Последний Созидатель

Всё кончилось быстро, но грязно. Большую часть Ос всё же положили, и трупы валялись по всей площади лагеря, их никто ещё не убрал. В воздухе висел противный запах крови и нечистот, воняло страхом и болью. Был полдень, и Рид устало сидел у погасшего костра, стараясь не оглядываться вокруг. Будто провалившись в бездну собственного сознания, он безучастным взглядом изучал пепел перед собой, игнорируя кровь на своих руках, и пульсирующую боль в бедре. Рана была не большая — лишь кожу сорвало, потому как-то даже не пришло в голову хотя бы её перевязать. Рида не пугали трупы и боль, его удивляла гораздо более приземлённая вещь — Эрмод не сказал гвардейцам, что жизнь Рида важна. Иначе почему бы они пытались его убить? В другой раз он бы списал покушение на ненависть харамов к эльфам, но эти харамы подчинялись Эрмоду. Ослушаться его означало бы наглость высшей степени, влекущую за собой наказание. Рид всё думал, а когда финальная картина собралась у него в голове, он прозрел. Эрмод сказал своим людям о нём, но совсем не то, что Рид ждал. Что, если он сказал убить его? Его смерть скрыла бы все следы, избавила от лишних разговоров и нужды платить кругленькую сумму. Рид не собирался болтать, но что в голове у этих харамов только Мать ведает, а чёрт и то ногу сломит. Все эти мысли тянули на правду, так как один из гвардейцев не просто наткнулся на Рида в пылу драки, а целенаправленно следовал за ним, чтобы убить. Более того, он был единственным эльфом в группе, и спутать его с кем-то было просто невозможно. Эрмоду было достаточно просто сказать, что эльф должен жить, но сказал он нечто совершенно противоположное. Сначала Рид хотел вернуться в город и убить Эрмода. Потом бросить Ос и задание, а позже, когда мысли немного успокоились, подумал, что было бы неплохо закончить охоту на магов, взять деньги, потом убить Эрмода, и взять и его деньги тоже, только в двойном размере. За моральный урон, так сказать. Пока Рид решал, что делать дальше, у палаток зарождалось что-то похожее на скандал, грозящий перерасти в драку. Мартин орал на какого-то щегла, у их ног лежал ещё живой гвардеец, которого просто бросили на поле боя его же товарищи. По итогу, Рид пришёл к выводу, что Эрмод разбрасывался чужими жизнями, как тергин дерьмом — щедро и бездумно. Лучники создали суматоху, и ушли — этим можно объяснить то, что после начала драки ни одна стрела больше не была выпущена в Ос. Оставшиеся сражаться гвардейцы убили столько, сколько смогли, и погибли сами. Такая подлянка вполне себе могла бы быть правдой, гарантией новостей. Кто-то должен был доложить Эрмоду, что Рид мёртв, и что Осы ослабли. Просто так никто бы не дал сбежать ни одному гвардейцу, если это не тот гвардеец, которого вообще никто не видел. Щегол, видимо, хотел добить выжившего, а Мартин не давал. И не мудрено — Шершень захочет знать подробности, потребует объяснений, почему гвардия положила едва ли не весь отряд, поставив под угрозу заработок излюбленных Шершнем деньжат. Ещё больше он захочет знать, почему гвардия Аргайна напала на караван уже за пределами города. Мартин планировал допрос, а щегол — расправу. Рид смотрел на них, не скрывая отвращения. И Мартин, и его товарищ по спорам выглядели жалко, они были похожи на двух бродячих псов без рода и дома, грызущих друг друга за старый объедок. Итог был ожидаем донельзя. Щегол выплюнул пару своих зубов, услышал новые ругательства, и потащил гвардейца в палатку, а Рида вдруг охватил озноб. Его встревожила мысль о подробностях, которые мог бы выдать гвардеец в ходе допроса и не хотелось бы, чтобы подозрения Мартина подкрепились фактически. Рид быстро прикинул, кто мог бы проводить допрос. Мартин был ранен, как и Седой, который сейчас валялся в одной из палаток. Двое других ушли в деревню, выбивать с селян еду и проклёны. Щегол не тянул на специалиста особенной дипломатии. Остальные — мертвы. Мартин подождал, пока парень затащит гвардейца в палатку, а затем, сплюнув, пошёл к Риду. Гаденькая улыбка едва прорезалась на лице, но Рид сдержался. — Хватит задницу просиживать, — буркнул он. Не крикнул даже, вы посмотрите. Мартин знал, что разговор с Ридом в том же тоне, что и со щеглом, приведёт только к новым травмам, но не к компромиссу и желанию выполнить «просьбу». — Вставай, со мной пойдёшь. — Куда? — лениво спросил Рид, поднимая на Мартина усталый взгляд. — Поговорить с гостем, куда же ещё. Ты слепой, или бурый? — А у тебя что, язык опух? — Не надо прикидываться слабоумным, — рыкнул Мартин и пнул ногу Рида, отчего тот болезненно зашипел. — Ты понял, зачем нужен. — Сделай так ещё раз, и твой сопляк выкопает на одну могилу больше, — голос Рида был тихим, но пропустить в нём угрозу мог только идиот. Мартин не отступил под натиском тяжёлого взгляда, оскалился. — Не посмеешь. — Да ну? — вкрадчиво спросил Рид. — А кто помешает? Сопляк? Дружки твои, что дохлые уже? Кто остановит меня и укажет на меня пальцем? Пленный ещё жив, он и придавил тебя. Живым верят больше, чем мёртвым. — Сучара, — плюнул Мартин. — Я завалю тебя, как только закончим. Прирежу, как овцу. И Седой тебе больше не поможет. — Ага, — смешок сорвался с губ Рида, — как же. Только прежде убедись, что ноша по плечу. В прошлый раз сколько зубов собрал? — А кто сказал, что я буду один? — А кто сказал, что доживёшь до обратной дороги? Мартин вылупился на Рида так, будто впервые увидел. Его рука дёрнулась к мечу, а Рид в ответ демонстративно откинул плащ, выставляя клинки напоказ. Рядом с ним лежал ещё и чужой меч. Осознав полнейшее отсутствие авторитета, Мартин в очередной раз плюнул Риду под ноги и выругался. — Падаль ты рваная! — гаркнул он. — Это твоя работа. Грязная работа. Рид смерил Мартина полным презрения взглядом, а потом задумался. Если гвардеец может рассказать детали, способные навредить Риду, лучше ему самому им заняться. В конце концов, он мог бы аккуратно отравить его до того, как он начнёт болтать лишнее. Сейчас Мартин, сам того не зная, облегчал игру. — Сейчас ногу перевяжу и приду, — недовольно пробурчал Рид. — Вали давай, задолбался на морду твою смотреть. — Я с тобой ещё о мордах поговорю, — огрызнулся Мартин напоследок и, покачиваясь, ушёл. — Ублюдок. Прихрамывая, Рид зашагал к своей палатке, на ходу ворочая в голове все возможные варианты дальнейших действий. Бежать нельзя, и оставлять гвардейца в живых тоже, равно как и убивать его в открытую. Значит, его нужно убить по-тихому до того, как он начнёт рассказывать компрометирующую информацию, а затем просто придерживаться изначального плана до самого возвращения в Аргайн. Забить гвардейца на смерть не позволит Мартин. К тому же, это бы укрепило подозрения, а идти на такой риск Рид был не готов. Рид вытрусил всё содержимое своей сумки, наспех перетянул ногу и принялся рассматривать развалившиеся на земле вещи. Он бросал беглые взгляды на флаконы с ядами и уже понимал, что будет делать. Он знал, что делать ещё до того, как вошёл в палатку, просто ему нужно было учесть все варианты. В