Последний Созидатель

На рассвете Рид вернулся к Элизе. Она ещё спала, и он не стал её будить. Снял тяжёлые сапоги, бросил плащ на скамью и стал распутывать многочисленные ремни доспеха. Через несколько минут он упал на кровать рядом с Элизой, устало вздохнув. Она даже не проснулась, когда Рид забрался под её одеяло. Сон не шёл, а потому он рассматривал синюшные переливы пятен на худой спине Элизы. Его пугали метки на её коже, и он её жалел. Как бы ему не хотелось отрицать это, Рид её жалел, но в его жалости, как и прежде, не было любви. Он просто лежал и смотрел на неё, удивляясь, почему она не выгонит его? Почему жизнь решила дать ей так мало времени? Кто виновен в её бедности и почему она должна умирать в самой нищей части города в одиночестве? Впрочем, одиночество было вопросом относительным — Рид не хотел уходить, пока Элиза сама ему не прикажет. Только вот одно дело умирать в кругу семьи, а совсем другое — на руках у наёмного убийцы, с которым тебя связывает лишь общая постель. По крайней мере, так считал Рид, но спросить у Элизы не решался. От её тела пылало жаром, кожу спины покрыла испарина. Иногда она сухо кашляла во сне, иногда хрипела, и не сказать, что Рид был равнодушен к сигналам её ослабевшего тела. Он лежал с ней, пока она не проснулась. Первым, что он увидел, была её улыбка. — Всё жду, что ты не вернёшься, а ты каждый раз приходишь, — сонно проворчала она. — Если хочешь, я перестану, — тихо ответил Рид. — Нет, — буркнула она, выглядывая из-под рыжих прядей. — Мне нравится, что ты всегда возвращаешься. То, что я жду, не имеет отношения к тому, чего я хочу. Вместо ответа Рид лишь улыбнулся, убирая с её лица растрёпанные пряди. Элиза протянула руку и коснулась его лица одними кончиками пальцев, очертив контуры шрама, а затем посмотрела ему прямо в глаза и почти шёпотом спросила: — Откуда он? Вместо ответа Рид вздохнул и убрал её пальцы от своего лица, одарив страдальческой улыбкой. — Я знаю, откуда те, что на спине и тебе не нужно говорить о них. А этот самый заметный и самый непонятный. — Тогда предлагаю обмен. Элиза лукаво улыбнулась и подняла одна бровь. — Я расскажу, а ты расскажешь о сухой. Она помрачнела, но всё же согласно кивнула. Рид приподнялся на локте, и внимательно на неё посмотрел. — Мой отец болел сухой. Умер лет десять назад, и это передаётся от родителей к детям. Я знала, что меня ждёт, когда увидела пятна на его лице. Сначала было тяжело, и я его ненавидела, а потом просто смирилась. — Давно ты болеешь? — Года два. Всё происходит постепенно. Сначала тебе постоянно холодно, и ты не обращаешь внимания на это. Кажется, что просто простуда или что-то ещё… а потом ты таешь на глазах и появляются пятна, как у моего отца. Тогда остаётся немного. — И как тебе жить с этим? — спросил Рид, придвинувшись ближе к Элизе. — Никак, — улыбнулась она. — Я просто живу, сколько могу. Я же сказала, что уже смирилась. От судьбы не уйти, и если такова моя, то я ничего уже не могу сделать. Это лечится, но у меня нет денег. — А если я дам тебе их? — Не говори глупостей, — она слегка шлёпнула Рида по щеке, но всё же обняла его. — Я серьёзно, Элиза, — он отстранил её от себя, чтобы видеть лицо. — Уже поздно, ушастик, — ласково прошептала Элиза. — У меня пятна на спине. Я знаю, что ты их видел тоже, и благодарна, что не говорил. Ну, теперь говори ты. — Умеешь соскочить с темы, — сказал Рид, накручивая на палец её волосы. Он задумался прежде, чем говорить. Отвёл взгляд в сторону, как он часто делал, когда нагло врал, и продолжил: — Это было наказание, ещё в Белдене. Я пытался сбежать, и по пути убил не того. Когда меня поймали, сначала тоже хотели убить, а потом передумали, но решили преподать урок. — Сколько раз ты пытался сбежать? — Я не помню, — уже честно ответил Рид. — Ты никогда не думал, что они найдут тебя? — Думал, но у меня есть чем их встретить. Умру или я, или они. В любом случае, это будет бой без победителей. — Ты так легко говоришь о смерти, что меня это даже пугает. — Смерть естественна, как дыхание. — А ты её боишься? — спросила Элиза. Этот вопрос прозвучал очень неловко, будто она сама боялась признаться, что ей тоже страшно умирать. — Иногда. — Тогда почему ты постоянно ввязываешься в дела, где тебя могут убить? Рид будто онемел — он не знал, как ответить на этот вопрос. Он любил и ненавидел свою жизнь, и то же самое испытывал по отношению к себе. Возможно, дело было в том, что ненависть сильнее страха, а может, Рид чувствовал себя более живым, когда ему в очередной раз удавалось обвести смерть вокруг пальца. А может, он просто с ней заигрывал, пытаясь проверить, насколько верна ему удача. Точного ответа Рид не имел. — Я тоже боюсь, — сказала Элиза. Она словно и не ждала, что Рид ответит на вопрос, и это было достойно благодарности. Казалось, она знала ответ сама. — И не хочу чувствовать боль, когда это случится. Тогда не так страшно. — Тебе не будет больно. — Откуда ты знаешь? — Просто знаю, — пожал плечами Рид. — Спасибо, — прошептала Элиза, обхватив его своими горячими, худыми руками. — Ты не оставишь меня тогда? — Только если ты попросишь, — так же тихо ответил он. Элиза подняла голову и коснулась его губ своими. Рид прижал её ближе к себе, блуждая руками по обнаженной спине, бёдрам, ягодицам, груди. Её поцелуй был жарким, страстным и почти голодным, она хватала его за плечи, будто боялась, что он сейчас отстранится. Элиза кусала его губы, разжигая в нём огонь желания. В одно движение Рид оказался сверху, и она довольно улыбнулась, когда он спустился с поцелуями к шее и ключицам. Он прижался пахом к её промежности, и она издала тихий стон, обхватив Рида ногами. Мягкие ладони скользнули на спину, лаская шрамы, и спустились ниже, к пояснице. Она хотела всё и сразу, а Рид не мог отказать. Он старался быть нежным, но получалось не всегда. Зачастую его страсть была грубой, иногда даже слишком, но быть грубым с Элизой Рид не хотел. Она гладила его, будто он был её мужем, если представления Рида об этом были хотя бы на половину правильными. Она целовала его без отвращения, потому что хотела, и Рид видел, что она не играет и не притворяется. Да, Элиза в самом деле хотела его, и её желание не было исключительно предметом плотских утех, ведь она спасла его жизнь. Элиза была единственным человеком, который хоть немного пошатнул убеждение о природе харамов. Элиза была единственной, кому Рид хоть немного верил, и кого по-настоящему жалел. Потому он не мог быть с ней слишком грубым. В то утро Элиза призналась ему, что влюбилась, а Рид не смог ничего ответить. Он не хотел врать ей, но озвучить правду тоже не мог. Потому он просто поцеловал её и сделал вид, что не услышал, хотя ему было жаль, что первое в его жизни признание в любви исходит от женщины, которой он не может ответить взаимностью.

