

***

Впервые за последние три дня Рид вышел на палубу. Бриг покачивался на волнах, медленно приближаясь к пристани Боласа — портового города Браденмейна. На горизонте уже было видно порт, но до причала оставался ещё как минимум час. Ветер трепал волосы, посылая в лицо солёные брызги, оседавшие на одежде, отчего рубашка покрылась соляными разводами. Впрочем, это было бы проблемой, если бы Рида вообще хоть немного заботила красота его рубашки. Обветренное, тронутое морским загаром лицо, спутанные волосы, сухие губы, синяк под левым глазом — совсем не то, о чем расскажут в байках о пиратах, которым Рид вот-вот перестанет быть. Бриг «Кассандра» был стар, потрёпан морем и сражениями, но всё ещё верно служил капитану, перед которым Рид едва успел закрыть свой долг. Суть задолженности капитану никогда не озвучивалась, что было поводом для сплетен среди членов команды. Сам Рид достаточно живописно вписался в шайку морских головорезов, ибо был не так уж и далёк от подобного промысла — больше в жизни он особо ничего и не умел. Все его знания крутились вокруг разбойнического образа жизни. Порой это были весьма неожиданные знания, но назвать их хоть немного полезными для мирной жизни было сложно. Он не умел печь хлеб или ловить рыбу, но умел многое другое, что уже неоднократно спасало ему жизнь. Вот уж в чём, а в этом он был мастак. Эти же умения позволили ему расплатиться с капитаном «Кассандры». И вот, когда его долг уплачен, Рид должен сойти в Боласе. Никто не спрашивал, что он будет делать дальше. Рид слыл мрачным типом, с кучей тайн и недомолвок, и за десять лет службы на бриге так и не удосужился наладить с кем-либо хотя бы похожие на дружественные отношения. Никому было не интересно, что станет с ним дальше, а Риду, в свою очередь, было плевать на весь экипаж «Кассандры». «Кассандра» стала для него прожитым этапом, она была похожа на бывшую подругу, которая взяла у тебя всё, что могла, не отдав ничего взамен, а после стала просто не интересна. Рид бы не вспомнил о ней через месяц, а через год забыл бы её имя. Он не из тех, кто станет ковырять душу бывшими подругами, у него и без них хватает причин себя поковырять. Где-то слева заорал капитан. Ветер усилился, и бриг помчался по курсу. На Браденмейн. Рида не радовало возвращение в Эмерон, но привередничать не хотелось. Всё же, это место когда-то было ему домом. И если он смог заработать себе репутацию за океаном, то сможет и здесь, пусть это и займёт у него время. Вот уж чего, а времени у него было достаточно. Он не особо думал, куда ушли его годы, считая, что всю жизнь искал что-то, но так и не нашёл. Может, найдёт завтра, а может, через год. В любом случае, это та находка, которая стоила своего ожидания. Но если спросить Рида, чего он ждёт, он вряд ли ответит. Даже себе самому. Когда «Кассандра» причалит, Рид больше никогда её не увидит. Капитан был не местный, он не знал ни языка, ни географии Эмерона. По правде сказать, даже не желал узнавать. Жители Эмерона много лет гадают, что ждёт моряка за океаном, но ни у кого не хватало сил доплыть. Кто уплывал, того и поминай как звали. То ли за океаном так хорошо, то ли воды очень прожорливы. Тем не менее, Рид знал, что капитан идёт по одному ему известному курсу, делиться которым с моряками Эмерона не собирался. Морские пути — это выгодно, когда ты один о них знаешь. И уж кто, а жлобливый капитан «Кассандры» точно не станет делиться. Если он и заходил в порты Эмерона за последние десять лет, что Рид провёл на бриге, то только по острой нужде. Многие моряки по ту сторону не особо горели желанием причаливать в Эмероне, огибая материк по всей площади. И если у кого-то возникнет вопрос о причинах, у Рида был ряд аргументов, ради которых ему даже не обязательно было особо напрягаться. Порт встретил вонью рыбы и плесени, криками морских птиц и смехом «дам света», как их называли за океаном, или же, выражаясь по-народному, проституток. Порты всегда были злачным местом для такого контингента. Моряки из других портовых городов, проводившие недели в море, были готовы платить вдвое больше, чем с них взяли бы на севере Браденмейна. Всех устраивало такое положение дел, учитывая, что швартовка в порту стоила едва ли не втрое дороже ласки продажной женщины за всё те же сутки. Потому ехать за утехами на север никто не хотел. Торговаться здесь было невозможно, как и в любом другом порту — везде свои монополисты, и нет смысла скрывать, что никто не хочет терять процент выгоды. Это была первая причина, по которой моряки из-за океана хранили свои пути в тайне. Вторая причина заключалась в Империи. А уж если Империя знает о местах, которые ещё не подмяла под себя и куда не посадила своих, то недолго тем местам осталось мирно жить. Слухи об Империи расходились далеко. За все свои годы существования Империя Стриамон заработала репутацию, и эта репутация сыграла скорее против, чем за. Никто не хотел пускать на свои земли чужих работорговцев, когда своих полно. Впрочем, в этом и заключалась причина возвращения Рида, пусть он и не радовался этому. За тридцать лет в чужих краях он понял — куда бы он ни бежал, мир и люди везде одинаковые, и проблемы у них те же. Разница только в их цвете кожи, и языке, на котором они говорят. Во всём остальном, харамы везде одинаковые, и Риду не нужно было больше доказательств, чтобы понимать это. Неказистое богатство, вмещающееся в небольшую сумку, Рид уже забрал, и был готов сойти. Капитан не собирался задерживаться в порту Браденмейна, потому просто крикнул Риду вслед что-то типа «Удачи, ушастый!» и уже отдал команду к развороту. Иметь дела в Браденмейне, как и в любой другой стране Эмерона, капитан «Кассандры» не хотел. И не Риду было судить его за это. Солнце пекло в глаза, заставляя щуриться. Он поправил на плече сумку и зашагал по дощатым мосткам пристани. «Дамы света», завидев его, пронзительно захихикали, и тогда Рид сощурился уже не от солнца. Они ещё не знали кто он, зачем приехал, и чем будет здесь заниматься. Для всего портового сброда он был очередным ушастым ублюдком. А для своих, таких же «ушастых», и того хуже. Так что ему было не привыкать, хотя ощущения от взглядов отвращения уже успели позабыться — за океаном эльфы не живут, потому Рид был настоящей диковинкой, даром что у своих его племя носило неофициальное звание проклятых. Проклятий, конечно же, никаких не было, но клички похожи на цветы гаррея — однажды прилепятся, и уже сложно их потом с себя содрать. А Рид даже не знал, существует ли ещё его народ и страна, или за тридцать лет они все окончательно согнулись под кнутом Империи. Не сказать, чтобы выяснение этого вопроса было жизненно важным, но, если бы кто рассказал, Рид бы не противился. Оставаться в Боласе он не планировал. Ночлег здесь был дороже швартовки, а выпивка и еда дороже ночлега. Сидеть в порту, нюхать вонь разлагающейся рыбы, остатки которой торговцы скинули в море, не хотелось. Он решил двигаться на север. Не только потому, что там всё дешевле, но и потому что больше работы для таких, как он. Браденмейн восстановился после войны с Империей, и теперь знать только то и делала, что искала пути, как бы влезть на гору повыше, перед этим столкнув соперника. Не своими руками, конечно же. До политических игрищ Риду дела не было — если его устроит цена, он работает. Если нет… найдутся те, кто заплатит больше. За исходы этих игр Рид не отвечал, так как уже давно понял, что лезть в политику — всё равно что добровольно сложить голову на плаху. Это было бы глупо, и уж каким бы Рида ни считали, а глупым он