итоге, Рид подхватил флакон с маслянистой жидкостью, которую торговец назвал Чародеем. Некоторое время Рид сидел и смотрел на стеклянную преграду между его пальцами и мучительной смертью, а затем улыбнулся, нахально сощурившись. Сначала Рид надел кожаные перчатки, мысленно прощаясь с ними, а затем вынул пробку из флакона. Яд не имел запаха, и это было хорошо. Маслянистая форма тоже была плюсом — никто не заметит, что перчатки Рида блестят чуть сильнее обычного. Особенно, в палатке во время допроса. Перчатки Рида будут последним, на что Мартин обратит внимание. Сначала на его ладонь упало несколько капель, и Рид принялся тщательно втирать их в чёрную кожу перчаток. Вскоре их поверхность покрылась ядом, который лоснился, давая блики, едва отличающиеся от естественного сияния кожи. Достаточно было просто коснуться открытой раны гвардейца, чтобы яд попал в его тело. А потом он станет блевать кровью так, что вряд ли сможет хоть что-то сказать. И никто не сможет уличить Рида, ведь при себе он не имел вообще никакого оружия, кроме того, что останется в ножнах на поясе до самого конца. Никто и не подумает, что отрава была не на лезвиях, а на его руках. Лишь бы нос не зачесался. Эта мысль заставила Рида улыбнуться, а после согнуться в приступе смеха. Если бы у него кто-то спросил, что в этом смешного, он бы не ответил, потому что сам не знал. Этот смех выглядел как истерика, но Риду он был нужен. В палатке Мартина было душно, воняло кровью, потом и пылью. Запах был настолько тяжёлым, что, казалось, намертво впитывался в одежду, в саму кожу и Рид на мгновение испугался, что он никогда не смоет его с себя. Мартин сидел слева и курил, щегол стоял рядом, оба смотрели на гвардейца, привязанного к опорному столбу. Он был раздет до пояса, на боку виднелась резанная рана — Рид оскалился, не скрывая торжества во взгляде. — Господа, — поздоровался он, кивнув в сторону Ос. — Добрый день, коллега, — гаденько парировал Мартин, а затем перевёл взгляд на пленника: — Ну, вот и наш парламентёр. — Честь имею, — Рид отвесил некое подобие поклона, слишком корявое и неуклюжее, чтобы его можно было воспринять всерьёз. Гвардеец уставился на Рида с ненавистью, плюнув кровью ему на ботинки. — Не спешите так много крови тратить, она вам ещё нужна. Показная, чопорная вежливость и напыщенное, до смешного утрированное уважение друг к другу делало весь этот спектакль жутким, но Рид не чувствовал ничего, кроме отвращения и толики страха. Вдруг он сдастся прежде, чем подействует яд? Несмотря на разрастающийся в груди комок тревоги, Рид держал лицо, ибо понимал, что дать сейчас слабину означало бы подписать себе самому смертный приговор. Пленник смотрел на него с нескрываемым презрением и ненавистью, и Рид не мог его винить — он бы смотрел также на любого, кто захотел бы его пытать. Нарочито медленно он подошёл к гвардейцу, присел, манерно поправляя перчатки, а затем окинул гвардейца беглым взглядом. Рана на боку была свежая, ещё даже немного кровоточила, значит, это можно было использовать, даже не взяв в руки нож. Рид посмотрел хараму прямо в глаза, а затем резко улыбнулся — эта улыбка была из тех, что не сулят ничего хорошего. Пленник дёрнулся, а затем скривил губы и в его глазах появилось ещё что-то — страх, который было тяжело скрыть. В такие моменты Рид сам себя пугал. Власть, данная ему страхом, приносила наслаждение, и порой он себя ненавидел за то, что её желал, пусть даже власть страха была единственной из доступных ему. Рид не собирался измываться над гвардейцем — лишь притвориться перед тем, как убить, но страх в харамских глазах будоражил естество, взывал к животным инстинктам, тайным желаниям, позорным амбициям и был таков. Рид не считал себя святым, но надеялся, что он всё ещё не моральный урод. В такие моменты надежда уподоблялась эфиру — такая же неуловимая и практически неосязаемая. Работа с Осами вынуждала всё чаще прибегать к таким практикам, и это не могло не сказываться на Риде. Он не был палачом, и не стал бы мучить ради развлечения, но признавал, что порой его кровь вскипала, когда в его руках оказывалась жизнь харама — тогда он чувствовал, что они испытывают хотя бы примерно ту же боль, что испытывал он в Белдене. И тогда его посещало призрачное подобие возмездия — больное, извращённое и не утоляющее извечную, укоренившуюся жажду, и когда всему наступал конец, он ненавидел себя, ибо уподобился им, зажрался болью и насилием, чужой кровью и страданиями. Будто у него было недостаточно причин себя ненавидеть. Будто у него была хотя бы одна причина себя не ненавидеть. На том и стояла извечная борьба его личности — Рид желал мести, боли и крови, и его руки были в крови, и он нёс смерть. С другой стороны, чем глубже он нырял в ремесло убийцы, тем больше уподоблялся харамам, на которых охотился. Прекратить Рид тоже не мог, ибо когда он убивал харамов, ему казалось, что чаща весов в руках Эрны имеет хоть немного равновесия, ведь кто, как не он, знал, сколько эльфийской крови пролилось от рук людей. Скованный навеки этими двумя крайностями, Рид не мог выбрать ни одну сторону, так и оставаясь меж двух огней, которые угаснут вместе с пламенем его жизни. Этот безысходный круговорот остановит свой бег только когда замрёт сердце в его груди, и смерти Рид уже давно не боялся, даже ждал её, хотя и не смог бы себе в этом признаться. Гвардеец смотрел на Рида, а тот улыбался. — Ну, и как тебя сюда занесло? — спросил Рид вкрадчивым голосом. Пленник услышал, но ничего не ответил. Он тяжело сглотнул, прикрыв глаза. — Я не буду упрашивать тебя. Гвардеец поднял голову, открыл глаза и с толикой гордости осмотрел всех присутствующих. — Ты можешь убить меня. — Зачем? — притворно удивился Рид. Вот кому, а ему действительно хотелось бы убить его прежде, чем начнётся серьёзный разговор. А теперь приходилось разыгрывать дешёвый спектакль и делать вид, будто ему также интересно, как и Мартину. Рид ждал и мысленно молил гвардейца об упрямстве. — Потому что ты всё равно убьёшь. Я предпочту умереть не предавая. — Даже если тебя уже предали? — парировал Рид. Гвардеец не ответил, прожигая в Риде дырку взглядом, будто вообще не понимал, о чём речь. Рид, тем временем, продолжил: — Когда ты шёл сюда, тебе казалось, что ты предан, и тебе преданы, но твои друзья оставили тебя здесь. Ушли, ты понимаешь? — он улыбнулся, склоняясь над собеседником. — Они ушли, забыв о преданности и твой блаженный сон о ней развеялся, потому что его не было. А ты и сам с трудом уже в него веришь, разве нет? — Вы всех убили, — пленник снова сплюнул и заёрзал, садясь ровнее. — Прямо всех? — Рид удивлённо поднял бровь. — Мы убили… — он обернулся к Мартину: — Сколько? — Девять, — буркнул Мартин, подкуривая. Он сидел, вальяжно раскинувшись, и внимательно наблюдал за Ридом и жертвой допроса. — Во-от, — протянул Рид, оборачиваясь обратно к пленнику. — Мы убили девять, ты десятый. И это всё? А как же лучники? Они не сражались, и это я точно знаю. — Они должны были прикрыть. — И как, прикрыли? — хохотнул