***

Работа с Осами оказалась не пыльной, и Рид даже мог сказать, что справлялся он недурно. Да и не большой труд, когда им приходилось в основном запугивать изнеженных аристократов и отбивать товары у торговцев, которые были слишком жадные, чтобы нанять нормальную охрану. Шершень не особо верил Риду, но не задирался — Рид делал всё в срок, не терял ни людей, ни грузы, при этом обладая блестящими навыками убеждения через грубую силу. Авторитет Рида стал несколько выше, слухи среди членов банды расползались быстро, и вскоре многие даже не возмущались, когда их ставили вместе на заказ. Ещё через какое-то время появилось некое подобие удовлетворённости, но даже тогда Рид оставался за бортом. Никакие успехи не могли дать ему самого важного — уважения. Он так и остался чем-то вроде приблудившейся собаки, которая внезапно оказалась полезной. А Рид всё также оставался начеку, вынюхивая все подробности, которые мог узнать. Он пил с ними, играл в кости, но никому не верил. Некоторые задания он брал и выполнял хладнокровно, а другие вызывали в нём отвращение, и бывало, Рид даже хотел плюнуть на заказ Эрмода и свалить куда-то в дальние края. Он мог отбить груз, мог убить неугодного торговца или мелкого аристократа, но не мог пытать. Это стало камнем преткновения в ряде задач, выданных Шершнем, и после их выполнения, Рид чувствовал себя настоящим ничтожеством. Он мог припугнуть, дать пару оплеух, и даже вытерпеть допрос, но когда речь заходила о тех, кого не было в заказе, он опускал руки. Рид не был образцом рыцарского достоинства, но бить женщин и мучить детей не мог. Возможно, это говорило о его слабости, а возможно о том, что он ещё не потерял то, что делало его живым. Его «коллеги» по банде частенько творили беспредел, и Риду было даже стыдно, что он один из них, пусть и временно. Он не хотел ни видеть, ни слышать, как насилуют женщин и как плачут их разбалованные достатком дети. Он хотел сделать свою работу и уйти домой. К Элизе. Рассказать ей, что он делал и сколько заработал, но в такие дни возвращаться к ней не хотелось. Рид не хотел касаться её и смотреть ей в глаза — боялся, что она увидит, в каких делах он участвовал, хотя и понимал, что это невозможно. Да, Рид был убийцей, но он не испытывал ни удовольствия, ни радости от бессмысленного насилия. Его личность родилась в насилии, и он не желал быть его источником. Если человеку суждено умереть, то Рид убьёт его, и на этом его участие окончится. Он не жалел харамов и их семьи, но считал, что если станет делать всё то, что делали Осы с женщинами и детьми тех, кто оказался в списке Шершня, то чем он лучше самих харамов? Работа с Осами стала бременем, и Рид ждал, пока выпадёт случай выполнить заказ Эрмода и, наконец, избавиться от необходимости видеть и участвовать в том, что заставляло его презирать себя больше, чем он того заслуживал. Элиза ему не мешала, и не лезла с расспросами, когда он возвращался. Иногда она даже помогала, доставляя короткие записки Эрмоду. Сам Рид не мог передавать послания — это могло привлечь лишнее внимание, а Элиза вполне справлялась с задачей. Рид думал, что она не читала записки, а даже если и читала, то молчала о них. За всё время, проведённое рядом с Осами, Рид сдал Эрмоду почти всё — кодовые слова, схроны, планы действий, будущие заказы, места, куда переезжает Улей и количество человек в банде. Оставалось только выждать подходящего случая и выполнить заказ. И Рид делал всё, чтобы сдержать слово и остаться в стороне. Кто-то из Ос мог выжить, и в лишних врагах он не нуждался. Рид ждал случая, и ожидание подходило к концу. Шершень собрал их всех рано утром, рассказал о новом деле, и Рид понял — это тот самый случай. Дальняя дорога и большие риски требовали немалое количество людей, что означало лишь две вещи. Во-первых, Улей не сменит место, пока группа не вернётся. Во-вторых, путешествие оставит лагерь без части воинов, так как в путь отправлялось около дюжины. И Рид уже знал, как использовать эти два факта в своих целях. Выход был запланирован на ночное время, потому у всех задействованных было время, чтобы отдохнуть и подготовиться. Рид же, под видом необходимости посетить оружейную лавку отправился в восточный город, чтобы предупредить Эрмода. План был прост, как старый медяк — Рид хотел оповестить Эрмода о точке отправки, и попросить отряд гвардии, который бы сопроводил их достаточно далеко, чтобы получить возможность выгодно атаковать. Саботаж путешествия был нацелен на сокращение количества членов банды ещё до основного штурма лагеря. Когда гвардейцы нападут на группу на приличном расстоянии от Аргайна и убьют хотя бы половину, Шершень будет вынужден отправить подкрепление, так как заказ на западе Браденмейна сулил огромные деньги, упустить которые Шершень никак не мог. Тогда защита лагеря ослабится вдвое, что даст гвардии возможность атаковать с минимальными потерями. Шершня убьют или возьмут в плен, а Рид будет вне подозрений, так как в момент нападения он будет слишком далеко, чтобы координировать штурм Улья и вызвать хоть какие-то вопросы о собственной причастности к падению Ос. Передать послание Рид предпочёл лично, не желая тревожить Элизу — в последнее время ей становилось хуже. Он написал короткую записку и отправился в восточный город, заведомо зная, что в это время Эрмод покидает Зал Совета. Некоторое время Рид просто скитался по рынку, рассматривая кинжалы и ножи, но не купил ни одного, так как ни один не вверг его в холодный экстаз. Наконец, он