Последний Созидатель

Рид ещё никогда в жизни так не гнал лошадь, как в ту ночь. От тряски вернулась тошнота, тело обуяла слабость, он едва находил в себе силы, чтобы держать в седле ребёнка, второй рукой сжимая поводья. Холодный ночной ветер обдувал вспотевшее лицо, разбрасывая волосы во все стороны — локоны лезли в глаза, липли к мокрым щекам, но ему было плевать. Он хотел убраться как можно скорее и как можно дальше. Перед глазами мелькали картинки минувших событий — мёртвая женщина, тело Седого, покрытое свежей, ещё теплой кровью, и девочка, которую он действительно нашёл в доме. Она даже не пыталась вырваться или хотя бы сопротивляться, когда Рид потащил её за собой. Решение забрать ребёнка было плодом размышлений, пусть и не слишком долгих. Когда он шёл в тот дом, ждал увидеть всё ту же обстановку, что и прежде — насилие и культи вместо рук, а нашёл спящего Седого и ребёнка, даже с руками. Всего на мгновение задумался, стоит ли выполнять обещание, данное мертвецу? Ведь никто не вернётся, чтобы спросить с него за нарушенное слово. В памяти всплыли воспоминания, которые Рид так тщательно подавлял всю жизнь — когда он был ребёнком, мечтал о герое, который бы вытащил его из Ванадирра, который, поглотил его и, вопреки легендам, развернулся среди живых. У Рида не было надежды на спасение, и только он сам да Мать знают, как он выбрался. На короткий миг Риду захотелось стать тем героем, и пусть от героя в нём было только слово. Мгновения было достаточно, чтобы решиться, но слишком мало, чтобы передумать. Рид не имел в себе достаточно благородства для спасения других, и не был никому должен, но время решило за него. Он уже почти пожалел о своём решении, развязывая верёвку на руках ребёнка, когда понял, что не слышит храпа Седого. Он убил его быстро, вспорол живот ещё до того, как Седой успел понять, зачем Рид вообще пришёл в тот дом. А Рид просто смотрел, как его бывший товарищ ловит свои же внутренности. Меч в его руках, казалось, стал втрое тяжелее, пальцы стали разжиматься, норовя отпустить такую тяжёлую ношу. Комната наполнилась запахом крови и экскрементов, а время передумать закончилось уже давно. Рид в последний раз нервно рванул верёвку, которой связали девочку и, схватив её за руку, приложил палец к губам, призывая молчать. Она и не собиралась кричать, просто смотрела на него так, будто он был воплощением всемирного зла. Так на него ещё никто не смотрел. Лошадь он украл, прежде отправив в глубокий сон часового. Без драки не обошлось, ослабевшие руки отказывались слушаться, у него не хватало сил затянуть верёвку на шее дежурного настолько, чтобы убить его. Потому Рид просто оставил его лежать без сознания, сплёвывая кровь с разбитых губ. Когда он усадил девочку на лошадь, а потом взобрался сам, лачуги, в которых остались мертвецы, уже горели, а пленники умоляли его забрать их с собой. Рид бы не забрал их, даже если бы хотел — у половины не было кистей, другие были слишком избиты, чтобы бежать. Да и он не был настолько героем, чтобы отдать свою жизнь за их призрачную свободу. Его бы убили, и пленные не пережили бы этот путь — их бы нагнали. Чем больше группа, тем медленнее она двигается, особенно, если есть раненные. Их вопли будили Ос, подвергая опасности самого Рида, который хотел бы уехать прежде, чем бывшие «товарищи» заметят поджог. Пусть они не сгорят во сне, но пожар отвлечёт внимание — этого было вполне достаточно. Он бил бока лошади, подгоняя, пока хватало сил, а затем перед глазами всё поплыло. Они были уже далеко, проведя в пути около часа, но этого было недостаточно. Их могли нагнать в любую минуту, могли убить, и Рид был уверен — его смерть не будет лёгкой. Девочка, сидевшая впереди, молчала и бездумно смотрела вперёд, одной рукой вцепившись в гриву лошади, а второй в руку Рида, которой он обхватывал её, чтобы она не свалилась. Слабость накатывала, всё же драться не стоило. Нужно было позволить себе отдохнуть, а потом бросать Ос, но Рид сам отрезал себе все пути назад. Выехав к небольшой речушке, он остановил лошадь, едва слез сам, оставив ребёнка в седле. Девочка молчала, не глядя в его сторону, а ночной тьме Рид не мог рассмотреть выражение её лица. Тело ныло, тряслись руки, почему-то болело плечо, но он не помнил, почему. Времени на проверку у него не было. Рид подошёл к воде, позволив лошади напиться. Умылся сам, а затем устало сел на траву, слушая, как тяжёлые, тёмные капли воды, стекающие с его волос, мерно стучат по ногам, разбиваясь. Девочка молчала, а Рид не находил в себе силы говорить с ней. Да он и не хотел. Слушал тишину, выискивал в ночной мелодии звуки погони, крики, стук копыт, но слышал лишь стук собственного сердца. И всё же, чутье подсказывало, что это не время и не место, чтобы отдыхать. А так хотелось упасть на холодную траву и дать уставшему телу то, чего оно так просило. Да только отдых был роскошью, и цена за него может быть слишком высока — отдыхать будешь потом вечно. Нехотя Рид встал, погладил лошадь, а затем достал из сумки палаку, надел. Будет лучше, если его лицо пока останется закрытым. Рид не питал надежд, что ему удалось проскочить незамеченным — ни один случайный встречный не опознает эльфа, если не видел его лица. Ткань неприятно давила, раздражая, но Рид оставил всё как есть. С тихим стоном сел на лошадь, и гонка продолжилась.