Мартин. — Прикрыли? — повторил вопрос Рид, выпрямившись. — Ты сам всё видел. — Значит, так было нужно. — Кому? Твоему хозяину? Или тебе? Так ли тебе это нужно, чтобы умереть за это? Пленник промолчал, а Рид принялся медленно расхаживать перед ним. — Если такова ваша преданность… Сколько твоих друзей готовы пойти на допрос ради тебя? — Все. — Все? — хмыкнул Рид. — Тогда почему ты тут один? Почему никто не попытался добить нас, освободить тебя? Почему они ушли, как только вы вошли в лагерь? Нет смысла больше скрывать, ты можешь говорить. — Я не буду отчитываться перед грязным, ушастым разбойником, — сплюнул гвардеец. — Ты падаль! Ты гниль этого города! Ты гнилой, и слова твои такие же! — А может, я просто не пытаюсь скрыть, кто я, — Рид заулыбался. — Как ты, и как твой хозяин. Я убийца, и ты убийца, просто блеск твоего доспеха слепит толпу, а на моей одежде кровь видна сразу. — Я убивал таких, как ты. Потому что всем вам место под землёй. — Мать не одарила никого из нас правом решать, где чье место. Потому ты также виновен, и ты такой же убийца. — Я бы на твоем месте не шибко ёрничал, — кашлянул Мартин, воспользовавшись мгновением молчания. — Иначе я прикажу ушастому вздёрнуть тебя. И толку от тебя дохлого, м? Мартин перевёл взгляд на Рида, и кивнул. Рид ответил на кивок и развернулся к гвардейцу. Он уже давно знал, что значит этот жест. Коротко замахнувшись, ударил пленника в челюсть, а тот сплюнул кровь и заулыбался. — У нас много времени, — спокойно подытожил Рид. — Очень много. Ты, конечно, можешь попытаться сыграть в героя и защитить тех, кто бросил тебя умирать. Окровавленные, опухшие губы гвардейца дёрнулись, лицо исказилось, демонстрируя отвращение высшей степени. Он снова хохотнул, и подался немного вперёд, в нос Риду ударил запах крови и старого пота. Воняло ещё и табаком Мартина, старой кожей и перегаром — это уже был набор ароматов Ос. — Чем вы все отличаетесь от шлюх, м? — спросил он почти шёпотом. — Ценой. Единственным ответом, который Рид мог себе позволить, был новый удар, и в этот раз он был сильнее и, можно сказать, от души. А затем второй. — Ты будешь говорить, — прошипел Рид, склоняясь над гвардейцем. — Так или иначе, ты будешь говорить, даже если мне придётся выбить из тебя душу. — Ты и сам всё знаешь, что мне тебе говорить. С ехидной, самодовольной улыбкой и пустыми, ничего не выражающими глазами, Рид потянулся к ране на боку гвардейца, и нажал на неё одним пальцем. Стон сорвался с его губ, но этого было мало. Рид принялся ковырять рану, и уже спустя время стоны сорвались на вопли. — Говори! — крикнул Рид, пытаясь перекричать вой. — Говори, кто послал вас? Какой был план? Говори! Повторяя одно и то же «Говори!», Рид разрывал рану на теле харама, надеясь, что яда будет достаточно. Гвардеец кричал и пытался увернуться, но не мог. Рид встал, и сразу же ударил его ногой в раненный бок, хотя в этом уже не было необходимости — он почти плакал. Кровь струилась по его телу, затекая под штаны, впитываясь в землю, оседая тёмными разводами на руках Рида. — Говори, — Рид и сам удивился, как охрип его голос. Он пытался показать ярость всех присутствующих, и нельзя сказать, что он притворялся, просто причиной его злости были несколько иные обстоятельства. Гвардеец закашлялся, и поднял руку, сдаваясь. — Я скажу, хорошо, — выдохнул он, а у Рида всё внутри оборвалось. Если он начнёт говорить так скоро, яд не успеет подействовать и тогда на месте допрашиваемого окажется сам Рид. — Сказали убить тебя, — по палатке пронёсся смешок, а Рид ощутил кожей, как напрягся Мартин, хотя он его и не видел. Напрягся и Рид, но не подал вида. Вместо этого, он скорчил удивлённую гримасу и спросил: — Меня одного? А остальных зачем? — Ради удовольствия. — А меня? — Рид приподнял бровь, сжав кулаки. — А уже мозолит глаза всему городу твоя рожа, — сплюнул гвардеец. — Браденмейн всё помнит. Заплатили, чтобы мы вынесли мусор. Сказали положить тебя, пока вас тут не слишком много. — Пятнадцать человек — это не слишком много? — теперь Рид был удивлён на самом деле. Он понимал, что гвардеец врёт, но зачем? Надежды на то, что его хотят прикрыть, не было. Скорее всего, пленник врал, и в сложившейся ситуации Рид был готов позволить ему врать. С другой стороны, такой, как Эрмод, не стал бы говорить о своей сделке с Ридом, ибо это бы бросило тень на его репутацию, хотя Совет часто таким занимался — просто все молчали. Вполне возможно, что гвардеец врал, даже не зная об этом. Эта ложь была удобной — Мартин, наконец, перестанет копать под него. — Никто не сказал, сколько вас. — Кто отправил вас? — влез Мартин. — Тупой, что ли? — огрызнулся гвардеец, а затем вдруг кашлянул. На его губах проступила свежая кровь, а Рид едва сдержал вздох облегчения. Яд начал действовать. — Стукни его ещё разок, а? — Мартин устало перевёл взгляд на Рида. Рид кивнул и молча выполнил приказ. Когда гвардеец откашлял новую порцию крови, Мартин повторил свой вопрос. — Городская гвардия подчиняется совету, идиот, — простонал пленник. — Никто лично не приходит, только через главных. Мартин кашлянул, затягиваясь, и перевёл взгляд на Рида, который скорчил максимально удивлённое лицо, будто для него сказанное гвардейцем тоже было новостью. Когда Рид перевёл взгляд на него снова, тот уже начал более активно истекать кровью — багровые ручейки струились изо рта и носа, он быстро бледнел и периодически клонился вперёд, будто сдерживал рвотные позывы. Рид смотрел молча, старательно держа маску удивления. Пленник закашлялся, а потом его вырвало кровью, и в тот же момент Рид перевёл полный ужаса взгляд на Мартина. О таком торговец его не предупреждал. Мартин был в точно таком же замешательстве, как и Рид. — Ты его убил, ушастый, — буркнул Мартин, глядя на кровавые водопады, что извергал гвардеец. — Чем? — Рид постарался вложить в свой голос как можно больше раздражительности. — Пальцем? — Ну рану же ты ему колупал! — А ты против был? — рыкнул в ответ Рид. — Какая теперь разница, он все равно заговорил. — Вдруг бы ещё что рассказал? — Например? Мартин пожал плечами, а затем встал. Его потное, смуглое лицо приобрело брезгливое выражение, и было непонятно, причиной тому был Рид или гвардеец. Скорее, они оба. От Мартина воняло табаком и потом, и Рид, глядя на его лицо, думал, что уж кто, а Мартин точно меньше всех имеет право на отвращение. Он прошёл мимо, не глядя, оставив Рида наедине с гвардейцем. Рид смотрел на харама, захлёбывающегося собственной кровью, и думал. Мысли его были хаотичны, и если бы кто-то спросил его, что было основной темой размышлений, он бы не смог точно сказать, или растерялся бы настолько, что пришлось бы повторять. Он просто стоял, и смотрел, и взгляд его был пустой, безжизненный, отсутствующий. Будто это не он убил этого харама, будто Рид сейчас где-то далеко, но не в провонявшейся кровью палатке. Когда хрипы прекратились, Рид с таким же отсутствующим видом развернулся, и пошёл прочь, стягивая на ходу перчатки, которые он выбросит, как только останется один.