не был. Он просто делал то, что умел. Обойдя кучку проституток с разрисованными, загорелыми лицами и грудью навыкат, которые охотились на моряков с тугим карманом, Рид услышал пару едких, пошлых фраз, брошенных ему вслед, но не разобрал, о чём речь. Его тяжёлые сапоги с громким звуком опускались на мостки, а голова была занята чем угодно, кроме боласских проституток. Тем более, ему не привыкать к осуждению. Эльфы в Эмероне вечно в чем-то виноваты, и с этим все уже как-то свыклись. Даже сами эльфы. Рид держал путь в Аргайн — самый богатый город Браденмейна. Именно там сосредоточено самое большое сборище знати, готовой платить деньги за чужую смерть. А Рид был готов заработать эти деньги, вот и вся математика. Выполнив пару-тройку заказов в Аргайне, он получил бы неоценимую плату, которую никто никогда не обсуждает — слухи. Как только поползут слухи, знать сама будет находить его. Всё, что ему нужно, это ждать, и оставаться там, где его могут найти те, кому действительно нужно. Гвардейцев Рид не боялся никогда, так как правильные люди всегда позаботятся о том, чтобы исполнитель остался чистым, а других он сможет быстро устранить. Сняться с места не такая уж и проблема, ведь жаждущих получить выгоду ценой чужой смерти во всём Эмероне больше, чем звёзд на небе. Когда шум порта остался за спиной, и Рид оказался на узкой просёлочной дороге, он замедлил шаг. Стало жарко, гораздо хуже, чем на бриге. Кожаный доспех натирал, рубашка под ним взмокла так, что воротник потемнел от пота. Волосы прилипли ко лбу, и Рид смахнул их грязной рукой, оставив развод. Никто бы не принял его за мясника в таком виде и пока что это было выгодно. Он никогда не носил оружие открыто и всегда придерживался единого мнения — чем меньше людей о тебе вспомнит после мимолётной встречи, тем лучше. Он скорее был похож на бродягу с большой дороги, нежели на разбойника. Тем более, он эльф. Все привыкли думать, что эльфы не особо чего могут, а потому относились к ним едва ли лучше, чем к домашнему скоту. Все харамы одинаковы, думал Рид. Путь в Аргайн был неблизкий, и его придётся одолеть пешком, ведь ни один повозчик в Браденмейне не продаст лошадь эльфу, и уж тем более не даст в пользование, даже за большие деньги. Во дворах крестьянского квартала кучковались дети, бегали харамские женщины, попутно осыпая ругательствами своих отпрысков, и были таковы. Лишь изредка кто-то поднимал на Рида тяжёлый взгляд и шипел что-то сквозь зубы, некоторые даже плевались, но он уже давно привык не опускать глаза перед теми, кто считает его ниже себя. И уж точно привык ничего не доказывать ни одному хараму: ни здесь, ни за океаном. Местность сама по себе была скучна и уныла, стоял всё тот же отвратный запах тухлой рыбы, под ногами попадались рыбьи головы и кишки, которые растаскивали по пыльным тропам дикие коты. Рид решил, что как только перестанет видеть под ногами ошмётки рыбы, значит, прошёл Болас. Рыбу из Боласа, конечно же, развозили по всему Браденмейну, но только солёной, сушёной или копчёной. Последнее было деликатесом, а вот солёной рыбой давились в основном крестьяне — соль хоть как-то перебивает вонь гнили, и даже если рыба испортилась, никто не заметит. Рид снова протёр вспотевшее лицо, размазав пыль по лбу. Огляделся. Он не помнил уже ни дороги до столицы Браденмейна, ни границ портового города, а потому ориентировался по сторонам света. Он поправил на плече сумку, и зашагал дальше, поднимая клубы пыли на высохшей, провонявшейся рыбой, просёлочной дороге.

***

Знакомство с Браденмейном не задалось как-то сразу. За столько лет вдали от Эмерона Рид успел забыть, как харамы ненавидят эльфов. Особенно тех, кому повезло избежать рабства. Косые взгляды и плевки по пути из Боласа должны были бы насторожить, заставить идти через леса, огибать города и деревни, но Рид надеялся на удачу, которой в последнее время у него было слишком много. Эльфов не любили во всём Эмероне за исключением некоторых стран — Бразанаса и Антари. Причины этой нелюбви таились в пыльных анклавах истории, и ко всеобщему вниманию привлекались лишь отдельные факты, которые было выгодно выпускать из оков исторических и политических тайн. Рид и сам толком не знал, почему его так ненавидят. Все его знания об эльфах заканчивались на Белдене, откуда он сбежал тридцать лет назад. Ему было известно о других эльфах, но одни были слишком опасны, чтобы люди могли с ними ужиться, а другие слишком горды, чтобы идти на контакт. «Проклятые» эльфы Белдена оказались между молотом и наковальней, взяв на себя гнев харамов за опасность и гордость других. Опасные эльфы жили когда-то в Кровавых Водах, прежде именованных Арас А`Беллем, но настоящее имя страны уже давно все забыли. А если кто и помнил, то не считал достойным произносить. Эльфы потеряли имя своей страны вместе со своей сущностью и остались в памяти харамов как самые опасные существа на всём материке. Они сражались против Империи во время её вторжения в Браденмейн и Арас А`Белль. Арасские эльфы сдерживали натиск Империи долгие три года — война то утихала, то разражалась с новой силой, пока не расползлась с запада Браденмейна на всю страну. Эльфы просили о помощи короля Тейдена, владевшего тогда едва ли не половиной восточного Эмерона, но король отказался, потому что у него имелись свои проблемы, а Империя гарантировала, что остановит наступление на Браденмейне, который не был под властью Тейдена. Великаны Бразанаса, как известно, были против решения короля, но законы Союза Четверых, объединявшие Парей, Сайсен, Форфилд и Бразанас, запрещали им самовольно вступать в войну на стороне эльфов и Браденмейна. Арасские эльфы пали, а Браденмейн оказался под Империей, которая уже готовила судна для вторжения в Белден. Во время отступления в Больные Хребты — большой горный массив, разделяющий Эмерон почти пополам — эльфы нашли древнее божество, больше похожее на демона, нежели на бога. Весифер обещал им силу, жизнь и власть, способную покорить Империю и вернуть свои земли. Тем временем война в Браденмейне пошла дальше. Тейден, полагавшийся на гарантии, не сразу понял, что его предали, а когда очнулся, южный Парей уже пылал. Тейден призвал армию, и вышел в поход. Он отбил Парей и половину Браденмейна, оттеснив Империю обратно на запад, и выслал корабли в Белден, чтобы собрать подкрепление среди «проклятых» эльфов. Белденцы откликнулись за зов Тейдена, и отплыли в Браденмейн, оставив часть армии на своих землях, чтобы сдерживать Империю на севере. Весть о войне Тейдена разошлась быстро. Казалось, что судьба и удача на стороне короля Форфилда — его войско оттеснило Империю обратно в Арас А`Белль и уничтожило флот, который должен был захватить Белден. И это была его последняя победа. Судьба часто пакостлива, а удача изменчива. О войне короля узнали и преданные им арасские эльфы, которые ждали своего часа среди Больных Хребтов. И они уже желали испытать дары Весифера в бою. Храня в себе запретные, давно забытые знания, эльфы присоединились к Тейдену в Арас А`Белле. Их приход открыл так называемые «Кровавые Врата», через которые Империя пыталась снова войти в Браденмейн. Король Тейден был рад присоединению арасских эльфов и даже пообещал им их страну обратно, но он опоздал со своим предложением. В ночь пятого дня месяца Лун, арасские эльфы показали силу, дарованную им Весифером. Помня о предательстве, они разрушили оборону Тайдена, сломав все планы, обратив в пыль все достижения. Те, кто выжил в ту ночь, клялись, что видели, как эльфы поднимали мертвецов — их мертвые товарищи шли убивать