***

Он остановил лошадь, когда за горизонтом начал прорезаться рассвет. Тело болело от долгой поездки, руки дрожали, хотелось прилечь и забыться сном. Давала знать о себе травма головы, плечо болело, но у Рида не было времени проверять причину — ни до своего побега, ни после. Девочка, к его большому удивлению, ни разу не пожаловалась, не попросила остановиться, даже не плакала. Она молчала постоянно, а Рид не видел её лица, чтобы понять, о чём она молчит. Впрочем, было не сложно догадаться, но у него не было ни сил, ни желания расспрашивать. Перед ними раскинулся густой, дремучий лес — деревья были настолько высокими, что ветви почти не пропускали солнечный свет, царила тьма. Ноги лошади то и дело цеплялись за сорняки, не было видно ни одной тропы, хоть какой-нибудь, на которую можно было ориентироваться. Где-то вдали слышался шум ручья. Рид встал с лошади, прошёлся, разминая уставшие ноги, а затем спешил девочку. Её ноги тоже дрожали, но она ничего не сказала, рассматривая его лицо, скрытое палакой. Рид отвёл взгляд, стараясь не смотреть на неё, взял лошадь за поводья, и направился в ту сторону, где шумела вода. Всё так же молча, девочка побрела за ним следом, опустив голову. Рид дал лошади напиться, и отпустил — далеко не уйдёт, сразу видно, что приучена, а есть, вероятно, тоже хотела. Затем он сам снял палаку, отбросил её в сторону, позволяя ветру обдувать вспотевшее, раскрасневшееся лицо. Рид умылся, и принялся расстёгивать ремни на доспехах, чтобы освежиться и всё-таки узнать причину боли в плече. Со стоном стянув кожаный доспех, Рид взялся за рубаху, пропитанную кровью — он сам не помнил, когда его ранили, но кровь на одежде была более убедительной, чем его собственная память. Он развернулся, чтобы отбросить одежду подальше от воды, и столкнулся со взглядом девочки — она была не просто напугана, она была в ужасе. Рид, обнажившийся по пояс, пугал её больше, чем все духи Ванадирра вместе взятые. Сначала он не понял, но, окинув её взглядом, оцепенел. На её ногах виднелись следы крови, лёгкое платье тоже было в крови, которую Рид в пылу ночной гонки не заметил. С его губ сорвался тяжёлый вздох, он прикрыл глаза, отворачиваясь. Ему не хотелось смотреть на её боль, не хотелось думать о том, почему то, как он снял одежду, настолько её напугало. В горле стал ком — он думал, что Осы достигли дна, но видимо, предела здесь нет. За этой мыслью пришла другая — он ушёл как раз вовремя. Рид бы не вынес обратный путь с ними, зная, в чём они виноваты, помня, что он такой же преступник, как и они, ведь ему было плевать, он бездействовал. С другой стороны, насилие подобного рода не было чем-то новым — это было всегда, и Рид об этом знал, но сам никогда так близко не сталкивался. Он не любил харамских детей, но и не считал, что они должны страдать. Выдохнув, Рид поднял руки, показывая, что он не опасен. Её глаза наполнялись слезами, но ни одна не скатилась по щеке. Рид не знал, как ему стоит вести себя в такой ситуации, потому решил, что будет лучше просто молчать. Опустив руки, он отвернулся, стянул обувь, и шагнул в воду прямо в штанах, смывая с себя кровь, пот и дорожную пыль. На плече всё же была рана от стрелы — стрелу кто-то достал, и то хорошо. Ранило не глубоко, потому Рид решил, что можно обойтись малым — не трогать вовсе и ждать, пока затянется само. Воспаления не было, хотя отёк был делом обычным, кровь не шла, гноя не было — и на том спасибо. Рид нырнул в холодную воду, чувствуя, как остывает тело. Поймал себя на мысли, что хотел бы остаться на дне этого ручья — там прохладно, темно, спокойно, только