остановился у лавки со странным типом, который продавал мутные порошки и зелья в склянках и, казалось, вообще плевал на то, интересен ли его товар в принципе. — Что предложишь? — спросил Рид, осматривая склянки. — Ты из гвардии? — равнодушно спросил тот. — А что, очень похож на рыцаря чистой души? — парировал Рид, показывая свежую татуировку с осой на шее. Рисунок хорошо прятался под воротником плаща, потому Рид мог не бояться, что увидит кто-то лишний. — А, — махнул рукой торговец, бросив беглый взгляд на осу на шее Рида, будто даже не удивился. — Официально я просто торгую гоферным ядом, травлю клопов и вшей. Для своих есть кое-что интересное. Яды, взрывчатка, дурман. Есть для оружия, для еды, для мучений и вообще. Смотря что тебе интересно. Он лениво показывал на флаконы и мешочки, но без особого энтузиазма. — А если обыщут? — А если я хорошо приплачу? Рид согласно кивнул, разведя руками. — Нужен яд. Чтобы быстро и не больно. Торговец вздохнул и полез под прилавок, а затем поставил перед Ридом небольшой флакончик с полупрозрачной жидкостью бледного оттенка. — Это Белая Скорбь, — сказал он, — достаточно две капли, чтобы человек уснул и не проснулся. Экстракт белоглазки и корня чернильницы. Человек чувствует слабость и сонливость, а когда засыпает, медленно останавливается дыхание и кровоток. Эта красотка не оставит ни одного следа, не пахнет и не имеет вкуса. — Сколько? — коротко спросил Рид. — За золотой отдам. — А для оружия что? — А ты любитель, — хохотнул торговец. Рид криво улыбнулся в ответ и развёл руками. — Есть Чародей. Я готовлю его из эфирных масел кариды, пустолиста и цвета спорины синей. Чародей заставит жертву блевать кровью, пока не выйдет вся. Есть ещё Милость Алайры, быстро и больно, можно для оружия, можно в еду, или заставить вдохнуть или как тебе ещё захочется. Вдыхать вообще не советую, мешай с маслом или растворяй в воде, а то как сам вдохнешь порошок, так сразу к своей эльфийской маме поедешь. Дрожь, удушье, лихорадка и кровь из всех дырок — вот такая милость. — Я беру всё, — сказал Рид. Пока торговец складывал яды в один мешок, Рид заметил, как Эрмод вышел из Зала и остановился, весьма горячо обсуждая что-то с другим харамом. Они выглядели злыми, даже яростными в своём споре, но Рид был этому даже рад. Это позволяло ему отлично вписаться в картину. Рид быстро расплатился с торговцем ядами, сжал в кулаке записку для Эрмода, и направился в его сторону, делая вид, что в его сумке мало места для флаконов. Он буквально налетел на Эрмода, выбивая с его рук свитки и письма. — Ты вообще глаза пропил, остроухий? — взревел Эрмод, пока Рид поспешно собирал его бумаги. Второй харам закатил глаза и отвернулся, делая вид, что Рид — некое подобие бродячей собаки, которая оставит тебя в покое, если ты не станешь уделять ей слишком много внимания. Рид собрал все свитки и письма, и передал их Эрмоду. Тот перехватил стопку двумя ладонями и Рид передал ему поледний лист вместе со своей запиской так, чтобы показалось, что она — часть бумаг Эрмода. — А теперь пошёл отсюда, урод, — рыкнул Эрмод, замахиваясь. Рид лишь скорчил злобную мину и развернулся, изо всех сил изображая недовольство. — Ишь, бредут к нормальным людям, покоя не дают! Ещё увижу, позову стражу! Эрмод ещё какое-то время рассыпался в проклятиях и гневных оскорблениях, но Рид уже не слушал его. Важно было лишь то, что Эрмод увидел и получил его послание. К вечеру Рид зашёл к Элизе. Она была плоха. Болезнь подкосила её слишком быстро. Рид не докучал ей расспросами и просьбами, но полноценно помогать тоже не мог, а она вроде и не нуждалась, отказываясь пить и есть. Тёмные пятна покрыли её шею и спустились на грудь, она почти полностью высохла — скулы слишком выпирали, щёки ввалились, а глаза блестели как два огонька, но блеск их был нездоровый. Кожа Элизы приобрела синеватый оттенок и была так тонка, что Рид боялся порвать её одним прикосновением. Элиза была в постели, когда он вошёл. Она не звала его, а лишь слегка приподнялась на подушках, в окружении пары одеял — озноб крепчал, и Рид всё никак не мог её согреть. Ему было жаль наблюдать Элизу в таком состоянии, но он обещал, что будет рядом. Даже дурак бы понял, что она умирает, а Рид дураком не был. Он прекрасно понимал, что уходя на запад с заданием, он видит Элизу в последний раз. Когда он вернётся, её уже не будет, но умирая, она будет страдать и не только от одиночества. — Привет, — тихо поздоровался Рид, подойдя к её постели. Элиза слабо улыбнулась и протянула худую руку, Рид сжал её пальцы. — Как ты? — спросил он, почти не глядя на её лицо. — Мне холодно, — шёпотом ответила Элиза. Рид не сказал ничего, только вздохнул, понимая, что времени мало, а он ей обещал. — Ты хочешь пить? — Хочу, — Элиза кивнула, а затем неловко скривилась. — Ты принесёшь? — Конечно, — Рид поцеловал её горячий лоб и ушёл на кухню. Сначала он набрал воды, а затем потянулся к сумке. Достал Белую Скорбь, и на мгновение задержал взгляд на флаконе. Всего несколько капель отделяло Элизу от безболезненного покоя. Ему было тяжело решиться опустить руку над её стаканом, но он понимал, что если не сделает этого, Элиза будет страдать. А он не успеет вернуться, чтобы попрощаться. Руки дрожали, когда Рид открывал флакон с ядом. Он едва не уронил сосуд, когда яд капнул в воду. Бледная капля, похожая на воду с молоком, упала в стакан и растворилась, будто её там вовсе не было. Затем вторая, и ещё одна после. Он качнул стакан, давая яду смешаться с