***

Утро не принесло ни облегчения, ни новостей. Человек, посланный к Шершню, ещё не вернулся, и все в лагере понимали — ждать придётся еще как минимум день. Осы водили в лагерь проституток и безбожно пили, превращая их временную стоянку в оплот содома. Он едва закончил копать могилу для гвардейца, когда свежие, слепящие лучи утреннего солнца коснулись его покрывшегося потом лица. До ушей до сих пор долетали смех и вопли пьяных женщин и Рид уже был готов выкопать ещё как минимум с десяток могил, лишь бы не слушать несвязную болтовню, уворачиваясь от вонючих, беззубых проституток. Не то чтобы Рид не любил женщин — любил даже пуще прочих, но брать что попало тоже не желал. Во-первых, он не настолько много пил, а во-вторых, его ненависть к себе ещё не имела столь монструозных размеров, чтобы ему стало вообще плевать, с кем, где и как. Рид уселся на влажную землю у ямы, достал из кармана какое-то жалкое подобие платка — одна из немногих вещей, которые он стащил у Элизы, — и вытер лоб, размазывая по лицу пот, грязь и кровь. Мартин всё же одарил его парочкой оплеух, получил столько же в ответ и отвалил. Хотя бы на время. И теперь зубы болезненно ныли, а губы ощущались втрое крупнее. Скула тоже раздулась, глаз немного заплыл. Было совершенно ясно, чем он заработал свои ссадины, но сам Рид виноватым себя не считал. Он бы нахамил Мартину и убил заложника даже если бы это грозило ему не только побоями. Да и вообще, уж кто, а Рид точно был не из тех, кого волновала красота собственного лица. Зачастую он даже не желал смотреть на себя в зеркало, так почему же его должны пугать синяки и ссадины? Сплюнув кровь, Рид встал, подошёл к гвардейцу и небрежно, почти что с отвращением, скинул его в яму. Ему было абсолютно плевать, что тот упал лицом вниз, и что у него не будет монет. Просто хотелось поскорее покончить с этим и уйти к себе в палатку, «освежить» сознание чем-то горячим и упасть лицом в подушку, чтобы прекратить думать хотя бы на какое-то время. Не то чтобы дело было в муках совести, но ему казалось странным, что Элизу он оставил мёртвой в её же доме, и не нашёл в себе сил озаботиться местом её вечного покоя, а гвардейца хоронил почти в половину так, как нужно было. Да, этого недостаточно, но у Элизы не было и того — её тело осталось непогребённым. Великая Мать, породившая мир, говорила, что всё вышло из земли и туда же должно вернуться, когда завершит свой путь. И если не вернуть Матери её дитя, то его дух будет вечно скитаться. Мать не может выйти из-под земли, а дух не может сам туда спуститься. Конечно, Рид не так сильно верил в Мать, как другие эльфы, но всё же толику суеверной вины испытывал. После нескольких минут, посвященных самообвинениям, Рид злобно сплюнул, и взялся за лопату, едва слышно буркнув: — Да пошли вы все, вообще… Он не стал особо утруждаться, а просто прикидал яму так, чтобы дикие собаки не растащили труп. Мародёров можно было не бояться — Осы украли доспех гвардейца ещё до того, как он умер. Рид, как и все прочие представители их кровавой профессии, знал, что ожидание порой даётся тяжелее самого дела, а потому исход этого похода вгонял его в пучину мрачных мыслей, рисующих в воображении самые разнообразные, немыслимые и грязные поступки, которые ему придётся совершить. Не то чтобы Рид боялся грязи, скорее самой тропы, на которой встретит эту грязь. Охота на магов — опасное дело, пусть и прибыльное, и Рид понимал, что его жизнь ещё никогда так не нарушала привычных рамок контроля, как сейчас. Маги, судя со слов церкви, были опасны и непредсказуемы, готовы на любые поступки ради сохранения зыбкой иллюзии воли, и Рид был склонен верить этому, хотя и не мог сказать, что церковь была местом, вызывающим доверие в принципе. Он понимал, что опасность вполне реальна, и было бы глупо отметать предупреждения, если он сам ни разу не встречал магов, не говоря уже о том, чтобы вступать с ними в бой. Ворочая в голове теории своей возможной кончины в результате схватки, Рид добрёл до свой палатки. Бросил лопату у входа, и заполз внутрь. Там воняло железом, кровью и разгоряченной кожей доспехов, но ароматы внутри его временного пристанища волновали его меньше всего. Прежде, чем вытащить из-под подушки флягу с пойлом сомнительного происхождения, Рид задумался о нападении, которое было успешным лишь частично, о гвардейце, который был явно намерен уго убить и об Эрмоде. Последний вызывал больше всего вопросов, и Рид был готов спорить на деньги, что по возвращению он не получит ни монеты. В городе его ждёт «вознаграждение», но совсем не то, которого он ждал. Рид глотал кислую жидкость и думал, как бы подготовиться к возвращению в Аргайн, но в голову лезли одни глупости. Может, дело было в усталости и опьянении, а может, в том, что невозможно подготовиться к тому, чего не знаешь. Голова гудела, в желудке неприятно ворочался дешёвый алкоголь, и вскоре Рид отключился, провалившись в глубокий, тягучий сон, что уносил с собой все мысли, которые до тех пор проедали череп.