живых. Восставших мертвецов становилось всё больше, и убить их не представлялось возможным. Как можно убить того, кто уже умер? Когда от войска Тайдена ничего не осталось, и проход между Арас А`Беллем и Браденмейном остался без обороны, эльфы ушли. С рассветом чары рассеялись, мертвецы избавились от власти магии эльфов, а их сила иссякла. Король Тейден умер, а его советник уверял, что он был съеден бесами. Эльфы ушли обратно в горы, забрав с собой тех, кто был готов отдать свою жизнь служению Весиферу. Те, кто отказался, остались в Арас А`Белле на растерзание Империи. Селения Браденмейна, что оказались на пути у эльфов, были опустошены. Никто не выжил, чтобы рассказать, что с ними случилось, но когда армия короля восстанавливала порядок, по Эмерону пошли слухи, что они все умерли обескровленными, не имея на теле ни единой раны. Эти слухи всколыхнули весь Эмерон, и Арас А`Белль потерял своё имя, став Кровавыми Водами, а его жителей назвали в соответствии с новым именем. В тот же год Церковь отдала распоряжение о контроле над всеми, кто владеет магией и открыла охоту на арасских эльфов. Кто-то считал, что кровавые эльфы погибли, отдав свои жизни как плату Весиферу за силу, а кто-то был уверен, что они до сих пор живут в горах. Как бы там ни было, а через Больные Хребты никто не ходил. Война разрасталась, армия Тейдена была парализована, и вскоре Парей захватили. Новый король, сын Тейдена, не умел и не хотел воевать. Совет короля устал от войны, солдаты тоже. Потому они пошли на договор, согласно которому Империя Стриамон получает в своё распоряжение Кровавые Воды и Белден в качестве колоний вместе со всеми жителями, которые там остались. Тюремное наказание в Браденмейне, Форфилде и Парее отменили, и всех преступников стали направлять на каторжные работы в Империю, процент их заработка в рабстве переходил правителям. Союз Четверых, которым правил король Тейден, распался, но все страны, кроме Бразанаса, согласились с решением нового короля. Сайсен, Парей и Бразанас стали независимы. В Сайсене установилось правление сената, в Бразанасе — вождя, в Парее избрали нового короля. Браденмейн распался на «острова» — Дальгард, Кристол и Абрей, — к власти пришёл Совет, состоявший из представителей семей, главенствующих в каждом «острове» разделённого Браденмейна. Сын Тейдена, Арден, занял место в Форфилде. Сайсен, Парей и Браденмейн утратили право иметь армии, гарантом их безопасности стал Форфилд. И пусть император не получил то, чего хотел, в этой войне выиграла лишь Империя. Война, предательство, породившее чудовищ, и эльфы, умеющие поднимать мертвецов — первое ослабило людей, сделало их уязвимыми, а последнее взрастило страх. А как известно, извечный спутник страха — ненависть. Эльфов боялись и ненавидели по всему Эмерону, и многие люди даже были рады, что Белден и Кровавые Воды стали колониями работорговцев, так как это давало уверенность, что они не найдут ещё какой-то способ использовать свою магию во вред людям. Потому никто не мешал Империи захватить Белден. Не все эльфы владели магией, но многие века магия оставалась их достоинством и предметом гордости. Надо сказать, весьма уникальным. Второй причиной ненависти к эльфам был конкретно Белден. Именно этих эльфов в Авареле прозвали проклятыми, задолго до войны с Империей Стриамон. Известно, что магия была прерогативой эльфов, но когда маги стали появляться среди людей это сначала восприняли как дар богов, а после — как проклятие. Эльфы Белдена и вовсе не были похожи на арасских или высших, у них было больше человеческих черт, их уши были меньше, и жизнь их была короче. Это была их плата за кровосмешение с харамами. Именно этим они заработали презрение других представителей своей расы, и ненависть людей — одних они предали, разделив кровь и дар магии с людьми, а вторых «поработили» тем же. После того, как арасские эльфы показали всю мощь запретной магии, люди начали бояться колдовства, и ненавидеть тех, кто им его подарил — эльфов Белдена, проклятых. Среди южных эльфов, живущих в Авареле, ходят легенды, что Белден был проклят Великой Матерью за то, что его народ дал людям то, чего они не заслуживали. Люди использовали магию в своих целях, но ни разу эти цели не были во благо миру и Великой Матери. Это было основной причиной, почему Аварель не вступил в бой за Белден — они просто перестали считать белденцев своим народом. Их кровь была испорчена харамами, и даже спустя века их дети будут носить клеймо проклятых. Так зачем же спасать проклятых? Интересно то, что Аварель ни разу не был захвачен ни Империей, ни другими государствами, хотя попытки были. От Империи Аварель защищала Гремучая река, и вот уже много веков никто не мог ни пересечь её, ни возвести над ней мост. Говорят, что здесь замешана магия высших эльфов, другие же считают, что это из-за того, что река сама по себе слишком широкая, бурная и холодная. Тем не менее, Аварель был единственным государством, которое ни разу не терпело поражений. Как и побед, впрочем. С севера их защищала река, а с юга остров Сирен. Через пять лет после окончания войны с Империей, в колонии Белдена родился Рид. Он не хотел говорить об этом, но скрывать тоже не мог — его лицо выдавало происхождение, как бы он ни желал это спрятать. Он мог изменить имя, сбежать, и стать незнакомцем даже для своих, но не мог скрыться от своего прошлого. Теперь, спустя пятьдесят лет после того, как его страна превратились в оплот рабства, он не хотел видеть ничего общего с ней, не хотел признавать ни себя, ни своё происхождение. Точно так же, как не хотел говорить, что он видел и как проживал те пятнадцать лет в рабстве, пока не сбежал из Эмерона. И сейчас, он даже не удивлялся, что его считают существом низшего сорта, но это не мешало ему ненавидеть харамов в ответ, которые сначала взяли у его народа всё, что могли, а потом просто продали в рабство другим харамам. Можно сказать, что они его продали задолго до того, как он вообще родился, но факт остаётся фактом, и у него нет срока годности. Они заставили его отказаться от родины, превратив её в ад на земле. Харамы забрали у него не только дом, но и личность, даже не дав её рассмотреть. Он часто думал, кем бы он мог быть, если бы не родился рабом, но всё никак не мог придумать. Его нынешняя личность была результатом деформаций судьбы, вынужденной мерой, но не тем, что ему могло бы достаться, не будь он рабом с рождения. Рид считал, что лучше пусть у него вовсе не будет дома и народа, пусть лучше у него не будет ничего, чем то, чем сейчас является Белден. Только настоящий раб будет гладить цепи, будто это букет цветов. А рабом Рид считать себя не хотел, хотя по факту им и был, пусть и в прошлом. Рид был недостоин того, чтобы пользоваться благами жизни харамов в виде уютных комнат, хорошей еды или даже просто лошадей, но он и не просил. Он даже не пытался доказать, что достоин, просто потому что сам считал их недостойными того, чтобы им что-либо вообще доказывать. Он практически жил на улице. С чувством, что у него нет дома, свыкся уже давно и не сетовал, а вот ночной холод и влага после дождя на улицах каждый раз портили жизнь по-новому. На четвертый день своего путешествия, Рид остановился в небольшом городке в составе Дальгарда, и тогда он ещё не знал, насколько сильно харамы на западе Браденмейна ненавидят эльфов. «Остров» Дальгард пострадал от кровавых эльфов больше всех, ведь именно через него проходил их путь в Больные Хребты после разгрома армии Тейдена. Именно их селения были опустошены и обескровлены. Среди жителей