вода и мягкие водоросли, ласкающие босые ноги. Как бы там ни было, Рид не страдал малодушием, потому вскоре оказался на берегу. Он махнул девочке, подзывая её к себе. Она, нехотя, подошла, не отрывая от Рида взгляда, будто чего-то ждала, а это «что-то» всё никак не происходило. Её тело дёргалось каждый раз, когда Рид двигался, и его это напрягало. Он не знал, как дать ей понять, что он не падок на детей. Говорить это было бы глупо — половину слов способные говорить вообще произносят зря, и далеко не всегда взаправду. Когда она подошла, Рид со вздохом испортил свою палаку, оторвав ткань, что должна была закрывать плечи, и опустил её в воду. Девочка стояла, и молча на него смотрела, ловя каждое его движение, как ястреб. Он не мог снова поднять на неё глаза, потому просто схватил за руку — возможно, даже слишком резко, потому что она дёрнулась, будто Рид её ударил, — и стал вытирать её ноги. Тряпка быстро пачкалась, и Рида это бесило. Ему не хотелось занимать этим слишком долго, а сама она бы стала мыть ноги, вынуждая Рида заниматься этим самостоятельно. В другой раз он бы не стал, но ехать через деревни и города с окровавленным ребёнком — плохая примета. Особенно, если ты разбойник. Особенно, если ещё и эльф. Рид отпустил её, когда на её ногах не осталось крови, отбросил тряпку и поднялся. Онемевшие ноги охватила волна мурашек, он оступился. Осмотрел её. Чистых ног было недостаточно — на платье кровь уже въелась, и Рид мог только выбросить его, но девочке нужно было в чем-то ехать, пока он не придумает, где можно её оставить. — Как тебя зовут? — спросил Рид, собирая свою одежду. Девочка промолчала, буравя его взглядом. В её глазах было столько эмоций, что отделить какую-то одну казалось невозможным. Там была и обида, и отчаяние, боль, злость, и даже скорбь, о природе которой Рид был осведомлён не хуже неё самой. — Как мне тебя звать? — её молчание начинало бесить, и Рид быстро приблизился к ней в порыве гнева, заставив девочку отпрянуть, оступиться. Он поймал её за локоть, помог выпрямиться, и повторил уже спокойнее: — Как тебя звать? — Мередит, — тихо ответила она, — мама звала Дитой. — Хорошо, Ди… — он запнулся, размышляя, стоит ли ему называть её так, как звала мама, которую он же и убил. Из милосердия, но убил. Рид кашлянул, и поправился: — Мередит. Ты хочешь жить, м? Глаза девочки округлились, губа задрожала, а потом она кивнула. — Тогда жди меня здесь, — скомандовал Рид, натягивая рубашку. — Ты не поедешь дальше в таком виде. Он ткнул пальцем на её окровавленное платье. — В деревне… не поймут. — Хорошо, — бесцветным голосом ответила Мередит, садясь на траву. Она обхватила руками колени и уставилась на воду, не мигая. — Я поеду за одеждой. И едой, — ремешки на доспехах отказывались застёгиваться, подчиняться непослушным, уставшим пальцам, и Рид рвал их, гневно сопел, но не сдавался. — Хорошо, — так же безразлично отозвалась она. — Ты можешь подождать меня здесь, а можешь сбежать, но если сбежишь, я не стану тебя искать, и ты останешься в лесу одна. Рид действительно не стал бы её искать, ведь сбежать было бы её выбором. Это бы означало, что она отказывается от его помощи, а Рид не принадлежал к тем, кто стал бы навязывать свою помощь в виду мнимого благородства. — Хорошо, — её голос не изменился, но в этот раз Мередит хотя бы посмотрела на него, как на живого. — Хорошо, — буркнул он, расправляясь с последним ремнём. Оседлав лошадь, Рид снова надел палаку и скрылся среди деревьев, не оборачиваясь. Мередит так и осталась сидеть, глядя на воду, а когда Рид исчез, разрыдалась, уткнувшись лицом в ладони.