***

Они прятались в небольшой деревне, в самой глуши, о которой Рид бы ни за что не узнал, если бы не явная цель, что привела его в захолустье, ставшее убежищем для беглых магов. Об охоте на магов Рид знал мало, и своё невежество всегда объяснял годами, прожитыми за океаном — когда начались гонения, он был рабом. Он был слишком юн и скован, чтобы знать о событиях, разворачивающихся за пределами колонии в принципе, а после и вовсе покинул материк. Риду не выпало возможности узнать о черных страницах бытия Эмерона, как он говорил, хотя на самом деле ему попросту не было до этого дела. Эта проблема никак не отзывалась в его душе, и не имела ни малейшего влияния на его жизнь, чтобы он хотя бы на мгновение попытался вникнуть в вопрос массовых репрессий магов и их семей. Потому осаду деревни он воспринял как обычное дело, которое скоро кончится и принесёт ему деньги. Сначала Мартин приказал лучникам окружить брошенную деревню рядом с закрытыми шахтами с юга и востока, запад отрезали горы, и пытаться бежать через них означало бы самоубийство, а оставшиеся Осы заходили с севера. Жители соседних деревень в большинстве прятались от наёмников, а некоторые за пару звонких даже сдали место, где прятались беженцы и, казалось, вовсе не испытывали ни малейших угрызений совести — никто не хотел проблем с Церковью. Некоторые высовывались из лачуг, чтобы посмотреть, а некоторые беззастенчиво стояли у своих хилых халуп и открыто пучили глаза на вооружённых Ос, проходящим по пыльным сельским дорогам. Осы были хитрые, подлые и по большей части глупые, но среди всеобщей глупости выбивались более-менее светлые умы — такие, как Седой, который, собственно, и выдал план захвата. Его основным пунктом была неожиданность. У них просто не было времени окружать магов слишком долго — рано или поздно Ос заметят, потому было решено отправить лучников сразу, по большому кругу, чтобы те не засветились в деревне, занимая позиции, в то время как группа штурма двигалась медленнее и имела возможность атаковать сразу по прибытию. Рид уехал вместе с лучниками ночью, чтобы разведать обстановку и на рассвете уже ждал Ос на окраинах деревни. Перекинувшись парой слов с Мартином, Рид повёл их к почти сгнившим домам заброшенной деревни, — нормальные дома в жилых селениях сдавать беглым магам никто не хотел. Да что там, их продали настолько дёшево, что Рид бы за такие деньги даже не встал с места. Время для атаки Седой выбирал не случайно — даже Рид знал, что на рассвете эффект неожиданности сильнее, потому что в это время сон одолевает даже самых стойких. Стало быть, Осы атакуют в момент, когда маги будут наименее бдительны. Как только солнце поднялось чуть выше над горизонтом, Мартин дал команду наступать. Дома, в которых прятались беглецы, Рид вычислил ещё ночью, потому Осам не приходилось шарить наугад, теряя время и давая магам возможности бежать. Осы разбились по парам, хотя Рид считал, что этого мало — он точно не знал, на кого они охотятся и сколько их, а потому предпочитал обезопасить себя компанией. Но такой роскошью Мартин не располагал, и Риду приходилось рассчитывать на себя. Первый дом дался легко — там сидело две старухи и молодая девушка. Они даже не пытались сопротивляться, но напарник Рида всё равно одарил каждую пинком. Рид поморщился, когда увидел, как наёмник посмотрел на девушку. Его бросило в жар от одной мысли о том, что означал этот взгляд — он готов был спорить на деньги, что она не доживёт до возвращения в Аргайн. Всех троих вывели без боя, но звуки драки заполонили улицы ещё до того, как Рид увидел женщин — надеяться встретить одних старух было бы вопиющей беспечностью. Рид уклонялся от снопов искр достаточно резво и ловко, но не мог скрыть, что магия его пугала — он видел магов в бою впервые, а потому даже не понимал, как с ними драться. Единственным логичным выводом было убить или обезвредить противника прежде, чем он вступит в бой. Рид пробежал мимо Мартина, который прятался за старым, трухлым возом. Воз вспыхнул, как только Мартин высунул голову. Рослый, тощий мужчина отправил еще один сноп горящих искр прямо в Мартина, и его одежда загорелась. — Отвлеки его! — крикнул Рид. — Я зайду сзади! Мартин коротко кивнул, бросаясь в противоположную от Рида сторону, попутно метнув короткий нож в мага. Мужчина резво отбил нож, а потом, как ожидалось, отвлёкся на Мартина. Рид побежал мимо домов, лавируя между дерущимися Осами, попутно ввязываясь в столкновения. Он размахивал кинжалами, подрезая ноги, руки, рассекая лица и ему было даже почти плевать, что он мог случайно задеть кого-то из Ос — Рид просто метил в тех, у кого на одежде не было жёлтых вставок и если кто-то не озаботился тем, чтобы нацепить на себя перед боем знак отличия, то это уже не его проблема. Все, кто дрался, были частью хаоса, и Рид тоже стал таким, охваченный агонией, возбуждением и всеобщей жаждой крови. Он почти настиг мага, почти задел, почти ощутил его жизнь на своих руках, что выходила с его тела кровью, но только «почти». Едва он успел приблизиться к будущей жертве, на ходу сняв лук и отравленную стрелу, как ощутил сильный толчок, практически сбивший его с ног. Рид споткнулся, но не упал, ошалело оглядываясь по сторонам. Рядом не было никого, кто мог бы его толкнуть, и Рид уже подумал, что споткнулся сам, когда увидел его. Молодой мужчина в поношенной одежде стоял не так уж далеко, но он не мог толкнуть Рида, даже не коснувшись, ведь так? Но он толкнул. Его магия воздействовала на Рида физически — без огня и вспышек, без красивых, эффектных жестов и зарева, она просто разрушала. Как только их глаза встретились, мужчина сложил руки вместе, а затем сплёл пальцы, и Рид начал задыхаться. Лук и стрела упали на землю, так и не исполнив свой смертоносный танец. Горло сжали невидимые тиски, тело ослабело, перед глазами поплыли круги — маг душил его, даже не касаясь. И Рид уже не мог драться. Его глаза подкатились и он упал, судорожно хватая ртом воздух, которого ему теперь так отчаянно не хватало. Рид уже почти провалился во мрак, когда смерть отпустила его — маг отвлёкся. Приподнявшись на локтях, задыхаясь и хрипя, Рид увидел Седого, который пытался атаковать. Он хотел крикнуть Седому, чтобы тот даже не пытался идти в лоб, но изо рта вырвалось лишь пару хриплых стонов, а Седой отлетел во тьму, расшибая голову о землю. Рид видел, как под ним расползается темное пятно, и его охватил страх. Страх первобытный, парализующий, на грани ужаса. А затем в игру вернулась злость — как один человек может обладать такой мощью, которой даже не заслужил? Мать одарила их спонтанно, не выбирая достойных, а они превратили дар в инструмент могущества. Не зря Церковь считала их проклятием — выйди один такой в город, и даже гвардия его не остановит. А кто знает, что будет у них на уме завтра? Маги и впрямь опасны, подумал Рид, но не всесильны. Поднимаясь, он уже понимал, что в подобной схватке нет места браваде, демонстрации силы, и запугиванию. Физически Рид был сильнее мага, но не имело абсолютно никакого значения, ведь схватка изначально была неравной. Так с чего бы ему играть честно? Рид подхватил лук и с трудом поднялся, чтобы зайти со спины. Драка разрослась