Дальгарда ещё остались те, кто помнил, что представляли из себя кровавые эльфы. Потому обычные проклятые здесь если и появлялись, то очень ненадолго — или спешили удалиться, или оставались гнить где-то в трущобах. И это было обычным делом. Стояло тёплое весеннее утро, сулившее скорую, нетипичную для месяца Первых Трав, жару. Обычно весна в Браденмейне начиналась с ночных заморозков, скупых лучей солнца на затянутом тучами небе, но в этот раз природа решила иначе. Рид вошёл в Вельфор, когда день был в самом разгаре, а удача уже от него отвернулась. Он надеялся найти место для ночлега — за три ночи на сырой земле кости ломило, хотелось упасть хотя бы на сено. После службы на «Кассандре» у него остались деньги, но половину он уже истратил, пока добирался до Вельфора. Торговцы отказывались продавать еду, а если не отказывались, то просили двойную плату, потому монеты убывали с ужасающе неприятной скоростью, хотя еда была почти невозможно отвратительной. Как-то он получил плесневелый хлеб и вонючую рыбу за пять серебряных монет, которые можно было бы потратить на отличный ужин в таверне, не будь Рид эльфом. Но в таверны его не пускали, а за такие деньги он мог получить только то, что уже было невозможно продать, но выкидывать ещё жалко. Рид не спорил, не ругался, лишь молча морщился, рассматривая вонючий, плесневелый хлеб и думал, как бы его не вывернуло после. Очередное людное место внушало чувство тревоги, опасности — ненависть, граничащая с отвращением, исходившая от харамов в Дальгарде, оседала на коже, и Рид чувствовал себя грязным, и никакой дождь не мог смыть с него это чувство. Возвращаться назад уже не было смысла, но чем дальше он заходил в Дальгард, тем сильнее ощущал опасность харамов, живущих там. Он не знал ни о войне с Империей, ни о кровавых эльфах, но и не сказать, что особо удивился тому, как сильно ненавидели эльфов в Дальгарде. Каждый раз, когда в него летел полный презрения взгляд, ядовитая фраза или витиеватое оскорбление, Рид вспоминал Белден и рабовладельцев — отличия были не такие уж и разительные. Да и разница была лишь в том, что на нем не было цепей, а вот ощущения были всё те же. Вельфор должен был стать последним городом в Дальгарде, в который Рид вошёл по доброй воле и явной нужде. Новые запасы рассчитывал получить в Кристоле и не особо отсвечивать, но когда неприятности уже тебя ждут, не встретить их невозможно. Рынок вонял вечной влагой, тухлятиной и залежалыми продуктами. Пробираясь через толпу, Рид успел получить пару толчков и дюжину злобных взглядов, но не ответил ни на один. Гордость — дело важное, но против толпы не спасёт, тем более, он и не считал, что харамы достойны хоть какой-то реакции на свои выпады. А может, он просто привык не реагировать. Подойдя к прилавку с вяленым мясом, встретился глазами с торговкой: растрёпанные волосы торчали из-под засаленного чепца, грязное, опухшее лицо, гнилые зубы и вонь немытого тела делали её типичной жительницей Дальгарда, которой просто не повезло родиться в богатой семье. Возможно, она даже намного моложе, чем выглядит, но кому было до того дело? Рид посмотрел прямо в её наглое лицо, указал на ящик с вяленой птицей: — Сколько? Женщина рассмеялась, а затем плюнула в Рида. Его губы плотно сжались, но он сдержался. — Проваливай отсюда, выродок. Тебе не продам. — Я не прошу даром. — Тупой, что ли? — раздался голос сбоку. Худощавый харам, стоявший рядом, толкнул Рида, вынуждая отступить на несколько шагов в сторону. — Руки убери, — прошипел Рид, переведя на харама полный затаенной злобы взгляд. Он провёл в Браденмейне только четыре дня, а эта страна уже сидела в печени. Злость, обида, отвращение — всё это копилось внутри, кололо, как старая заноза, и постоянно искало выхода. Рид сжал кулаки, умоляя Мать прибавить ему выдержки. — Не то что? — хохотнул харам, а затем снова толкнул Рида. — Сказано, для таких ублюдков, как ты, тут ничего нет. — К Хадерату, — ругнулся он, отступив. Подлежавшее мясо по скотской цене не стоило проблем, которые он бы мог получить, если бы продолжил настаивать. Махнув рукой, Рид развернулся, чтобы уйти, но внезапный удар в спину заставил споткнуться. Воздух резко вышел из груди, он упал. Грязь брызнула в лицо, одежда быстро промокла. Над головой послышался многоголосый смех, кто-то плюнул, кто-то бросил гнилой фрукт, который с противным звуком разбился о спину. Вонючий сок полился за ворот рубашки, и это стало последним унижением, на которое Рид смог закрыть глаза. Он мог привыкнуть к презрению, к ненависти, но не хотел привыкать к унижениям. Кулак Рида врезался в скулу харама с такой силой, что послышался хруст, ладонь пронзила резкая боль, но он не остановился. Вбивая лицо обидчика в грязь, Рид не думал ни о том, что делает, ни о последствиях своего срыва — злость выжгла все разумные мысли. Торговка пронзительно завизжала, когда Рид бросил ослабевшее тело на прилавок и, схватив обломок ящика, снова ударил уже окровавленное лицо. Чужие руки подхватили его сзади, вцепившись в шею. Он зарычал, как дикий зверь, замахнулся и отвёл локоть назад. «Кто-то» схватил воздух ртом, и хватка ослабла. Женщина за прилавком продолжала вопить, привлекая внимание, пока Рид отбивался от подступавших харамов всем, что попадало под руку. Когда он занёс кулак для нового удара в очередное обрюзгшее лицо, о его спину с треском сломалась палка, затем с глухим звуком стукнул брошенный камень. Рид развернулся, ударил наотмашь и только когда увидел лежащее на земле тело понял, что ударил женщину. Толпа озверела, а Рид, наконец, обнажил клинок. Схватив окровавленного харама, приставил лезвие к его шее, слегка надавил и прошипел: — Расступились, суки, — он тяжело дышал, болела спина и ладони, а харам отчаянно хрипел, сплёвывая на подбородок кровь с разбитых губ. Горожане уже почти кинулись на него снова, как послышался свист и топот копыт. Кто-то остановился, а кто-то продолжал наступать, и только первый удар плети предотвратил линчевание оказавшегося не в том месте и не в то время эльфа. Рид сжал зубы до скрипа, снова выругался и убрал кинжал, увидев троих гвардейцев, раздававших удары плетью, как свежие пирожки. — В сторону! — громкий голос всадника разразился, как гром, заставляя харамов отступить. — Разойтись! — Эта ушастая мразь!.. — простонал, поднимаясь один из неудавшихся линчевателей. — Напал! Гвардейцы притормозили в паре шагов, но за забралами шлемов было не видно ни их лиц, ни намерений. — Обворовать меня хотел, господин! — крикнула торговка, чей прилавок Рид разгромил. Рид ощутил на себе взгляд гвардейца в плаще буквально сразу. Он не собирался оправдываться и объясняться, а просто ждал того, что было неизбежно вне зависимости от того, что он скажет. Даже если бы он попробовал сказать правду, его бы всё равно высекли, или того хуже. Как и ожидалось, плеть была достаточно крепкая, чтобы опрокинуть на землю. Не смотря на удары, что сыпались один за другим, Рид не кричал, не просил остановиться — ни один звук не сорвался с его губ. Он научился терпеть боль и не молить о пощаде уже очень давно, и это стало чем-то вроде укоренившейся привычки, от которой невозможно избавиться. Вскоре главный гвардеец поднял ладонь вверх, приказывая остановиться, спешился, схватил Рида за воротник и дёрнул вверх. Он едва устоял на ногах, но крепкая рука в латной перчатке не дала упасть. Их взгляды встретились, харам спросил: — Сам пойдёшь, или тебе помочь? — последнее слово он почти выплюнул Риду в лицо. В ответ тот лишь улыбнулся, обнажив окровавленные зубы: — Сам пойду.