***

Рид вернулся, а Мередит сидела там же, где он её оставил. Он усмехнулся, глядя, как безропотно она ждала. Когда она увидела его, на её лице отобразилось что-то похожее на облегчение. Может, она думала, что Рид её бросил? И был повод так думать, Рида не было слишком долго. Он спешился, и бросил Мередит какой-то чёрный свёрток, перетянутый грубыми нитками. Она подняла свёрток, и вопросительно подняла брови. — В чёрном не так видно кровь или грязь, — он неловко пожал плечами, будто извиняясь. Мередит не ответила, потянула за нитку, разворачивая обновку. — Отойди, или я отвернусь, — не глядя на неё, сказал Рид. И действительно, он развернулся к лошади, чтобы снять сумки, которые стоили ему немалых денег. Денег, которых у него почти не было. Он понимал, что в пути ему придётся поработать, и относился к этому смиренно, как к будничной необходимости умыться или выпить воды. Уже смеркалось, живот недовольно урчал, ноги болели от езды и усталости. Пока Мередит решала, что ей делать с одеждой, он повернулся к ней спиной и стал разводить огонь. В таком дремучем лесу никто не увидит свет, значит, опасаться нечего. Пока он щурился от дыма, пытаясь раздуть искру на отсыревших ветках, Мередит скрылась в кустах — Рид это понял по характерному треску веток. Он усмехнулся, не оборачиваясь. Когда она вышла, Рид оглянулся через плечо, окинул её взглядом и улыбнулся. — Сидит прекрасно. — Да, — ответила Мередит, подходя ближе. Платье было великовато, но особо выбирать было не из чего. Она села рядом, глядя как разгорается огонь, поджала колени под себя и посмотрела на Рида. Ему не хотелось смотреть ей в глаза, будто он боялся увидеть её обвиняющий взгляд. Будто Мередит уже давно знала, в чём он виноват. — Спасибо, — тихо сказала она. Рид не нашёлся с ответом, а просто кивнул, выдавив слабую улыбку. Он никогда не общался с детьми, не знал, как себя вести и что говорить, как их успокоить и что с ними делать, когда им плохо. Потому он решил вести себя как обычно, но лишь чуть более скрытно. — Сколько тебе лет? — вдруг спросил Рид, рассматривая её обувь. — Двенадцать. Рид вздохнул, вспоминая кровь на её ногах, захотелось отвернуться, чтобы Мередит не видела его лица, но он заставил себя сидеть как прежде. — А тебе? — она изо всех сил пыталась изобразить интерес, но её лицо и голос оставались такими же бесцветными, пустыми. — Пару раз по двенадцать, — в шутку ляпнул Рид, закашлявшись от дыма, окутавшего его лицо. Мередит изобразила что-то вроде смешка, её лицо расслабилось. Она снова посмотрела на Рида, окинула взглядом его одежду, лицо, а затем снова заговорила: — Ты отведёшь меня к маме? — В смысле? — Рид даже дёрнулся, услышав её вопрос. — Я увижу маму? — Нет, — коротко ответил он. — Почему? — Потому что… — Рид запнулся, не зная, как сказать ребёнку, что её мама умерла. Обычно он не был тем, кто извещал людей о таких вещах, а являлся прямой причиной подобных новостей. — Ты знаешь, кто были те люди? — Нет. Он снова вздохнул, запустив пальцы в волосы. — Они забрали твою маму. Не думаю, что ты её увидишь. Мередит на мгновение замерла, а затем на её глазах выступили слёзы. Она не рыдала, не билась в истерике — именно этого Рид и ждал от детей, — а просто молча сидела, позволяя слезам стекать по её щекам. Рид не знал, как утешить её, и что сказать. Ему казалось, что все слова будут не к месту, сделают только хуже. Наконец, собрав всё своё благоразумие, он выдал: — Я забрал тебя, потому что она попросила. Цени её жертву во имя твоей свободы. Потому что не у всех она есть. Его слова были грубы, даже сложны для Мередит, но Риду было всё равно. Когда-то она поймёт, и будет благодарна. Когда-то она научится не лить слёзы по умершим — слёзы живых мёртвых не греют, не причиняют им боли, и уж тем более не взывают вернуться из праха. Мёртвым слишком хорошо с Матерью, а было бы иначе, мир был бы полон мертвецов. Они сидели молча. Мередит не хотела говорить, а Риду было просто не о чём с ней разговаривать. Хорошо, что хоть не отказалась есть. Подняв голову к небу, усеянному мелкими точками звёзд, он почувствовал, как снова накатила усталость, но оторвать взгляд не мог. — Мне в детстве говорили, что звёзды — слёзы Матери, которые она пролила по своим детям. Каждый раз, когда кто-то умирает, Мать плачет, и когда слёз становится слишком много, они обращаются в камни, парящие над нами по ночам. Так Мать помнит, что из боли рождается красота. — Кто такая Мать? — спросила Мередит, рассматривая звёзды, будто правда надеялась рассмотреть очертания блестящих камней. — Та, кто дала нам жизнь, — Рид улыбнулся, показывая на своё ухо — прямое отражение того, кем он был. — Она сотворила нас, направляла, учила, а затем исчезла. То ли мы прогневили её, то ли она пала жертвой предательства. Мой народ верит, что однажды Мать вернётся, и тогда никому больше не будет страшно или одиноко. Мать согреет нас всех, подарит мир и покой. — Она придёт и к нам? — Я не знаю, — Рид перевёл взгляд на Мередит и пожал плечами. — У вас немного всё иначе. — Моя мама говорила, что Трое меня накажут, если я буду плохо себя вести. Рид засмеялся, вороша догорающие угли. — Ваши Трое — интересные ребята вообще. — Почему? — Не знаю, просто, — он снова пожал плечами, улыбаясь. Мередит замолчала, всё ещё рассматривая звёзды. Когда огонь окончательно погас, и всё вокруг погрузилось во тьму, она снова заговорила. — А твоя Мать красивая? — О, она прекраснейшая, — ответил Рид, хотя сам едва ли верил в Мать и в покой, который она должна им подарить. Единственный покой без страха и боли, который он знал, был вечным. А он уж точно не был тем, кто заслужил милости Матери, так с чего бы ему уповать на это? — Пора отдыхать, — тихо сказал Рид, поднимаясь. Он снял свой плащ, и протянул его Мередит. Она непонимающе уставила на него, не сдвинувшись с места. — На земле спать холодно, — пояснил он, снова предложив ей свой плащ. Мередит боязливо протянула руку, взяла плащ. Спустя несколько мгновений она уже обернулась им, наружу выглядывали только глаза и копна тёмных, взъерошенных волос. Рид хмыкнул, ложась прямо на землю. Спать прямо на земле он уже привык, по утрам его больше не мучили боли в теле, он не боялся простыть, не страшился холода. Если холодно, значит, ещё жив, а большего он и не желал. Едва голова коснулась земли, он прикрыл глаза, и вскоре провалился в тяжёлый, вязкий сон.