до ужасающих масштабов и уже сложно было понять, где свои, а где чужие. Мартин всё еще пытался обойти тощего мужчину, который осыпал пространство вокруг огнём, Седой так и остался лежать, остальные рассыпались по сторонам. Превозмогая слабость в теле и головокружение, Рид встал на свои две, его тошнило, горло саднило. Он не успел сделать и шага, как увидел улыбающегося мага в паре метров от себя. Его ладонь сложилась в странном жесте за мгновение, и он махнул ею в сторону Рида. Резкий толчок в грудь выбил из лёгких остатки воздуха, а затем он врезался спиной во что-то твёрдое, послышался треск и Рид, наконец, упал, издав глухой сон. Сверху посыпались обломки дерева, заставив инстинктивно прикрывать голову руками. Спина отдавала резкой болью, глаза засыпала труха и пыль, а лёгкие отказывались расправиться, чтобы дать вдохнуть. Он закашлялся, раскрывая рот как рыба на суше, попытался перевернуться, но скорчился от боли. Каждый вдох был усилием, за которое приходилось платить болью. С трудом перевернувшись на бок, Рид провалился во тьму, благословенную и мягкую — без боли и крови, что заструилась по его губам, но это было лишь мгновение. Очнувшись, Рид снова окунулся в какофонию звуков, что смешивалась с вонью гари и крови. Из его груди вырвался глубокий, гортанный стон, когда он всё же смог подняться на руках, раскидывая в стороны куски дерева, которыми его завалило. Ноги всё еще не слушались, боль накатывала волнами, заставляя делать небольшие вдохи, кусать губы. Он поднял голову, осмотрелся — как оказалось, «чем-то твёрдым» была трухлявая стена дома, и он пробил её спиной. Лук исчез в окружающем бардаке, стрелы сломались прямо в колчане, чудом не ранив самого Рида отравленными наконечниками. Сбросив уже ненужный колчан, в панике нащупал на поясе кинжалы, облегченно выдохнул. Он встал на четвереньки, закашлялся, и только потом окинул взглядом сам дом, стена которого принесла ему столько страданий. Дом был старый, но обжитый — магами, надо полагать. На дряхлом столе стоял огарок свечи, валялись какие-то бумаги и детские игрушки. На полу осколками разлеглась глиняная ваза — наверное, в этом был виноват Рид. Перед глазами всё плыло, но он всё же смог подняться, выглянул наружу — бой еще не кончился, а тот, кто толкнул Рида, всё еще прикрывал тощего мага, что выжигал перед собой всё, лишь бы к нему не пробрались. Напарник Рида пропал, и надо полагать, уже мёртв. Оставаться и ждать, пока всё само по себе закончится было бы глупым решением, потому что само ничего не решается никогда. Рид подхватил с пола обломок балки, в котором торчали ржавые гвозди и вышел из дома, щурясь от яркого света пылающих домов. Драка будто происходила вдали от него, когда Рид, шатаясь направился в сторону мага. Он был занят кем-то из Ос, но кем, было непонятно — лицо скрывали утренние сумерки и, очевидно, травма головы Рида. Тем не менее, он полагал, что его сил будет достаточно, чтобы закончить начатое прежде, чем он свалится. Беспечность — худшее, что можно позволить себе в бою. Рид это знал, а маг, видимо, нет. Мало обладать могуществом, вступая в драку. Рид шёл с трудом, и обломок в его руках казался слишком тяжёлым, но он все равно находил в себе силы сделать новый шаг. Когда расстояние между ними сократилось, маг снова сложил руки в тот же пасс, который отбросил Рида, только теперь он был направлен на другого. Разбойника откинуло, только ему повезло меньше — он упал на разбитую телегу, обломки которой пробили его грудь, выглядывая из тела окровавленными, потемневшими клыками. Маг успел заметить Рида, обернувшись, но не успел отреагировать — Рид опустил обломок балки ему на голову, кровь брызнула в лицо, задрожали руки. Превозмогая эту дрожь, он нанёс ещё один удар и бил до тех пор, пока от головы ничего не осталось. Отступив, Рид, будто в трансе, вытер окровавленное лицо рукавом и едва не упал, увидев тело перед собой. Он не был поклонником особо кровавых расправ, но они его и не пугали, но в этот раз всё было иначе. Рид мог бы оставить мага сразу после того, как тот умер, но всё равно бил, пока бить уже было нечего. Он грязно выругался, пошатнулся и отвёл взгляд. Мартин тем временем потерпел поражение. Маг, с которым он дрался, буквально взорвался огнём, сшибая Мартина с ног. Когда зарево угасло, осталось только догорающее тело, скрюченное, обугленное, безжизненное. Тошнота подступила к горлу, когда Рид вдохнул вонь горящей плоти, ветер будто специально подталкивал его к слабости. Переведя дыхание, Рид упал на колени — кажется, это конец, они проиграли. Этот маг убил Мартина так легко, будто чихнул. Что можно было вообще противопоставить такой силе? Убийство одного — везение, двух — уже чудо. А пленить их и вовсе можно было бы счесть за небылицу. Тем не менее, сдаваться Рид не хотел. Стараясь не обращать внимания на смрад горящих тел, Рид поднялся, доставая клинки. Тощий не видел его, а значит оставался шанс на успех. Его шаги были тихими, а случайные шорохи терялись в агонии боя, что уносила жизни и распаляла огонь годами тлеющей злобы. Вокруг витал запах гари, огненная волна, что забрала жизнь Мартина, перекинулась на дряхлый дом, и это было единственной ошибкой тощего мага. Он сам, своими же руками, погнал людей прямо в капкан Ос. Харамы выбегали из домов, бросая и без того тщетные попытки спрятаться. Кто-то сдавался сразу, а кто-то вступал в последний бой. Те, кто пытался бежать, пали жертвами лучников, окруживших деревню. Рид видел женщину, что почти добежала до опушки леса, а затем свалилась — сначала на колени, а потом лицом вниз. Из её спины торчало древко стрелы с желтым оперением. Ситуация близилась к развязке — лучники начали подступать, смыкая кольцо. Всё шло относительно по плану, который едва не провалился вместе с гибелью Мартина. Это означало, что Ос ждёт новый бой, но только уже за преимущества временной власти. В воздухе засвистели стрелы, неспокойные утренние сумерки терзала на части какофония боли, к которой теперь присоединился топот копыт. Стрелки окружили деревню, помогая добить оставшихся магов. В том числе и того тощего, что сжёг Мартина. Рид уже занёс над его спиной клинок, как тощий оступился, завалившись на спину, едва не повалив Рида следом. Из его левого глаза торчала стрела. Где-то справа взвыла женщина и стало ясно — сегодня потерь было больше, чем глаза способны увидеть. На слабых ногах Рид отошёл, подставляя окровавленное, уставшее лицо под потоки утреннего ветра, что охлаждал не только разгорячённое тело, но и душу, подчинившуюся этой коллективной кровожадности. Перед глазами поплыл туман, а затем плечо вдруг пронзила острая боль. Клинок выскользнул из ослабевших пальцев, и Рид повалился на землю, будто погружаясь в сон, а его колыбельной стали звуки стихающей драки, стоны и плач, которые уже к тому моменту перестали волновать его душу. Падая, он не чувствовал ни своей, ни чужой боли, его не тревожила кровь, что медленно расползалась по его одежде багровым пятном. Беспамятство стало для него спасением. Когда спина Рида коснулась холодной, влажной земли, его глаза уже были закрыты и сам он был во мраке, пока на горизонте кровавыми, рваными полосами расползался рассвет.