водой, и вдруг замер. Его охватила дрожь и осознание поступка, который он вот-вот совершит, разрывало на части. Элиза не была его заказом, но и любовью тоже, так почему тяжело убить её? Рид поставил стакан на стол, и присел, обхватив голову руками. Он думал, и чем больше думал, тем сильнее была мысль — у него нет другого выхода. Набожный человек оставил бы Элизу умирать в муках, которые ей сулит сухая, а Рид? Что сделал бы Рид? Он не верил в харамских богов, но знал, что Мать простит его, хотя это убийство ничего не изменило бы, даже если бы он делал это за деньги — он уже убийца и уже заслужил Её гнев. Превозмогая дрожь во всём теле, Рид поднялся, протянул руку к стакану, и лишь спустя пару мгновений сжал его пальцами. Элиза ждала, и Рид уже совсем скоро должен уйти. Он вернулся к ней, сел рядом. — Ты в порядке? — спросила Элиза, приподнимаясь на локтях. Рид только кивнул, но ничего не сказал. Он боялся, что, заговорив с ней в последний раз, не сможет сделать то, что задумал. Всё так же молча, Рид поднёс стакан к губам Элизы, и наблюдал, как она с трудом глотает, каждый раз морщась. Глядя на неё тогда, Рид убедился, что принял верное решение, пусть и жестокое. С каждым днём ей будет всё хуже, и скоро она не сможет ни пить воду, ни есть, даже когда захочет. Так зачем же позволять ей так страдать? — Спасибо, — пробормотала она, опустошив стакан полностью. Уже всё сделано. Если торговец не врал, Элизе будет не больно. А если врал, то Рид убьёт его. Тем временем, Элиза откинулась на подушки и тихо сказала: — Я снова спать хочу. Ты останешься, пока я не усну? — Да, — Рид снял сапоги, плащ и стянул с себя верхнюю часть доспеха. Он прилёг рядом с ней, поверх одеяла и обнял её одной рукой, наблюдая за тем, как дрожат её ресницы. — Мне больше не больно, — с улыбкой сказала она. — Правда? — голос Рида сел, и каждый звук этого слова был тяжёл, как камни, один за одним падающие на его совесть и душу. — Да, — она вздохнула и посмотрела на него. — Я посплю, и мне станет легче, я точно знаю. А потом и ты вернёшься обратно. — Я ухожу далеко. Не знаю, когда вернусь. Может, через неделю или больше. — Тогда я буду ждать тебя, — сказала Элиза, поглаживая его лицо кончиками пальцев. Рид не смог больше смотреть на неё, и отвёл взгляд. — Тебе неприятно смотреть на меня? — в её голосе скользнула грусть. — Нет, Элиза, нет… я, — Рид сбился, и посмотрел ей в глаза. Он не мог сказать, почему ему сложно смотреть на неё, но это только ухудшало положение. И потому он врал. — Я боюсь за тебя. — Почему? Я попрошу Алайру, чтобы она сохранила мне жизнь до твоего возращения. — Если она тебя услышит. — Ты же слышишь меня, — с этими словами она прикрыла глаза, её рука ослабла и упала на его шею. Рид испугался, что она уже уснула, но Элиза всё ещё была в сознании. Он взял её руку в свою и молча наблюдал за её дыханием. Элиза, не открывая глаза, прошептала: — Я люблю тебя, Рид. Рид напрягся. Было уже и так понятно, что как только Элиза уснёт, её жизнь оборвётся, а до того она беспокойна. Рид отравил её, чтобы уберечь от боли, но его искренность мучила бы её не меньше. Он ведь и так врал ей, что изменится от последней лжи? Сказать правду Рид не мог, и уже настолько запутался в собственном вранье, что даже не знал, как теперь выбраться из этой паутины. А эта, его последняя ложь ей, таковой и останется, потому что Элиза умрёт, и никто больше не услышит его слов. Никто не увидит в них фальшь, этот последний обман умрёт вместе с ней. — И я тебя, — Рид прижался губами к её уху и сказал это. На лице Элизы расцвел румянец. Болезненный, нездоровый, но всё же румянец. Больше они не говорили. Рид держал её руку и ждал. Совсем скоро Элиза уснула, а затем её дыхание выровнялось, исчезли хрипы и свист. Её грудь вздымалась легко, а лицо сохранило печать покоя. Веки Элизы больше не дрожали, губы были слегка приоткрыты, а рука перестала сжимать ладонь Рида в ответ. Через какое-то время дыхание замедлилось, она вдыхала всё реже и реже, пока не прекратила дышать вообще. Рид разжал ладонь и приложил два пальца к её шее. Сердце Элизы остановилось, и пусть она была ещё тёплая, Мать уже забрала её. Рид в последний раз окинул её взглядом, а затем встал. Он одевался, будто во сне. Ему казалось, что Элиза смотрит на него и видит даже сквозь закрытые, мёртвые веки. Застёгивая ремни на груди, он отвернулся, не желая видеть её тело. Забрав ремень с клинками, Рид всё же посмотрел на неё. Элиза была спокойна и, казалось, правда спала. Так бы мог подумать кто-то другой, но не Рид. Он знал, что она мертва, и сон её отныне вечен. Элиза больше не страдает, так почему он так неспокоен? Почему его не утешает мысль о её покое? Рид не мог ответить даже себе на эти вопросы. У него не было времени хоронить Элизу, а прощаться он не желал. Если не прощаться, то нет чувства, что всё кончено — это Рид знал ещё с тех пор, как умерла его мать. Он взглянул на её бледное, худое лицо, которого уже коснулась рука смерти, и ушёл. Ему хотелось верить, что он оставил её спящей, и утром она проснётся, чтобы ждать его. Тем не менее, он точно знал, что его уже не ждут и возвращаться некуда. Заказ на Шершня выходил на финишную прямую и Рид со стыдом осознал, что смерть Элизы принесла ему не только чувство вины, но и заметное облегчение — не нужно больше врать, не нужно думать, как она справляется одна, возвращаться и со стыдом избегать её взгляда, и уж точно не нужно бояться, что она умрёт в муках до того, как он закончит работу.