***

Рид проснулся посреди ночи от странных звуков. Приподнявшись, сразу потянулся к мечу, который покоился прямо под боком. Его глаза метались из стороны в сторону, выискивая опасность. А потом он заметил Мередит, которая ломала ветки, выстилая из них ковёр, видимо, чтобы было удобнее спать. Он смотрел на неё, и хотя не видел лица, понимал, что напугал её. Рид вернул меч в ножны, потёр глаза. — Прости, — прошептала она. — Холодно. С его уст сорвался тяжёлый вздох, он откинулся на спину, прикрывая руками сонное лицо. Сон не принёс облегчения, болели кости, будто он впервые ночевал в лесу, без обычных удобств. В очередной раз вздохнув, Рид снова приподнялся на локтях, посмотрел на силуэт Мередит — она замерла, будто ждала, что Рид сейчас взорвётся, отчитает её, возможно, даже ударит. Решение он принял быстро — и выбора у него не было. Он рисковал жизнью не для того, чтобы она замёрзла в лесу. Мысленно выругавшись, он сказал: — Иди сюда. — Куда? — голос Мередит дрогнул, будто она вот-вот заплачет. — Ко мне, — махнул рукой Рид. — Не бойся, просто так будет теплее. Ветки не помогут. Она некоторое время сидела неподвижно, комкая край его плаща пальцами, а потом подошла. — Ты сделаешь мне больно? — она всё же плакала. — Нет, — выдохнул Рид. — Я буду спать, а ты будешь спать рядом, потому что ночью в лесу холодно. Она молчала, стоя рядом, Рид не видел её лица в темноте, но мог поспорить, что она сомневается, боится. Он не выдержал, и поторопил. Так, как умел. — Давай быстрее, пока я не передумал. Ещё какое-то время ушло на раздумья, Мередит топталась на месте, а Рид хотел поскорее снова уснуть. Наконец, она опустилась на колени, упёрлась руками в землю, и аккуратно легла, будто Рид был не эльфом, а Хадератом, которым матери пугали непослушных детей. Когда она легла, Рид недовольно поворчал, поворачиваясь. Его рука накрыла её тело, вторую он подложил под её голову. Он чувствовал, насколько Мередит напряжена, её тело было подобно струне, что готова вот-вот лопнуть. А ему было плевать, у него не хватало духу и жестокости, чтобы оправдать её страхи, потому он просто закрыл глаза, слушая тихие детские всхлипы.

***

Когда Рид проснулся, Мередит ещё спала. Её лицо было опухшим, видимо, оттого что она плакала больше, чем спала. Она лежала на его руке, которую Рид почти не чувствовал, но пошевелиться не мог — не хотел нарушать сон ребёнка, которому он был так нужен после всего, что она пережила. Сон приносит покой, и Рид не хотел его отнимать. Он лежал, разглядывая небо, на котором ещё виднелись звёзды — они все скоро исчезнут, уступив место голубому безразличию нового дня. Это было приятно — быть одним из немногих, что созерцает прощание ночи. Мередит проснулась спустя некоторое время, когда Рид уже был готов выть от боли в онемевшем теле — мышцы требовали движения, и он был благодарен всем богам, что его пытка закончилась. Девочка приподнялась, сонно посмотрела на Рида. — Доброе утро, — ляпнул он, вставая. Он чувствовал себя старым дедом с деревянным телом, хотелось кряхтеть и ругаться, пока не кончится запас брани. Лошадь щипала кусты в паре метров от них. Мередит не ответила Риду, кутаясь в его плащ плотнее, но он и не ждал ответа — пошёл к воде умыться. Лицо горело после сна, под пальцами неприятно ощущался шрам, о котором Рид уже успел забыть. Интересно, был ли он одной из причин, почему Мередит его боялась? Он знал, что выглядит как разбойник с большой дороги — это был тот случай, когда первое впечатление является самым правильным. Когда вода успокоилась, он увидел в отражении себя — картина, которой он избегал. Ему казалось, что на него из воды смотрит совершенно другой человек, чужой, пугающий, уставший. Опасный. Его глаза были чужими, как и их взгляд, его губы были не его, искривлённые, сухие, его нос был тоже чужим, и только шрам был родной — вечный спутник, добрый друг, постоянно напоминавший ему, кто он такой. Рид рассматривал себя, пытаясь узнать в отражении хоть что-то знакомое, и чем дольше смотрел, тем меньше знакомого находил. Его взгляд блуждал от высокого лба, прямо к тонким, почти бесцветным, выгоревшим не солнце, бровям. Затем столкнулся взглядом с глазами в отражении — продолговатые, миндалевидные, с прищуром. Вокруг них залегли тени, взор был уставший, измотанный, загнанный, как у дикого зверя в разгар охоты, синева радужки была блеклой, как и он сам. Эти глаза не выражали ярких эмоций, не пылали жизнью, лишь искали, блуждая, сами не зная, в чём суть искомого. За ними крупный нос, с широкой переносицей, небольшой горбинкой и скругленным кончиком, маленькими ноздрями. У него были овальные, немного пухлые губы, с едва заметными очертаниями — бледные, почти того же цвета, что и лицо. Едва заметные скулы переходили в запавшие от усталости щёки, подбородок тоже был широкий — подарок отца. Его лицо обрамляли немытые волосы пшеничного цвета, но несмотря на всю свою запущенность, они по-прежнему немного завивались. Ему было неприятно смотреть на себя, но раз уж начал, то нужно смотреть, искать себя в малознакомых чертах, пытаться понять, почему это лицо принадлежит ему, и что он с ним сделал. Почему он заставил себя поверить, что лицо в отражении для него чужое? Он видел в своих же глазах отблески страха, который теперь уже навсегда в нём поселился, но даже страх не был способен разогнать тот мёртвый штиль безразличия в его взгляде. Он не услышал, как подошла Мередит. Она села рядом, зачерпнула в ладони воду, умылась — по воде пошла рябь, и Рид будто очнулся. Лицо в отражении расплылось, потерялось, будто даже перестало причинять боль. — Ты готова ехать? — спросил Рид, не отрывая взгляд от воды. — А завтрак? — По пути найду что-то. — Хорошо. Рид встал и, не глядя на Мередит, направился к лошади. Когда они отправились в путь, солнце уже почти встало. Мередит, как и прежде, сидела спереди и, уткнувшись лицом в грудь Рида, дремала.