***

Он провёл в темнице Вельфора пять дней. Сырость пробирала до костей, ныли ссадины от плети, губы раздулись, а правая рука всё ещё отзывалась болью. Воду и кусок черствого хлеба приносили только утром, потому вдобавок ко всему ещё и кружилась голова, но Рид не был уверен — из-за голода, или из-за побоев. Каждый день к нему приходил один и тот же гвардеец — бил по лицу, рёбрам и животу, задавал одни и те же вопросы, обзывал, и уходил. Палач всегда носил шлем, потому Рид не мог запомнить его лицо, помнил только голос. Стальной, грубый, лишённый любых естественных интонаций. Почти даже неживой. Первая ночь была тяжёлая. Рынок оказался лёгкой прогулкой в сравнении с тем, как умел бить гвардейский палач. Рида привязали к стулу, на котором он провёл почти все последующие дни и ночи. Допрос начался, как только гвардеец переступил порог темницы. Самый первый удар был похож на раскат грома — Риду показалось, что его череп треснул, кровь заструилась по уже разбитым губам. — Что ты здесь делал? — Мимо проходил, — буркнул Рид, глотая вязкую, кровавую слюну. К горлу подступила тошнота, но он сдержался. — Куда шёл? Вместо ответа был кашель, и второй удар пришёлся по печени, Рид едва не задохнулся. — В столицу, работу искать. — Какую? — Любую, — язык с трудом ворочался во рту, в глазах двоилось, кровь во рту мешала говорить, где-то с левой стороны уже на честном слове болтался почти выбитый зуб. — С магами знаком? — С какими? — С любыми, — палач не дал договорить и ударил снова. Зуб упал под ноги, веснушками рассыпав бордовые капли по каменному полу. — Никого не знаю. — Сам служишь вашим эльфийским демонам? — Что? — Рид едва поднял голову, чтобы посмотреть в узкий разрез шлема — туда, где должны были быть глаза, но была лишь тьма и боль. — Ты маг?! — крикнул гвардеец, обхватив шею Рида двумя руками. Закованные в латные перчатки пальцы сжались, перехватило дыхание. Кровь булькала где-то в глотке, но Рид не мог ни проглотить, ни сплюнуть её. Когда он начал терять сознание, палач ослабил хватку, склонился и повторил: — Ты маг? — Нет, не маг. Череда нескончаемых вопросов сопровождалась оплеухами и пинками, и совсем скоро Рид начал угасать, воспринимая только обрывки фраз. А потом и вовсе перестал слышать. Очнулся уже ближе к рассвету, лёжа на полу, все ещё привязанный к стулу. Под его щекой расползлось пятно крови, застывшее причудливой кляксой, рядом валялся выбитый зуб. Риду казалось, что он застонал, но на самом деле смог только хрипеть. Ныли онемевшие руки, саднило лицо — даже больше, чем прежде, тошнило от крови, которой наглотался. Он тяжело дышал, чувствуя, как неприятно отдают болью рёбра. В коридоре было тихо. Даже слишком. Лёжа в темноте, он ждал, пока сознание снова покинет его, но вместо беспамятства у Рида были лишь страх, боль и память. Воспоминания копошились в голове, унижая, разрушая стены самообладания, с корнем вырывая все, что он строил вокруг своей личности годами. Рид снова чувствовал себя также, как тридцать лет назад, но он не кричал, никого не звал, не просил пощады, а просто молча терпел своё очередное унижение, обещая себе и всем богам, что обязательно вернёт харамам каждую каплю крови. С тяжёлыми мыслями, полными отчаяния, Рид уснул, а наутро вместо скудного завтрака получил новое испытание. Палач вошёл молча, и Рид успел увидеть только длинную, тонкую верёвку в его руках прежде, чем его уложили лицом вниз. Гвардеец стянул запястья так, что грубые волокна верёвки врезались в тело с такой силой, что казалось, вот-вот лопнет кожа. Затем заставил встать и привязал к петле на стене, почти у самого потолка и вышел, оставив Рида в неудобном положении, а тело ныло, будто его жевал Хадерат. После потянулись бесконечные часы муки и боли в онемевших руках, крови, что стекала по предплечьям и рвущих спазмов в спине и шее. Когда Риду казалось, что первая ночь в темнице была тяжёлой, он ошибался, поскольку ещё не знал, какой будет вторая. Утром третьего дня вернулся ненавистный гвардеец в своём отвратительном шлеме. Несмотря на боль и усталость, Рид всё еще чувствовал злость и ненависть. Палач снял его, снова привязал к стулу, снова задавал одни и те же вопросы, получал те же ответы, бил, а потом ушёл. На четвертый день он молчал, не ответил ни на один из уже знакомых вопросов, и гвардейца это очень скоро достало — показалось, что он вот-вот свернёт Риду шею, но нет. Рид злобно улыбнулся, растягивая опухшие, побитые губы, а затем плюнул прямо в него, запачкав холёный доспех кровью. И снова остался один. Ночью пятого дня Рид проснулся от звука шагов. Для «завтрака» было ещё рано, значит, его ждал ещё один допрос. Визитёр в холёных сине-белых доспехах и плаще остановился у решётки. Горделивая осанка, седые волосы, пронзающий, тяжёлый взгляд, лицо, не знающее эмоций — всё в нем выдавало человека, обладающего властью, привыкшего к бою. — Ты первый напал? На рынке, — спросил харам, а Рид узнал его голос. Владелец именно этого голоса был причиной, по которой он оказался в темнице. Рид лишь коротко кивнул в ответ. — За что? Ответом было молчание, а затем гвардеец стукнул по решётке, прикрикнув: — Отвечай! — А что мне отвечать? — нагло улыбнулся Рид. Он всегда улыбался, когда чувствовал себя беспомощным. А сейчас он чувствовал себя особенно беспомощным. Облизав разбитые губы, продолжил: — Ты сам всё знаешь. Нечего рассказывать. Или можешь зайти избить меня. Я же мало тебе рассказал! Гвардеец шумно выдохнул, рассматривая Рида, который собрал в себе всю наглость и гордость, и больше не собирался играть по их правилам, отвечать на их вопросы. Если его убьют, то хотя бы умирать он будет с чувством, что не сдался харамам в последний раз. Они могли пленить его, пытать, унижать, но не могли сломать — Рид не был настолько щедрым. Внезапно лицо гвардейца расслабилось, в глазах скользнула тень. — Скажи мне, эльф, — харам прикрыл глаза рукой, вздохнул, — ты идиот? — Что? — вопрос был настолько неожиданный, что Рид не сразу понял его суть. — Я спросил: ты идиот? — Не больше, чем ты. — Что ты вообще тут делаешь? — пропустив выпад мимо ушей, продолжил он. — Только идиот не в курсе, как относятся к эльфам в Дальгарде. — Я не знал, — рыкнул Рид. — А когда узнал, возвращаться назад уже было поздно. — Как это ты не знал? Думаешь, я тупой? — Да не похож. Я не знал, потому что никогда не был в Браденмейне. Я жил за океаном. — Ври больше, — его палец ткнул на старые шрамы рядом со свежими ранами у Рида на запястьях. — Я знаю, откуда такие бывают. Ты белденский. — И что? Я не мог жить за океаном? Гвардеец замолчал. Когда он, наконец, заговорил, его голос был тихим, едва слышным: — Всё в тебе выдаёт раба. Твои повадки, твой взгляд, даже то, как ты говоришь. Ты, видимо сбежал… — Так что, отправишь меня обратно? — перебил Рид. Гвардеец не ответил. Вместо этого достал ключи, отпер темницу и вошёл. Скоро Рид уже стоял на своих двоих, шатаясь. — Без фокусов. — Да куда мне, — буркнул Рид, потирая синяк на скуле. Харам приказал вытянуть руки вперёд, связал их и повёл вдоль коридора, как цепного пса. А в груди у Рида вспыхнул огонь. Он слишком сильно ненавидел роль пленника. Настолько, что был готов умереть, лишь бы не жить с этим чувством. Встречные