***

Ночью Рид добрался до лагеря. Прогулка во мраке и прохладный воздух освежили его разум, и он уже почти не грыз себя за смерть Элизы. Он понимал, что это была необходимость, это был тот самый выбор меньшего из зол, и Рид сделал этот выбор. Шершень позвал его к себе сразу же, как Рид вошёл в лагерь. Там уже ждало несколько харамов, с некоторыми Рид уже работал. Был Терон, Седой, Мартин, а имена других не были достойны того, чтобы вспомнить. Шершень сел на своё место и заговорил о деле. Когда он закончил, Рид засомневался, что слух всё ещё верно ему служит. — Стой, Церковь? — Да, заказ выдаёт Церковь, потому платят так много. — Ты что, в лесу родился? — спросил Мартин. — Они же ведут охоту на магов-отщепенцев уже лет пятьдесят. Ты уверен, Шершень, что этот неуч годится для работы? — Не горячись, — буркнул Седой. — Сам же такой муж учёный, что едва буквы различаешь. — С каких пор ты ушастых защищаешь? — возмутился Мартин. — Мне с ним в путь идти. Я не хочу, чтобы он вспорол меня, как только я отвернусь. Да и мы сами не графья тут собрались. — Мне абсолютно плевать, чё вы между собой делать будете, — прорычал Шершень, — а дело сделать вы обязаны. Узнаю, что кто-то мешал, вспорю и на кишках повершу. Понял, Мартин? Мартин потупился и не смел подымать глаза на Шершня. — Понял, я спрашиваю? — Мартин кивнул. — Если ушастый из-за тебя подрежет кого, оба в расход пойдёте, воронам на корм. Ты понял, выродок? — Это было уже Риду. Рид кивнул, но кулаки сжались так, что скрипнула кожа перчаток. Седой ухмыльнулся и почти по-дружески похлопал его по плечу. Седой, в принципе, не вызывал у Рида особого отвращения, но и симпатии тоже. Он был из разряда тех непонятных людей, о которых не скажешь ничего плохого, но и хорошего тоже. Седой ходил с Ридом на его первый заказ, и он, в отличие от многих из Ос, делал конкретно то, что от него просили. Седой не воровал, не насиловал, а просто выполнял заказ, чем сыскал некое подобие уважения со стороны Рида. Он не стал бы водить с Седым дружбу, но и не хотел отрезать ему уши, что уже было неплохим достижением. Шершень показал себя как способный лидер, но вопиюще беспринципный человек, когда вопрос выходил за рамки оплаты. Его не волновало, чем занимаются Осы, если это не нарушает правила банды. Шершень уважал и слушал лишь немногих приближённых к нему харамов, остальные же были на одинаково низком уровне. Он всегда мог прирезать кого-то за нарушение правил, и не жалеть об этом, потому что желающих присоединиться всегда было много. И Шершень выбирал. Впрочем, среди Ос оставался десяток-другой разбойников, которые были в Осах с самого начала, но лишь трое удосужились зваться друзьями Шершню. Риду, впрочем, не нужно было дружить с Шершнем, чтобы убить его. Он даже испытывал некий трепет и предвкушение, когда думал о том, что глава Ос скоро умрёт, и дело с каждым заданием становилось всё более личным. Шершень часто делил своих людей на достойных и не достойных, и Рид принадлежал к числу вторых, но был полезен. Он делал работу, и делал её хорошо, не задавая вопросов, а потому уровень презрения к нему держался на стабильном уровне. Задание, собственно, заключалось в охоте. Буквально. Сафари на магов заказала Церковь, и платила прилично, потому Шершень взялся, не раздумывая. Ему вообще, в целом, было плевать, кто цель, лишь бы деньги исправно плыли в карман. Дело казалось плевым многим из группы, но Рид опасался, что придётся не так уж легко, как хотелось бы. Во-первых, он должен был думать о своём основном заказе — уничтожении Ос. Во-вторых, Осы и примерно не понимают, что означает иметь дело с магом, пусть и неопытным. Потому Рид рассматривал возможность гибели половины группы ещё до того, как магов схватят. Да мало схватить, нужно ещё доставить обратно, чтобы сдать их Церкви и Совету, и при этом остаться в живых. Некоторые кичились и били себя пяткой в грудь, обещая «волшебное» веселье, но Риду было не весело. Кураж и самоуверенность всегда были плохими спутниками, потому Рид решил, что к такому делу нужно готовиться. Путь на запад Браденмейна занимал время, и не факт, что это будет лёгкая прогулка и не только из-за того, что Эрмод уже готовил засаду на Ос. Уличные бандиты и шайки всегда караулили караваны, и всегда были готовы убить за лишний медяк. Тем более, что запад не был так дружелюбен, когда Рид был там в последний раз. На сборы Шершень дал два часа, и Рид решил собрать всё, что у него есть. Он понимал, что ни один колдун не даст подобраться к себе вплотную, тем самым лишая возможности использовать кинжалы. Рид забрал свой лук и купил у оружейника больше стрел. Одних стрел могло быть мало — от промаха не застрахован никто, потому Рид уселся возле огня и стал натирать наконечники стрел ядом — даже если он промажет и заденет только слегка, это уже будет не важно. Он не слышал о том, чтобы маги были устойчивы к ядам. — Готовишься? — чужая рука хлопнула Рида по плечу, и он едва заметно дёрнулся, ругая себя за то, что не услышал шагов за спиной. — Тебе бы тоже стоило. Седой заржал и сел рядом. — Я уже. Хитро ты это, — он ткнул на тряпку, смоченную ядом у Рида в руках. — Я что-то даже и не подумал про