***

Пригород встретил шумом, пылью, жарой и вонью подлежавшего мяса. Торговцы зазывали покупателей, кричали женщины, толпились зеваки и мелкие воры — харамы везде одинаковые. Каждый город встречал одинаково, и Рид даже не удивлялся, настолько привычной была эта картина. Мередит проснулась, как только они въехали, испуганно посмотрела на Рида, который уже скрыл лицо под палакой. — Всё хорошо, мы проездом. Он не встал с лошади, лишь замедлил шаг, пробираясь через шумную толпу. Мередит пугало такое обилие людей, она судорожно сжимала руку Рида, нервно поглядывая по сторонам. — Ты что, в городе не была? — спросил Рид, слегка наклонившись. Она мотнула головой, вжимаясь в него спиной. Рид чертыхнулся. Ему и самому не нравились города, но он привык, дискомфорт стал чем-то вроде шума, который есть всегда, но со временем ты перестаешь его слышать. Свернув налево, к ремесленной улице, Рид огляделся — нужен был кузнец или оружейник. Он очень жалел, что потерял свои кинжалы. — Зачем мы здесь? — Мне надо оружие, — коротко ответил Рид. — У тебя есть. — Меч слишком заметный, большой, неудобный. Сложно спрятать под одеждой. — А зачем тебе его прятать? — Чем меньше внимания ты привлекаешь, тем лучше. А оружие всегда привлекает внимание, потому стоит его прятать, чтобы не найти себе проблем. Мередит едва ли поняла, что Рид имел в виду, но пояснять особенности жизни кочевого головореза не собирался. Он остановил лошадь у лавки кузнеца, спешился. За прилавком стоял пацан лет пятнадцати, окинувший Рида подозрительным взглядом. — Клинки есть? — Ну, допустим, — буркнул пацан. — Сколько? — Для тебя не продаются. — Забавно, как сопляки умеют деньгами перебирать, будто имеют их больше, чем король Форфилда. — Открой лицо, тогда поговорим. — И что тебе с моего лица? — Вдруг ты разбойник? — Если я разбойник, то тебе лучше не строить из себя дельца, пока я тебе уши не отрезал. — Ты… — Ларс! — гаркнул другой голос из-за лавки. — Я тебя поставил туда не языком трепать! Ну-ка быстро к печи, голодранец! Рид хмыкнул, глядя, как авторитет кузнеца сбивает с парня спесь буквально за мгновение. — Чего надо? — спросил кузнец, проводив строгим взглядом Ларса. — Клинки, — ответил Рид, осматривая прилавок. — Из прочной стали, но не слишком тяжёлые. — Деньги есть? Рид кивнул. Кузнец закашлялся, сплюнул, а потом достал оружие, закутанное в холщовую ткань. Раскинув содержимое на столе, он выжидающе уставился на Рида. — Этот, — он ткнул пальцем на первый, — из белденской синей стали. Лёгкий, гибкий, но не для серьёзных дел. Так, пугач, да и только. — А этот? — Рид указал на другие клинки, с изогнутой рукоятью и резьбой. Сталь отливала красноватыми бликами, отражая солнце. — Из Бразанаса. Прочные, но тяжёлые. Говорят, великаны делают такое оружие, что даже малого пореза хватит, чтобы вся кровь вышла. — Сказки, — фыркнул Рид. — Может и так. Выбирай быстрее. — Давай эти, из Бразанаса, — сказал он, пробуя вес клинка на ладони. Тяжелее, чем его прошлые, но не слишком. Такими будет легче нанести урон, да и выглядят более внушительно. Он уже представлял, как перережет горло Эрмоду этим клинком, если подозрения окажутся правдой. — В сказки поверил? — Ага, и в благодать Троих, — хохотнул Рид. Кузнец назвал цену, а затем, окинув взглядом Рида, добавил: — Если отдашь меч, — он кивнул на ножны, прикреплённые к седлу, — скину треть цены. Рид молча отдал ему меч, всё равно он не любил мечи, плохо ими владел. Более того, именно этот меч мог его выдать, ведь он забрал его у одного из убитых им Ос. — А за девку отдам даром и ещё что-то вдобавок. Мне лишние руки будут в прок. Рид спиной почувствовал полный страха взгляд Мередит. Он развернулся, посмотрел на неё, и покачал головой. Её лицо расслабилось, но в глазах ещё плескалась паника. Он достал остатки былой роскоши и отдал половину за кинжалы. — На этом всё. — Дам больше. — Рабство в Браденмейне запрещено, — отрезал Рид, возвращаясь к лошади. — Я детьми не торгую. Своими. — Не похож ты на папашу. — Когда мне будет интересно, на кого я похож, я спрошу тебя, — рыкнул Рид, садясь на лошадь. Специально, чтобы кузнец заметил, он отодвинул палаку, показывая свои эльфийские уши. Его губы растянулись в нахальной улыбке. — Мразь! — сплюнул кузнец. Он ещё что-то кричал, тыкая в Рида пальцем, но толпа гудела громче. Его слова потерялись среди криков и смеха людей, заполонивших улицы, а Рид тем временем вовсе исчез из виду.