***

Солнечный свет нагло прорывался сквозь закрытые веки, будто намереваясь выжечь его глаза, уши терзали вопли — Рид застонал от одной мысли, что ничего ещё не кончилось. Он закашлялся, попробовал перевернуться на бок, но скрутился от боли в правом плече. Тело онемело, отказывалось слушаться. Насилу разлепив веки, Рид увидел в плече стрелу. Видимо, его задело. Слабыми пальцами он обхватил древко, сломал. Он займётся этим потом, ведь бой ещё не кончился, ведь так? Крики, стоны и плач разрывали и без того охваченную болью голову, но теперь они были другими — Рид не слышал конкретно звуков боя, только боли. Он приподнялся, щурясь от яркого солнечного света, а затем почувствовал, как кто-то с силой хлопнул его по спине, да так, что он едва не клюнул носом в землю. — О, а я думал, ты сдох уже! Седой подхватил Рида под руки и дёрнул вверх. Ноги его не держали, потому Седой не отпускал. — Уже… уже всё? — едва шевеля губами, спросил Рид, пытаясь рассмотреть Седого. — Ага, — буркнул тот. — Всё уже давно. — А кто кричит тогда? — Рид сморщился, пошатнувшись. В ответ Седой лишь хохотнул, а Рид подумал, что ему это всё лишь мерещится. Он же головой ударился. — Видишь меня нормально? Рид поднял взгляд, рассматривая лицо Седого, очертания которого двоились, расплывались и упрямо отказывались складываться в одну картинку. Тем не менее, Рид явно видел, как на скуле у него расплывался внушительный синяк, переливавшийся всеми возможными оттенками фиолетового и бордового. У Седого отсутствовало несколько передних зубов, нос смотрел в сторону, а борода была испачкана чёрными потёками запёкшейся крови. — Не нормально, но вижу, — выдохнул Рид, пошатываясь. Живот скрутило, а потом его вырвало, хотя ему и казалось, что нечем. Седой подхватил Рида покрепче, а затем ехидно хохотнул. — Хрена-се тебя размазало. — Я спиной стену пробил, — пояснил Рид, вытирая рот рукавом. — Тогда скажи спасибо, что хоть живой. — Спасибо, — буркнул Рид, высвобождаясь от хватки Седого. Тот отпустил, позволив сесть прямо на землю. — Лекарей у нас нет, потому терпи, — с этими словами Седой похлопал Рида по плечу, но вдруг опешил, увидев торчащий обломок стрелы. — У тебя это… стрела там. — Я видел. — Достать? Рид кивнул, соглашаясь. Седой обхватил пальцами обломок древка и дёрнул, вырывая. Сил не было даже стонать, потому Рид молчал, пока Седой перевязывал его плечо каким-то обрывком ткани. — Жить будешь, — сказал он, вытирая руки о штаны. — Если захочешь. — Ты куда? — Рид буквально выдавил из себя этот вопрос, чувствуя, как в желудке снова начинает бурлить тошнота. Седой не ответил, лишь снова хохотнул, не оборачиваясь. Рид выругался, обхватив голову руками, и стал раскачиваться из стороны в сторону, будто это могло облегчить боль, которая разрывала голову с того самого момента, как он очнулся. Седой уже скрылся в доме, послышался хохот, а затем чей-то крик, но разобрать слова Рид не смог. Тем не менее, не нужно было слышать слова, чтобы понять, куда именно ушёл Седой. Кричала женщина, смеялись Осы. Это было обычное дело для наёмников — никому нет дела до того, что они делают с проигравшими, лишь бы доставили живыми. И Осы этим пользовались, срывая свою боль, злобу и ничтожность на тех, кто не сможет дать отпор. Рид уже давно понял, что безнаказанность и полная свобода действий — опасное оружие в руках нищих, слабых людей. Рид знал это, потому что сам таким был, но даже будучи ничтожеством, не мог позволить себе участвовать в подобном, иначе стал бы ненавидеть себя ещё больше. А куда уж больше? Он застонал, раскачиваясь всё сильнее, тошнота то подступала, то уходила, оставляя после себя слабость и измождение. Даже если бы он хотел, то не смог бы никому помешать что-либо сделать. Захотел бы кто-то его убить — убил бы, и у него не было бы сил противостоять. Только вот Осам совершенно не было до него дела, они собирали, по их мнению, заслуженную награду. Усталость накрыла Рида совсем скоро, и он снова потерял сознание, упав спиной на какие-то доски. На этот раз беспамятство украло у него больше времени, потому что проснулся он, когда уже смеркалось. Открыв глаза, Рид ощутил уже привычную тошноту, приподнялся — вернулось головокружение, но теперь он мог встать и не теряться в пространстве. Ему повезло, что эльфы восстанавливаются быстрее харамов, которые даже к наступлению сумерек не закруглились с праздником. Где-то рядом фыркала лошадь. У одного из домов мерцал яркими огнями костёр, вокруг сидели Осы, и нагло, мерзко ржали, обсуждая что-то. Временами из уцелевших домов ещё доносились крики или плач, но не так, как прежде. Видимо, даже у отчаяния есть пределы. Рид поднялся, осмотрелся. Седой сидел у костра — довольный и пьяный. Завидев Рида, он махнул ему рукой. На слабых ногах Рид всё же подошёл, осматривая присутствующих. — Ну как, проспался? — пьяный хохот вырвался из глотки Седого, будто он сейчас выдал величайшую шутку со времени рождения Первых. — На, глотни. Седой, не глядя, передал Риду жестяное подобие стакана. Рид принюхался, сморщился, и отбросил жестянку в сторону. — Ты, всё же, хочешь, чтобы я сдох, — проворчал Рид, присев у огня. — А чё не так-то? — Ничего, — Рид отмахнулся, уставившись на весело пляшущие языки огня. Он пытался отвлечься от криков, слушая разговоры Ос, но и разговоры эти были всё о том же. Рид сидел, глядя в одну точку. Со временем всё, что его окружало, стало незначительным, потеряло краски и очертания, будто мир вдруг превратился в коллекцию бумажных фигур, разыгрывающих дурной, безвкусный спектакль. Он так и остался сидеть, пока Осы, пьяные и уставшие от собственной злобы и утреннего налёта, не расползлись по домам, чтобы отоспаться. Пленные были связаны на видном месте, возле них стоял дозорный, но Рид знал, что там не все. Осы забирали некоторых женщин в дома, но не выводили обратно, а значит, для некоторых эта ночь будет не легче, чем минувший день. Рид поймал себя на мысли, что погибшие во время налёта — самые счастливые из всех, кто прятался в этой деревне. Рид вслушивался в пульсацию боли, что всё еще терзала ушибленную голову, и сам не заметил, как остался один у догорающего очага.

***

Спустя какое-то время, когда всё затихло, Рид нашёл в себе силы снова встать. Он устал не столько от травм, сколько от дня, который всё никак не хотел кончаться. Очевидно, что в путь Осы отправятся только на рассвете, и это значит, что муки созерцая этого места еще не окончены. Трупы павших никто даже не оттащил в лес — просто свалили в одну кучу и оставили. От тел уже исходил тошнотворный запах, от которого хотелось перестать дышать вообще. Головокружение понемногу отпускало, тошнота отступила, и Рида больше не рвало. Хотелось бы прилечь, только не прямо на сырую землю, как прежде, от чего кости будут болеть ещё несколько дней. Он встал, и направился к ближайшему дому. Из разбитых окон доносился храп, но Риду было плевать, с кем крышу делить. Как только он открыл трухлявую, хлипкую дверь, в нос ударил запах свежей крови, пота и крепкого, дешёвого пойла. Осы спали прямо на полу, подложив под голову свои небогатые пожитки. Их храп сотрясал воздух, как гром, отчего боль внутри черепа заворочалась, просыпаясь. Рид уже собрался выходить, как его взгляд скользнул по комнате, задержавшись на дверном проёме, запачканном кровью. Дверей не было, потому Рид при слабом свете луны смог рассмотреть чужие босые ноги. Повинуясь странному, необъяснимому желанию посмотреть, Рид переступил через двух Ос, что забылись пьяным сном. Вряд ли они проснутся, даже если Рид начнёт их бить. В пустой, пыльной комнате растекались лужи крови, отчего вонь была невыносима. На полу валялась одежда, ошмётки платья, надо полагать. Ноги были женские и кровь тоже была её. Обнажённая женщина лежала на боку — бледная, вся в крови, грязная. Насилие оставило на её лице и теле раны и синяки. Кровь на бёдрах уже