яд. — Неизвестно, кого встретим по пути, — Рид пожал плечами. — Ты по делу или так, языком трепать? — А тебя напрягает? — Не люблю трусить воздух зря. — Тогда слушай, — Седой подсел ближе. — Мартин это… копает под тебя. — А есть повод? — понизив голос, спросил Рид. — Повод можно найти всегда. Просто имей в виду, что он глаз с тебя не спускает и будь готов, что сучёнок попробует тебя подрезать по пути. — Может, ты ещё и знаешь, в чем причина? — Ты эльф. Рид вздохнул. Мартин был едва ли не самым первым в списке тех, кто ненавидел Рида. Это было ясно не сразу, но со временем скрывать претензии к роду и племени стало сложнее. Последняя их стычка закончилась дракой, которую Мартин проиграл и теперь, видимо, не терпелось взять реванш. И хотя Мартин был не единственным из Ос, с кем Риду пришлось драться, он был самым злопамятным. Может даже самым обидчивым. Проиграть эльфу — та ещё неудача. Далеко не все Осы жаловали эльфов, многие из рассказов старших помнили войну, таили злобу. Всё было не так плохо, как в Дальгарде, но и не так хорошо, как было за океаном. И иногда многолетняя злоба, впитанная с детства, выливалась в локальные стычки и совсем было не важно, с чего они начинались — с места, которое ты занял за общим столом, или со случайно брошенного взгляда, который кто-то мог неправильно понять. Шершень знал об этом, но ничего не делал, чтобы остановить нападки на Рида. То ли плевать хотел, то ли было интересно посмотреть, что будет дальше. — И что с того? — буркнул он. — Тут все каторжники, воры и убийцы. Я не слишком выбиваюсь. Тем более, он сам сказал Шершню обо мне. — Ну-с, это ни о чём не говорит. Шершень сказал, что пока всё под контролем, — Седой почесал бороду, и задумался. — Но ты это, всё равно не зарывайся, он и правда может прирезать тебя по пути и сказать, что то было случайно. И все поверят, никто не станет тебя защищать. — Потому что я эльф, да? — Угу, — кивнул Седой. — Им плевать, насколько обоснованы дела Мартина. Для них это развлекуха. Такое уже было, сам же помнишь. Он будет смотреть на тебя во все глаза и искать даже самый мелкий повод тебя завалить. Он не забыл тот раз. — Тебе какое дело, старик? — спросил Рид, когда Седой поднялся. Седой пожал плечами, поднялся и, закурив, двинулся к толпе харамов, сидевших чуть поодаль. Рид смотрел ему в спину и думал — с чего бы старому упырю в самом деле было дело до него, беглого белденского раба? Как бы он ни ломал голову, а ответа не находил. Конечно, нельзя воспринимать всерьёз каждое слово Седого, но в тот момент он был убедителен. Бросив попытки познать истинные причины альтруизма Седого, Рид вернулся к стрелам.

***

Когда группа вышла из Браденмейна, Рид получил знак от Эрмода, что «сопровождение» взяло след. Где-то вдали трижды прокричала сова, но никто не обратил внимания — совы были привычным делом. Гвардейцы Аргайна должны были два дня следовать за Ридом и атаковать утром третьего дня. Первый день пути дался относительно легко. Рид не вникал в разговоры, и сам ни с кем не говорил, впрочем, с ним тоже никто не говорил, за исключением Седого. Он подкуривал вонючий табак, садился рядом, и рассказывал разную чушь, хотя среди этой чуши иногда мелькали интересные истории. Мартин периодически поглядывал на Рида, как на врага народа, но ничего больше не делал, видя Седого рядом. Со временем Рид понял, что Седой подходил специально. На второй день Рид был беспокоен, он ждал хоть каких-то знаков от гвардейцев, которые дали бы ему понять, что они всё ещё рядом, но не находил ни единого. К вечеру они должны были быть уже близко, но Рид не видел доказательств их присутствия. Он уже начал бояться, что Осы узнали о двойной игре Рида, и гвардейцы просто не дошли. Если так, то Рид даже половину пути не осилит, его зарежут, как только будет шанс. Даже истории Седого уже его не развлекали, он слушал вполуха и начинал подозревать, что его навязчивый собеседник специально заговаривает ему зубы. Вечер выдался тяжёлый, усталость давала о себе знать, но спать Рид не мог. Он сидел у огня, всматриваясь в языки пламени и слушал. Природа была красноречива, но не её Рид надеялся услышать. Седой подошёл к огню и сел рядом. Некоторое время он молчал, а потом достал табак, прикурил и выдал: — Уже дрыхнут все. — А ты что, не устал? — А ты? — Не спится, — буркнул Рид, рассматривая лезвие клинка, который он полировал до этого. — Расскажешь что-то? — Может быть, — Седой хохотнул, но его улыбка спряталась в клубах дыма, вырвавшегося из его рта и носа. Этот табак был не такой вонючий. — Надеюсь, ты понял, что я таскаюсь за тобой не потому, что мне твоя компания очень приятна и я хочу, чтобы у тебя уши завяли? Рид не ответил, просто молча кивнул, а потом добавил: — Я видел. — Он ждёт, пока ты будешь один. — А у тебя душа добрая, да? — Если она есть, — он снова засмеялся, а затем затянулся. Дым плясал в воздухе, извиваясь, словно экзотическая танцовщица. Ветра не было, и клубы так и оставались висеть вокруг, окуривая Рида грубым запахом табака. — Я слишком стар для таких разборок, вот и всё. — Да ты что? — ехидно выпалил Рид. Паясничать он не собирался, но слова сами сорвались с губ. — Ага. Или за этим есть история, но