***

Они остановились в постоялом дворе, когда уже стемнело. Денег едва хватило на комнату и скудный ужин. Лицо Мередит осунулось от усталости, она отказывалась слезать с лошади, чтобы идти пешком. Когда он, наконец, объявил о привале, она вздохнула с облегчением. Сидя в самом дальнем углу общей комнаты постоялого двора, что больше напоминала типичный кабак Аргайна, Рид вяло колупал еду, размышляя, где взять денег. Мередит ела, но тоже без интереса. Спустя какое-то время, она посмотрела на него, рассматривая его капюшон, лицо, одежду, а затем спросила: — Ты бы меня не продал? — Я же сказал, в Браденмейне запрещено рабство и торговля людьми, — выдавил Рид. Естественно, он бы её не продал. Он слишком хорошо помнил то время, когда продавали его. И что с ним стало? Он стал никем, вечный бродяга без дома и цели. Он ненавидел харамов в достаточной мере, чтобы избегать любых обстоятельств, которые бы уподобили его тем, кто когда-то давно продал в рабство весь его народ. — Так ты же не мой отец. — И что? Это дало мне право тебя продавать? — Я не знаю. — Я подозревал, какого ты обо мне мнения, конечно, но чтобы принять меня за работорговца… Это даже обидно. — Прости. — Я спас тебя, нет? — Да, прости, — выдохнула она, подперев кулаком подбородок. Они молчали, Рид смотрел куда-то в сторону, размышляя о своих словах, своем прошлом и настоящем. О будущем он не думал — считал, что его нет, есть только то, что он выберет сам. Минувшие события пробудили в нём воспоминания о тех временах, когда он был слаб, когда страх и боль были единственными спутниками. Он вспоминал, каково это — быть живым товаром, без воли и права голоса. Ему казалось, что он стёр эту память, но она всегда была с ним. Некоторые вещи не забываются, даже если ты заставишь себя не думать о них. Не думать — не значит не помнить. Не значит, что они больше не преследуют тебя, не влияют на то, кто ты такой и кем будешь. Рид всегда будет тем ребёнком, которого продали. — Можно вопрос? — её голос вырвал Рида из задумчивости, он дёрнулся, посмотрел на неё, кивнул. — Как зовут тебя? — Я… — Рид задумался. Впервые за многие годы он вспомнил своё имя. Не прозвище, а имя, что дала ему его мать задолго до того, как он обрёл свободу. Он так долго не произносил своё имя, что оно казалось ему таким же чужим, как и собственное отражение, которого он избегал слишком долго, чтобы считать своим. Рид пытался принять его, но, наверное, принятие своей личности стоило бы начать с имени. — Меня зовут Гектор, — выдавил Рид едва слышно. Это имя звучало странно, было слишком длинным, слишком непривычным для него самого. Но это было оно, его имя. — Я Гектор, но будет лучше, если при чужих ты станешь называть меня Ридом. — У тебя два имени? — Мередит с интересом уставилась на него. — Можно и так сказать, — улыбнулся Рид, откинувшись на спинку стула. — Одно настоящее, а второе для всех остальных. — Тогда почему ты сказал мне оба? В ответ Рид пожал плечами. — Должен же хоть кто-то знать настоящее. Только я не шучу — называй меня Ридом, если рядом кто-то есть. — Хорошо, — кивнула она. Вскоре Мередит начала зевать, и он отвёл её в комнату. Она уснула быстро, укутавшись в его плащ, как и тогда, в лесу. Рид сидел рядом на стуле некоторое время, а потом встал, забрал кинжалы, и вышел, оставив ключ от комнаты на столе. Он бы написал ей, куда он идёт и как надолго, но Рид не был уверен, что в этом есть нужда. Любые послания подобного рода могут быть опасны. Более того, он не был уверен, что Мередит умеет читать. Потому он просто ушёл, ночь встретила его как старого друга, Рид вдохнул прохладный ночной воздух, улыбнулся. Только улыбка его была лишена радости, да и вообще каких-либо положительных тонов. Его ждала охота — очередная ночь, где будут играть всё те же привычные ему правила. Убьет он, или убьют его. Рид свыкся с этими играми, и теперь смиренно, в который раз, добровольно в них вступал.