гвардейцы смотрели с отвращением, некоторые отпускали шуточки, но Рид молчал и буравил испепеляющим взглядом спину харама, что вёл его. Во дворе гвардейской крепости они остановились. Рида привязали к лошади, и так они пошли дальше. У самых ворот оказалось, что харам был капитаном и что Рид не доживёт до рассвета. Обрывки разговора не дали полную картину, но изложили суть, и этого было достаточно. Злоба вспыхнула всего на мгновение, а затем сменилась безразличием. К чему тратить эмоции попусту, если он ничего не сможет сделать? Даже если бы хотелось, что он мог сделать — побитый, уставший, безоружный? Против свеженького, вооружённого харама Рид бы не выстоял. И он был в достаточно ясном сознании, чтобы это понимать. Ночной город дышал прохладной влагой, сулившей скорый дождь, а Рид испытывал истинное наслаждение. После душной, провонявшей кровью и потом темницы, чистый воздух был чем-то благословения, последним подарком Матери. И Рид его принимал. Его шаги были нетвёрдыми, но капитан не подгонял и не пришпоривал лошадь, чтобы вынудить идти быстрее, а просто позволял плестись, как получается. Из города вышли быстро, прямо к небольшой роще — совсем молодой. Деревья низкие, тоненькие, худые, едва мшистые. Роса, осевшая на весенней траве, холодила ноги, пробираясь через швы ботинок, заставляла дрожать, но это была приятная дрожь. Пока он чувствует хоть что-нибудь, он живой. Остановились резко, не заходя в рощу. Капитан спешился, отвязал Рида от лошади. На мгновение их взгляды пересеклись — колкий и спокойный. Будто этот харам каждый день убивал в роще эльфов. Мелькнула мысль попытаться сбежать, не вступая в драку, но стоило всерьёз о ней задумался, гвардеец развязал узлы на запястьях и отступил. — Я предложу только один раз. Сейчас ты забираешь своё барахло, — он стащил с лошади сумку, бросил Риду под ноги, — и проваливаешь из города, и больше никогда сюда не возвращаешься, а я не отправляю тебя в Белден за разбой. — И какая тебе в том выгода? — пытаясь скрыть облегчение, спросил Рид. Даже синяки и ссадины перестали так сильно болеть. — Я служил в Белдене. Этой фразы было достаточно. Служить в Белдене надзирателем мог не каждый, и обычно простые вояки ненадолго там задерживались — это Рид помнил ещё с детства. Оставались только те, кто получал истинное удовольствие от безраздельной власти над чужой жизнью и чужой болью. — Что ты хочешь взамен? — Не видеть здесь твою рожу. — И ты так просто меня отпустишь? Капитан кивнул. — А другие не против? — Какая разница? — Интересно. — Для них ты сдох здесь. Никто не хочет возиться с тобой и выделять конвой до столицы, чтобы оттуда ты отправился на родину. А знать, что ещё один эльф удобрил землю Браденмейна приятно будет многим. Тебя спасла бюрократия, скажи спасибо и проваливай. — Какое тебе дело до меня, капитан? — Проваливай уже, — он толкнул Рида и тому ничего не оставалось, кроме как пойти. Он подобрал сумку, и зашагал на восток — подальше от Дальгарда. — Эй, ушастый! — окликнул капитан, когда Рид уже почти скрылся между деревьев. — Беги. Он успел услышать, как зазвенела тетива и резко вильнул влево — стрела черкнула по плечу, вошла в землю. Рид тихо выругался, оступившись. За спиной послышался свист и топот копыт. Чёртовы харамы, думал он, пока позади разворачивалась самая настоящая охота. Осознание происходящего было быстрым, почти молниеносным — капитан хотел, чтобы Рид поверил в свою свободу, чтобы потом было больнее её терять в те последние мгновения жизни, что остались. Такая забава имела большую популярность в Белдене — раба отпускали, а затем загоняли, как дичь. По лесам стояли ловушки, прятались остальные любители сафари. У «дичи» была надежда, вкус которой был настолько сладок, что свобода казалась почти такой же реальной, как сама жизнь. Из обрывков разговоров Рид знал — надежда делает охоту интереснее, задаёт неожиданные повороты и кровавую погибель, что тешила рабовладельцев больше, чем портовые шлюхи. Нужно ли говорить, что никто так и не смог вырваться? Видимо, капитан привёз с собой из Белдена не только алый доспех. Рид не хотел вспоминать Белден. Не хотел снова переживать схожие с былыми события. Не хотел становиться дичью на убой ради потехи. Продираясь сквозь заросли, он вспомнил, что однажды уже так убегал, и если тогда судьба оказалась на его стороне, это не значит, что так будет всегда. Щека неприятно заныла, дал знать о себе старый шрам. И какого чёрта он вернулся в Эмерон? Стрелы хищно впивались в землю, в стволы деревьев, свистели прямо над головой, а Рид уже не мог остановиться. Тело предавало, он чаще оступался, но сдаться не мог. Только не в этот раз. Единственным преимуществом было то, что он знал, как прятаться в лесу, но их было больше, а он был слаб. Тьма была его единственным союзником. Рид затормозил. Сначала он слышал только стук своего сердца и сбившееся дыхание, а затем услышал лес. Прохладный ветер щекотал вспотевшее тело, казалось, всё почти хорошо, если не считать гвардейцев, охотившихся на него ради забавы. Сумка, которую капитан отдал Риду, была не его. Оружие, запасы, деньги, личные вещи — всё пропало, осталось только ненужное барахло. Пока он перебирал содержимое своего багажа, в голове проворачивалась мыслительная баталия. Ему нужно рассредоточить гвардейцев, в одиночной схватке Рид мог рассчитывать одержать победу, но если их много против него одного — считай, уже труп. Нервно дёрнув щекой, сделал нехитрый вывод — чтобы рассредоточить, нужно показаться на глаза, подогреть кровь. Рид не собирался их ждать, как только созрел план, он побежал, но уже не так быстро, на ходу роняя барахло из сумки-обманки. Нарочито громко ломая ветки, он строил свою ловушку, в то время как погоня приближалась. Конечно, он мог сам попасться в ловушку, а мог наткнуться на засаду, но это было уже не важно. Если так, то выхода больше нет. Когда между деревьями начали мелькать фигуры на лошадях, Рид выдохнул. — Он мой! — послышался рёв. Этот крик подействовал, как удар хлыста, и Рид снова сорвался с места, едва дыша. Если бы его кто спросил, он бы и сам не смог ответить, откуда у него тогда взялись силы. Пока один гнал Рида, другие пытались взять его в кольцо — это было ясно даже дураку. Он знал, что затея опасная, почти безумная, но в тот момент он сам был почти безумным и был готов вырывать свободу зубами. Меж деревьями замелькала фигура — всадник. Рид упал на спину, прикрыл глаза, нашёл наощупь небольшой камень и замер. Сердце стучало так сильно, что ему казалось, будто весь лес слышит его страх и панику. Заметив Рида, лежащего среди мертвых листьев, гвардеец растерялся. Как и ожидалось. Он спешился, подошёл. Сначала пнул по ноге, потом в бок, а Рид оставался неподвижным, будто и правда умер. — Вот же ублюдок поганый, — харам плюнул прямо на Рида, снова выругался, а затем склонился, чтобы проверить. Наблюдая за ним из-под полуприкрытых ресниц, Рид ликовал, но счастье это было горьким, смешанным с ядовитым страхом и чувством безысходности. Если не получится, он так и останется лежать в этом лесу. Как только гвардеец наклонился, Рид ударил. Бил почти наугад, толком даже не понимая, куда. Послышался хруст, голова харама дёрнулась, он