тебе я её не расскажу. Я уверен, у тебя самого полно историй. — У меня на лице написано? — Рида уже достала эта фраза от всех, кто его видит, потому он пошёл на опережение. — Нет, — покачал головой Седой. — Я видел, как ты дерёшься. В Браденмейне такого нет, и порошки дурмана не используют, просто потому что во всем Эмероне не растет ничего… дурманного. Яды, лекарства — да, но не дурманы. — Я сам его сделал, — признался Рид. — Да ты что? — Седой с любопытством уставился на него, даже склонился вперёд, выдыхая ему в лицо поток дыма. — Как? — Как умел. — А рецепт где взял? Не ври что у торговцев, было бы оно так, уже через день дурман можно было бы найти у половины Аргайна. — За океаном узнал. Седой хмыкнул: — За океаном, говоришь? — он прищурился, будто даже не поверил. — И что там, за тем вашим океаном? — Всё так же, как и здесь. Только эльфов нет, а ха… люди такие же. Только кожа у них другая, будто синюшная, а глаза такие… — Рид клацнул пальцами подбирая слово, — одинаковые, очень светлые. У всех, представляешь? Найти кого-то с тёмными глазами — большая удача. Они едят много сладостей, носят такие стёкла на носу, чтобы солнце не слепило. У них слабые глаза, свет им вредит. — Хрена-се! А еще что? Бабы какие? — Разные, — улыбнулся Рид. — У них волосы у всех такие длинные, часто совсем белые или рыжие. Все крупные, сильные. Красивые. Он вздохнул, отгоняя вдруг нахлынувшие воспоминания. В голове всплыл образ женщины, которой он служил до того, как попал на «Кассандру». Рид очень долго не думал о ней, память ныла где-то глубоко в душе, как старый шрам, но больше не причиняла боли. Её звали Мориока. Она была молода, прекрасна и заносчива. Отец Мориоки нанял Рида для охраны дома, а после отдал в распоряжение дочери. Мориока стала его первой любовью, благодаря которой Рид сделал два очень важных вывода о любви. Вывод первый — красивые женщины не влюбляются в наёмников, даже таких экзотичных, как Рид. Вывод второй — любить таких, как Мориока, больно. Она умела крутить мужчинами и получала от этого удовольствие. Крутила и Ридом, а он, молодой и почти безумный от любви, позволял ей. Все её выходки казались детскими шалостями, хотя порой она заходила слишком далеко. Она была похожа на саму Мать — близка, но в то же время недосягаема, почти нереальна. И когда Риду удавалось приблизиться к этому беловолосому божеству, он был готов простить ей все. Даже если бы по её вине начался Бунт Стихий, он бы все равно её простил. Она то подпускала к себе, то делала вид, будто они вовсе не знакомы, будто это не она сводила его с ума своим шёпотом ночью в темных углах дома своего отца. Власть Мориоки была столь велика, что однажды он согласился на то, чего бы никогда не сделал, не будь он влюблен. Мориока желала остаться единственной хозяйкой Утёса Покорной Бури и убила своего отца руками Рида, а потом объявила награду за его голову. Капитан «Кассандры» вытащил его из Вартиса и за эту услугу взял годы жизни вместо денег. — Э! Слыш, не? — Седой толкнул Рида в плечо, вырывая из мыслей. — Ты чего это? — Задумался, — он недовольно сморщился, отвернулся. Седой помолчал, достал новую порцию табака, снова закурил, и только тогда опять уставился на Рида, который едва сдержался, чтобы не закатить глаза. — Так ты там типа диковинной зверушки был? — Я не был рабом, но рабство там тоже есть. — А с чего бы ему не быть, — злостно запыхтел Седой. — Это выгодно. — Но не для всех. — Хэ, да. Так почему они не ездят сюда? — Потому что не хотят, — пожал плечами Рид. — Во-первых, здесь нечего покупать, кроме рабов. Даже если бы и было, то дорога туда и обратно занимает слишком много времени, и это не выгодно. Во-вторых, воды бурные, не все пройдут, даже зная пути. Третье, там и своих работорговцев хватает. — И как тебя вообще туда занесло тогда? Коль всё так сложно-то. — Я был пиратом, — соврал Рид. Он врал о своей жизни так часто, что порой удивлялся, как сам не забыл правду прошлого. — Я родился в Антари, моя мать была эльфийкой, бежала из Белдена. Понятно, что не лучшая участь, да? После её смерти я устроился на корабль. Иногда капитан плавал за океан и сам этот факт уже был большой удачей. Но капитаном я не был и путей не знал. Капитан и корабль, на котором я служил, попали в шторм на пути в Эмерон, капитан погиб, и команда разбрелась кто куда. Рид не мог объяснить, зачем он врёт всем подряд. Его не волновали никакие возможные последствия его лицемерия, даже если придётся встретиться с ними лицом к лицу. Шершню и Седому он рассказал абсолютно две разные истории о своей жизни, и это было совершенно не важно, ведь оба всё равно умрут. Шершень так точно, а Седой — как повезёт. Понимание того, к чему приведёт ложь, Рида не пугало, он врал так умело и изящно, что любой актёр театра позавидует его умению менять маски и переобуваться буквально по щелчку пальца. Ложь для него была также естественна, как смерть. Смерть неизбежна, стало быть, ложь была таковой тоже. — Так и лицо тебе разукрасили там же? — Почти, — кинул Рид. — Дуэль. Я спутался с женой одного богача в Сайсене, а он воевал за Тейдена. Когда узнал, что я побывал в святая святых его жены, вызвал меня на дуэль. Седой