засохла, и ей, видимо, до этого вообще не было дела. Она прятала руки, лёжа голой грудью на полу, подминая ладони под себя, и там тоже была кровь. Тошнота подкатила к горлу, когда Рид увидел, что она ещё жива. Её глаза блестели от слёз, но она не плакала. Рот искривился в отвращении, и она плюнула Риду под ноги, а потом тихо застонала, ворочаясь. Рид не знал, нужно ли говорить ей, что пришёл не для того, чтобы издеваться — она бы всё равно не поверила. Когда он подошёл ближе, женщина бросила на него злобный взгляд, пытаясь отвернуться. До неё оставалось всего пару шагов, как Рид почувствовал, что наступил на что-то — это «что-то» тихо хрустнуло, прогибаясь под весом обуви. Как только он опустил взгляд на пол, то сразу же пожалел об этом — из-под ботинка выглядывали пальцы. Женские. Она прятала под своим же телом не ладони, а культи. Сдержав рвотный позыв, Рид отвернулся, собираясь уйти. Сколько бы он ни старался, всё равно не смог бы понять такой жестокости. Осы уже унизили её, взяли, что хотели и удовлетворили свои самые низменные желания, так к чему рубить руки? Просто ради забавы? Рид и сам был далеко не подарок, и на звание эталонного рыцаря не претендовал, но даже при всех изъянах своей личности не мог понять такой жестокости. Да, Рид был жесток, но он никогда не был палачом. Прикрыв рот и нос рукой, Рид направился к выходу — всё же, не настолько ему плевать, с кем делить крышу. Едва его нога коснулась порога комнаты, как он услышал тихий голос. Женщина говорила, но говорила так тихо, что Рид не мог разобрать её слов. Он развернулся, приблизился, а затем склонился к ней, стараясь не смотреть на то, что когда-то было её руками. — Убей меня, — прошептала женщина. Её взгляд пронзал, душил, заставлял чувствовать вину. — Я… — Рид запнулся, не в силах договорить. — Пожалуйста, — выдохнула она, и по её бледным щекам заструились слёзы. Она отвернулась, чтобы Рид не видел её слабости, и в этом жесте было что-то достойное, даже вызывающее, непоколебимое. Рид положил руку на пояс, где раньше были клинки, но ощутил лишь пустоту — он выронил своё оружие ещё до того, как потерял сознание. Молча, не глядя на женщину, встал и направился в комнату, где спали Осы. У одного из них был короткий меч, у второго лук. Очевидно, мечом орудовать легче, пусть и менее привычно, но идти искать клинки Рид не хотел. Он двигался медленно, осторожно. Вытащив меч из ножен, задумался — стоит ли ему вообще оставлять Ос в живых? Зачем ему это? От осознания, для чего именно ему нужен меч, Рид поник. Стало противно. Он многое мог пустить на самотёк, притвориться, что этого не было, но женщина в соседней комнате была последней каплей в чаше его терпения и безразличия — этот сосуд уже не выдерживал, выплёскивая ядовитые, зловонные мгновения его бездействия и равнодушия. Ему претила мысль причинять бессмысленную боль — Рид мог убить гвардейца, который хотел убить его самого, мог выбивать долги, убивать за деньги, грабить, но никогда не заставлял страдать. Долго думать не пришлось — всё уже было решено, как только он увидел ту женщину, пусть и понял это не сразу. Острие коснулось шеи спящего разбойника, продавливая податливую кожу. Рид навалился всем весом на меч, брызнула кровь. Раненый захрипел, и это все, на что он был способен. Его хрипы и жалкое бульканье не разбудили второго, потому Рид даже не подумал о том, чтобы добить. Он всё равно умрёт, ему не нужно помогать. Второй разбойник лишился жизни таким же образом, во сне. Он был настолько пьян, что даже не осознал, что смерть подошла к нему слишком близко. Гримаса отвращения исказила лицо Рида, когда он вытирал меч о ещё тёплые трупы. Подхватив ножны, задумался, а потом обшарил небогатые пожитки Ос, в надежде найти что-то полезное для дальней дороги — возвращаться в Аргайн Рид решил в одиночку. Нашлось не так уж много, но и это уже было что-то — своих вещей у Рида было не так уж и много. Он нашёл палаку — маску, переходящую в короткий плащ, прикрывающий плечи, — отличная вещь для того, кто скрывается от погони, несколько монет, старый кинжал и верёвку. Рид не знал, где ему пригодится верёвка, но всё же оставил её, а затем направился в ту комнату, где лежала женщина. Он двигался всё так же тихо, будто его шаги были способны нарушить вечный покой мертвецов. Женщина смотрела на него, не мигая. Завидев в его руках меч, она вздохнула с облегчением, её глаза блестели безумием с толикой извечного страдания, но она больше не плакала. Рид присел, прикрыв рот рукой. Он намеренно не смотрел на её культи, и это был верх его воспитанности. — Больно не будет, — тихо сказал он, а затем осёкся. — Ну, разве что сначала. Потом уже нет. — Почему? — спросила женщина, впиваясь в Рида своими холодными, уже давно мёртвыми глазами. Рид никогда не видел такого выражения глаз, и был уверен, что именно так глядели бы мертвецы, если бы кто-то из них был способен открывать веки. — Что? — опешив, переспросил он. Голова ещё гудела, его мутило, он с трудом дышал, опасаясь, что мрак снова поглотит его. Тогда он точно узнает, могут ли мёртвые поднимать веки. — Почему ты убил их? Ты же один из них, — её глаза мазнули по шее Рида, где клеймом застыл вбитый в кожу чернилами рисунок осы. — Я не один из них, — Рид покачал головой, отводя взгляд. — Мне нужно было здесь быть, но я не знал, что… — Что нам руки рубят? — простонала женщина, а затем улыбнулась, обнажив окровавленные зубы. Вернее, то, что от них осталось. — Зачем? — Чтобы мы не могли защититься, — она скривилась, то ли от боли, то ли от отвращения. А Рид, наконец, понял. Руки отрубали магам, чтобы они не могли складывать ладонями свои смертоносные пасы. Это имело смысл, но всё равно было слишком, даже для него. Рид бы просто их связал. Когда Рид приставил меч к её груди, прямо напротив сердца, она снова посмотрела на него. — Не дай им убить мою дочь, — по её щекам заструились слёзы, она больше не пыталась их скрыть. Смерть и искренность всегда идут рука об руку — две извечные спутницы, и не совсем ясно, кто из них пугает больше. Если в чём-то в этом мире и есть честность, так это в смерти, она никогда не прячет своё лицо, и перед ней можно не бояться ни слёз, ни гнева, ни самого страха. — Я… я не… — Рид запнулся, не зная, как сказать ей, что дочь-то уже могли и убить. — Пожалуйста, — она скривилась от рыданий, захлёбываясь. — Пожалуйста, не дай им её убить. Она ещё ребёнок… Рид опустил голову, судорожно соображая. Боль мешала думать, но на любую подобную ситуацию у него был один ответ — ложь. Какой смысл говорить о своих догадках? Это не облегчит боль, и не принесёт покой, так кому тогда нужна такая честность? Лучше врать, ибо ложь порой спасает. Да и врать умирающим ему уже приходилось, так что хуже не будет. — Хорошо, — он выдохнул это короткое слово, будто выплюнул. Как удивительно, насколько вместительным может быть всего лишь одно слово. Насколько же оно бездонно, что способно вместить в себя столько лжи? — Они забрали её в другой дом, напротив. В ответ Рид кивнул, а она приподнялась, упираясь грудью в острие меча — она сама знала, что ей пора умереть. Рид же просто подчинился её воле. Сжав пальцы до хруста, он надавил, слыша скрежет, с которым лезвие пробивает себе дорогу к её сердцу, царапая рёбра. Кровь хлынула на её грудь, растекаясь бордовыми ручейками, она схватила ртом воздух, но не закричала, а Рид не мог поднять на неё глаза. Его взор был устремлён на меч, который, как ему казалось, входит в её тело слишком медленно. Ему нужно было всего лишь пару мгновений, чтобы убить её, но эти мгновения казались вечностью. Рид понял, что клинок достиг своей цели, когда женщина в последний раз дёрнулась и замерла. Кровь всё ещё выходила с её тела, но это движение не было для жизни, только для смерти. Он встал, а затем резким движением вытащил меч из груди женщины и, не глядя на её обезображенное болью тело, вышел.