оступился, едва не упал и прежде, чем крик вырвался с его глотки, Рид вскочил, подхватывая пустую сумку и накинул её на голову неудачливого «охотника». Харам стал брыкаться, и дотащить его до дерева было едва ли не сложнее, чем убегать от всей охоты. Сумка глушила стоны и хрипы гвардейца, когда Рид разбивал его череп о молодой дуб. Кровь расползалась по дереву тёмным, мрачным пятном, а он не мог остановиться, даже когда стихли стоны, и голова харама превратилась в мягкое месиво. Тяжело дыша, он, наконец, откинул тело от себя, и сам упал на колени. С трудом заставил себя встать, медленно подошёл к лошади, стащил лук и колчан. Какая радость, почти даже счастье. С трудом оседлав нервную лошадь, слегка пришпорил и помчался вперед, надеясь прорвать кольцо, которое харамы уже вполне могли бы сомкнуть. Удача почти улыбнулась ему снова, почти подарила шанс, но слабая надежда разбилась сразу же, когда он увидел всадников впереди, которые ждали, пока Рида погонит на них уже мертвый товарищ. Он не собирался тормозить или разворачиваться — только прорваться. Один из харамов вскинул лук, натянул тетиву, и стрела вот-вот должна была положить конец охоте, но резко ушла в сторону. Харам отпустил тетиву, падая. Из его груди торчало древко стрелы, выпущенной Ридом. Он снова прицелился, наугад. В темноте всегда сложнее. Выстрелил и с ужасом осознал, что не попал. Когда стрелы посыпались справа и слева, он практически лёг на спину лошади. Внезапно лошадь жалобно заржала, взбрыкнула, едва не скинув Рида, а затем галопом понеслась прямо вглубь леса. Его всего трясло, он едва держался, с трудом заставлял себя оставаться в сознании. Ветки больно хлестали по лицу, оставляя жгучие царапины, но Рид больше ничего не слышал — ни криков, ни погони, ни хрипа раненной лошади. Осознанность вскоре вернулась. Натянул поводья, остановился. Прислушался. Вдруг его единственная надежда на спасение тяжело выдохнула и повалилась на бок, а Рид едва не приложился головой о ствол поваленного дерева. С тяжелым стоном вытащил ногу из-под лошади и встал, шатаясь. На боку животного расползлось кровавое пятно, из центра которого хищно выглядывало оперение стрелы. К горлу подкатил ком, щеки защипало. Рид присел перед лошадью, нежно провёл рукой по её морде, будто пытался успокоить. Её тяжёлое дыхание отзывалось болью в груди, а Рид жалел, что не имел при себе оружия, чтобы оказать последнюю милость. Хотелось хоть как-то облегчить страдания, но Рид не знал, как. Оставаться тоже не мог — каждая секунда задержки повышала риски, что он скоро встретится со своими предками. — Прости. Кое-как вскочив, побежал дальше. Он не знал, куда бежит и что будет дальше делать, просто хотел убраться подальше от Дальгарда. Когда на небе прорезались первые лучи солнца, Рид остановился. Поле раскинулось перед ним, как мертвое полотно. Впереди маячила скудная деревня без признаков жизни. Облегчённо вздохнув, Рид упал на колени и закрыл голову руками, позволяя слезам скатываться по щекам.

***

В брошенной деревне он провёл три дня. Если кто-то его и искал, то не в той стороне, а Рид не имел ни сил, ни желания куда-то идти. Он валялся на старых тряпках и почти не замечал, как дни сменялись ночами. В те нечастые моменты, когда он мог встать, удавалось найти ягоды-желтушки и какие-то странные, мелкие орехи. Этого было недостаточно, чтобы набраться сил, но достаточно, чтобы не умереть. На четвертый день он обыскал хижины и направился на восток. Чем дальше Рид уходил от Дальгарда, тем легче было его путешествие. Не сказать, что было совсем уж легко, но хотя бы раз в пару дней ему удавалось купить еды и мазь для синяков и ссадин, что уже начали затягиваться. Деньги он украл, и считал это справедливой платой за то, как его встретил Браденмейн. Гостеприимство гвардейцев настолько впечатляло, что в пути Рид старался держаться от больших городов как можно дальше, не ходил на рынки, не шёл по трактам. Обычно только через лес или поле, изредка через деревни. В деревнях мог купить еду, украсть что-то по мелочи и затеряться в лесу быстрее, чем кто-то обнаружит пропажу. Аргайн встретил дождём спустя две Луны после того, как Рид покинул Вельфор, а после и Дальгард. Двадцать пять дней пути — неплохо, учитывая, в каком состоянии он уходил. Аргайн внушал привычные опасения, но не был настолько враждебным, как Вельфор. Как оказалось, в столице власть денег была сильнее, чем власть крови. В столице Браденмейна всё решают деньги, и Рид это понял достаточно быстро. Чем толще кошелёк, тем более почётный ты гражданин. Где ещё, как не здесь, можно хорошенько заработать? Локальные войны за власть и капиталы в Аргайне будут всегда, и городские охотники за головами также всегда будут здесь кататься, как сыр в масле. Он быстро прошёл через рынок, невольно вспоминая свой прошлый визит в подобные места и направился в места попроще — трущобы. Аргайн делился на две части: те, кто побогаче, и те, кому просто повезло родиться в столице, но не повезло со связями и титулом. А если у тебя нет титула в Аргайне, ты едва ли человек, и жизнь твоя закончится чуть получше, чем у рабов Империи, которых город исправно поставляет на «землю обетованную». Рабом в Аргайне стать не сложно: родись в семье крестьянина, имей пару серебряных монет в месяц, получи хотя бы подозрение в нарушении закона и этого будет достаточно. Преступников сдают в рабство в Аргайне не на всю жизнь, как эльфов из Белдена — те рабы уже давно, окончательно и бесповоротно, — а на несколько лет в зависимости от тяжести преступления. И «звания» они носят другие. Как правило, слово «каторжник» является вполне вместительным. О Белдене Рид говорить не хотел. Даже не упоминал, что это его родина. Как он привык говорить, дома у него нет, и ему некуда возвращаться. В Белдене не осталось никого, кто мог бы вспомнить его лицо или имя, сказать, чей он сын и при каких обстоятельствах сорвал с себя оковы. И Рид изо всех сил надеялся, что так всё и останется. Западная часть Аргайна ютила под боком разный сброд: разбойники, бывшие каторжники, воры и убийцы, проститутки. Изредка в западный Аргайн заходили те, кому по разным причинам понадобились услуги всех вышеупомянутых. Проститутки, конечно, там были не из числа самых лучших или привлекательных, но головорезов хватало. Особенно тех, кто не станет задавать лишних вопросов и возьмёт любой заказ за известную цену. Потому что локальные войны за власть и капиталы в Аргайне будут всегда и решать эти вопросы привыкли только так. Здесь и нашёл себе приют Рид. Вонючий кабак, полный пьяниц и сомнительных лиц, стал его временным убежищем и местом поиска работы. Нанимать эльфа особо никто не спешил. Рид был высок, но казался худощавым. Потрёпанный вид и желтеющие синяки не прибавляли авторитета — никто бы не подумал, что такой, как он, хоть что-то умеет. А он и не спешил. Уж чего, а времени хватало. Каждый вечер на протяжении восьми дней он спускался вниз, заказывал себе какую-то харамскую бурду и наблюдал. Рид не был никому интересен, в то время как сам наблюдал, делая вид, что бурда в кружке очень увлекательна. Иногда он наблюдал драки, крестьянские застолья, пару раз захаживали проститутки. Однажды пришлось отбиваться от толпы