заржал, а затем резко закашлялся, выпуская остатки дыма. Когда кашель отпустил, он снова засмеялся, прячась среди изгибов сизых клубов, поднимавшихся от горящего табака. — И что потом? — отсмеявшись, спросил Седой. — Ничего, — улыбнулся Рид. — Я уехал обратно в Антари, а она осталась без мужа, и без чести. А потом ушёл в море. — А вернулся зачем? Будто тут есть что ловить. — Там тоже нечего, — Рид пожал плечами. — Для таких, как мы. Там всё больше похоже на одну большую Империю и если ты не родился богатым, то никогда им и не будешь. Седой не ответил, лишь покачал головой. Некоторое время они ещё сидели, Седой рассказывал о каторге, а Рид врал, даже не стараясь запомнить свою же легенду. Когда первые лучи солнца прорезались на горизонте, Седой встал. — Пойду я, — буркнул он, вытряхивая пепел в догорающий костёр. — Ещё есть время, посплю. Рид кивнул, оставаясь один на один со своими тревогами. Мысли копошились в голове, как трупные черви, и от этого не становилось спокойнее. Каждая новая мысль была мрачнее другой, и остановить этот поток было уже невозможно. Гвардейцы не подавали никаких знаков, как и прежде. Он уже собрался уходить, как рядом с ним в землю встряла стрела. Рид звучно выругался, едва не свалившись на спину. — Седой! — крикнул он. — Поднимай всех! Засада! Рид не привык кричать так громко, на последнем слове его голос сорвался, но Седой услышал. Всё происходило, как во сне. Растерянные Осы высыпались из палаток, на ходу собирая оружие, но не понимали, откуда идёт атака. Град стрел посыпался на временный лагерь Ос, и Рид чудом избежал смерти, лавируя между бегущими харамами. Мартин вывалился из палатки в последнюю очередь и дал команду Осам. Крики боли, ругань и команды Мартина — всё слилось в один поток, образуя бурную, оглушительную какофонию. Рид поспешил найти свой лук, но не был уверен, что он ему пригодится. Пока он рылся в вещах, арсенал шума вокруг пополнился, к нему прибавился лязг мечей и, выбегая из палатки, Рид заметил флаг гвардии. Гаденькая улыбка скользнула по его лицу, и он прошмыгнул между палаток, прячась. На ходу достал кинжалы, и присел, выглядывая. Драка была не особо бурная, ведь убить должны не всех, а только часть. В тот момент, когда Рид присел за палаткой Седого, на него выскочил гвардеец. Видимо, Эрмод не изволил оценить жизнь Рида хоть немного выше, чем жизни других Ос. Он не был исключением для гвардии, и это вызвало всплеск гнева. Он глухо рыкнул, отступая, на ходу бросив лук и колчан. Гвардеец шёл следом, обнажив короткий меч, его блестящий, серо-синий доспех бросал блики, отражая лучи восходящего солнца, и Рид невольно представил, как будет мерцать в этих же лучах его кровь. Взмах меча заставил Рида отскочить и дал фору в расстоянии. Гвардеец наступал, а Рид вёл его за собой — туда, где ему не будут мешать лучники, прячущиеся в кустах. И хотя Рид не питал надежд, что люди Эрмода не взяли в оцепление лагерь по всему периметру, он мог понять, с какой стороны риск пасть от стрелы будет ниже. Он выбежал из лабиринта палаток прямо к полю — во-первых, на открытой местности лучникам сложнее оставаться незамеченными, во-вторых, слева его прикрывала стена палаток. Даже если бы что-то и долетело, то только по воле случая. Остановившись, он расправил плечи, и нагло ухмыльнулся, глядя в глухое забрало шлема напротив. Тот взмахнул мечом и приготовился нападать. Рид же рассматривал его доспехи, прикидывая, какое место будет наиболее уязвимым. Логичнее всего было бы бить туда, где доспех не монолитный — в сочленения плеч, ног, и по бокам. Ещё открытой была шея, но до неё предстояло добраться. Гвардеец сделал выпад, но Рид успел отвести меч в сторону, взмахом клинка. Его доспехи были легче, делали его более гибким и быстрым. Он будто танцевал, отбивая удары и уходя из точки поражения. Это было похоже на игру, вводящую Рида в экстаз азарта, и он даже не особо думал о том, что ему нужно убить гвардейца, а не заигрывать с удачей. А затем резко перегорел. Ему показался весь этот спектакль таким неуместным и странным, что стало тошно. Рид перехватил клинки удобнее, лаская пальцами ребристость рукоятий, и побежал на гвардейца сам, на ходу отталкиваясь от бревна, на котором накануне вечером сидели Осы. Метя в шею, он понимал, что сразу может лишь ранить, но даже с виду обычная рана, если она на шее, может оказаться смертельной. Рид прицелился, и промахнулся. Удар сбил его с ног, и гвардеец уже занёс над ним меч, прежде пинком выбив из его лёгких воздух. Меч просвистел над головой, но его встретила только трава — Рид успел откатиться и встать на одно колено, а затем замахнулся, и всадил клинок гвардейцу прямо в шею. Лезвие застряло между двумя позвонками, и Рид не смог его вытащить. В порыве ярости занёс левую руку, чтобы ударить с другой стороны. В этом уже не было необходимости, но злоба, захлестнувшая его, не оставляла места для здравого рассудка. Рид буквально вырвал глотку гвардейца, пока пытался достать клинки. Он нервно дёргал рукояти, разрывая шею уже мёртвого противника, пока не вырвал их буквально с мясом. Рид брезгливо вытер лезвия о штаны и поспешил на другую сторону лагеря, где битва уже сбавляла обороты.