пьяниц, который решили, что Рид источник их проблем. Ночью он уходил, чтобы раздобыть пару монет — в основном, украсть. Жизнь вокруг шла своим чередом, а он всё выжидал случая. Спустя несколько дней, случай сам его нашёл. Этот случай вошёл в кабак в дорогом шёлковом убранстве и темно-синем плаще. У случая была седая бородка, лысина, знатный животик и старые, пожелтевшие глаза. Двигался он с трудом, будто его палубу штормило, но при этом он был не лишён уверенности. Рид со скучающим видом проводил горожанина взглядом до бара. Как ни странно, гостя не трогали, будто даже и не собирались. Хозяин кабака и странный визитёр перебросились парой фраз, а затем первый гаденько ухмыльнулся, кивнув головой в сторону Рида. Незнакомец бросил беглый взгляд и сунул хозяину деньги, хотя от предложения выпить отказался. Рид, в свою очередь, хоть и искал работу, не был готов к неожиданным поворотам судьбы. Рука незаметно скользнула под стол, нащупав короткий нож, спрятанный в голенище сапога, который он прибрал к рукам после одной из драк в кабаке. Вторая осталась на столе, болтая жестяную кружку. Пробравшись в самый угол, где сидел Рид, мужчина неловко замялся. — Потерялся? — севшим голосом спросил Рид, осматривая «случай». — Вообще-то нет. Можно? — подавив брезгливость, он указал на стул напротив. — Валяй. Мужчина сел, сложил руки на стол, а затем, осмотрев поверхность, убрал ладони и прежде, чем вернуть их обратно, подложил край плаща. Рид усмехнулся. Надо же, какие мы нежные и аккуратные. — Меня зовут Эрмод, — неловко начал тот. — Чем обязан, господин Эрмод? — Рид взглянул ему прямо в глаза, а тот поспешно отвёл взгляд. Ему, видать, было неприятно. — Видите ли, мне нужна помощь в одном деле… Рид ухмыльнулся. Все они поначалу такие скромные, а потом из таких скромняг нет-нет, а приходится выбивать долги. Наверное, этот Эрмод держит его за дурака, раз считает, что Рид не понял. — Смотря какое дело. Смотря какой именно вид услуг тебе необходим. — Радикальный. — У-у-у-у. Кто-то балуется? Ведёт себя не так, как угодно господину Эрмоду? Рид мог поклясться, что слышал, как Эрмод заскрипел зубами. Такие, как он, не терпят насмешек от таких, как Рид. И он обязательно напомнит об этом, когда настанет время. — Можно и так сказать. Работа… э-э-э… сложная, но я хорошо плачу. — Насколько хорошо? — Достойно, — Эрмод поднял ладони и показал ему несколько пальцев, — золотом. — И ты готов мне платить? Откуда ты знаешь, что я именно тот, кто тебе нужен? — Мне не нужен никто конкретный. Мне нужен тот, кого здесь не знают. Ты появился здесь когда? Неделю назад? Пришёл пешком, ни с кем не говоришь, выглядишь так, будто по тебе стадо пробежалось, сидишь тут один и давишься этой гадостью. — Ну, допустим, — согласно кивнул Рид, — Продолжай. — Есть некая группа лиц. Весьма сомнительных. Я плачу золотом за устранение их предводителя. Один человек, и всё. — И он настолько важный, что ты пришёл сюда, рискуя получить по своей особо важной шее, да ещё и готов платить такие деньги? Да ещё и за какого-то там разбойника? — скептически прищурился Рид. — Это не «какой-то там» разбойник! — Эрмод раскраснелся, как спелый помидор, запыхтел, но вскоре взял себя в руки. — Аргайн достаточно натерпелся от него. — Ты думаешь, я тупой? — Рид приподнял бровь, слегка склонившись вперёд. Харам кашлянул, тихо ругнулся. Гаденькая ухмылка скользнула по лицу Рида прежде, чем он продолжил. — Натерпелся от него ты. Тебе он неудобный. Или тому, кто прислал тебя сюда, и это более вероятно. Особо важные и нужные городу люди не таскаются по кабакам в трущобам. — Что ты себе позволяешь? — Эрмод нахмурился и покраснел ещё сильнее. — Всего лишь немного логики. Некоторое время оба молчали. Рид с безразличием смотрел в свою кружку, а Эрмод гневно сопел. Пару раз он даже порывался встать, но каждый раз возвращался на место. — И чем же «городу» не угодил этот достопочтенный гражданин? — нарушил молчание Рид. — С ним стало невозможно вести дела. Это всё, что тебе нужно знать. — Кажется, я понял, — кинул Рид. Он знал, что когда харамы, вроде Эрмода, говорят «невозможно вести дела», это означает, что кто-то ему не платит. Или платит недостаточно. В любом случае, здесь замешаны большие деньги, которые Эрмод, или тот, кто стоит за ним, не готов терять. — Только его одного? А если всех? — Тогда я заплачу столько же сверху. Только это может быть не так легко, как кажется. Рид заинтригованно улыбнулся, прикидывая, сколько он сможет жить беззаботно в случае успеха. — Что, если не получится? — Ничего, ты умрёшь. Я же говорю, ты можешь отказаться. Наконец, Рид оторвал взгляд от кружки, опёрся локтями о стол, и серьёзно спросил: — Как скоро я должен это сделать? — Что? — округлил глаза Эрмод. Рид вздохнул с досадой, поднял уставший, скучающий взгляд на собеседника: — К какому сроку он тебе нужен? — А за сколько справишься? — Несколько Лун… Месяцев, — поправился Рид. Эрмод подозрительно сощурился. — Почему так долго? — Потому что я не тупой головорез. Это раз. Два: ты сам понимаешь, о чём просишь. Я не могу просто ворваться к ним и напасть на главного. Я умру прежде, чем успею произнести своё имя, а оно у меня, к слову, не такое уж и длинное. Я должен узнать, где гнездо, и… стать своим, скажем так. И тогда я сделаю то, о чём ты просишь. — И как ты намереваешься стать там своим? — Это уже моя проблема, — хохотнул Рид. — Если я, конечно же, возьмусь. — Тебе мало денег? — Эрмод резко помрачнел, его нос нервно задёргался, а улыбка Рида от этого стала только шире. — Денег мне достаточно, но есть одно условие, — Эрмод вопросительно поднял бровь, и Рид продолжил: — Когда я скажу, ты задействуешь гвардейцев Аргайна. — Зачем? — Затем. За это я возьму меньше денег. В итоге я окажу тебе услугу, а славу за эту услугу ты возьмешь на себя. Приятно быть полезным горожанином, правда? А ты потом сделаешь вид, что мы не знакомы, но при случае, если он у тебя будет, скажешь, кто решил твои дела. Сейчас же, ты дашь мне всё, что я должен знать, и половину суммы в том числе, а потом встанешь, и будешь очень расстроен, потому что я тебе отказал. И никому не скажешь о нашем договоре. — Не многовато ли у тебя условий? С учётом, что я не имею никаких гарантий? — Было бы многовато, но я не какой-то случайный прохожий. — С твоих слов. — Не хочешь — как хочешь, — лениво отозвался Рид, откинувшись на спинку стула. — Только завтра ты наймешь какого-то харама, а послезавтра другого, а потом ещё нескольких таких же, и останешься ни с чем. А слухи — как зараза, распространяются очень быстро. Такими темпами, ты не доживешь до следующего месяца. Как тебе гарантии, а? — Я пришлю тебе деньги посыльным, вместе со всем остальным. Завтра после заката, «Три меча», — прошептал Эрмод, а затем резко вскочил, его жирный живот толкнул стол, и кружка с грохотом свалилась на пол, расплёскивая вонючее пойло по полу. Его руки схватились за воротник рубашки Рида, впечатывая его спиной в стул, который тут же натужно заскрипел. — Подавись! — выкрикнул Эрмод, едва не отвесив Риду оплеуху. — Проклятые эльфы, нигде с вас проку нет. Хозяин кабака раззявил рот, пока Эрмод метался вокруг стола, скидывая всё, что мог увидеть. Рид тем временем просто улыбался.