***

Он вернулся спустя сутки, уставший, измотанный, но целый. Работа для таких, как он, была всегда, и он всегда знал, как её найти. Слабость после травмы давала о себе знать — болела спина, голова, силы не вернулись полностью, но Рид знал, что времени на отдых у него нет. Выживание не даёт возможностей, не уступает, и не играет в поддавки. И он принял эти правила уже давно. Сейчас он едва переставлял ноги, руки были в крови, клинки тоже. На лице, как звёзды, рассыпались багровые капли. Он сделал свою работу, получил деньги и ушёл. В этот раз всё было просто — выбить долг, если нужно, убить. Получилось, что убил, вернул деньги, заработал свои. Всё, дело закрыто. Теперь он чувствовал себя уставшим, будто неживым. Деньги его не радовали, но без них жить было сложно, воровать не хотелось. Рид думал, что к его возвращению Мередит уже будет спать, но она не спала — сидела на старой кровати, укутавшись в плащ, и буравила взглядом дверь. Когда он вошёл, на её лице мелькнул страх, потом удивление, после — облегчение. Рид кивнул ей, приветствуя. — Я думала, ты не придёшь, — сказала она, поднимаясь. — С чего бы это? Мередит пожала плечами, рассматривая свои пальцы. — Путешествие с пустыми карманами — не очень хорошее путешествие. Мне нужно работать. — Кем? — её глаза на мгновение задержались на его руках, где засохла кровь, затем на лице. — Тебе это так важно знать? — вспылил Рид. — Ты всё равно не поймёшь. Она не ответила, а Рид тяжело выдохнул. Он и сам не знал, почему его разозлил её вопрос, но извиняться не хотелось. А хотя стоило бы. Мередит — ребёнок, а он относился к ней, как будто она уже взрослая. Прелесть детей состояла в том, что они не осуждают. Для неё Рид был едва ли не героем, и вряд ли она в самом деле поняла бы природу его занятия, его мотивы, но и не отвернулась бы, потому что в тайне боготворила его за то, что он подарил ей свободу. Но Рид этого не знал, потому что не знал детей в принципе. — Прости, — наконец, выдавил Рид, отвернувшись. Пояс с клинками с грохотом упал на стол. Руки дрожали, хотелось стереть кровь, но воды в комнате не было. — Хорошо, — сухо ответила она, не двигаясь, но её глаза неотрывно следили за каждым движением. — Хорошо, — бездумно повторил Рид, проведя ладонью по лицу. — Ты научишь меня драться ими? — вдруг спросила она, кивая на клинки. — Зачем? — искренне удивился Рид, приподняв одну бровь. — Чтобы тебя никто не забрал, как мою маму. Если бы я умела, мы были бы вместе. — Я — не твоя мама, Дита, — усмехнулся Рид. — Меня не нужно защищать. — Всех нужно защищать. — Я могу сам себя защитить. И тебя тоже. Ты же девочка, тебе это не нужно. — А если придётся? — Тогда это сделаю я. — Правда? Рид на мгновение задумался. Сколько раз он уже давал обещания, которых не выполнял? И выполнит ли это? Будет ли защищать ребёнка, с которым его ничего не связывает? Готов ли он рискнуть жизнью ради чего-то, кроме денег? Ответов на эти вопросы Рид не знал. — Да, правда, — эти два слова были тяжёлым бременем, но сказать правду, как и всегда, Рид не мог. С другой стороны, смотреть на её лицо и думать, что он оставил бы её умирать, было так же тяжело, как и сказать правду. Рид не желал ей смерти, но не знал, как далеко сможет зайти это желание. Он не знал, на что он готов, чтобы сохранить её жизнь. Мередит кивнула, и больше не говорила. Рид снял доспех, осмотрел грудь, бока. Пара синяков расплылись удивительно-фиолетовыми пятнами на его теле, но это было не страшно — не первый раз. Его не ранили, и то хорошо, зато у него есть деньги. Он скомкал свою рубаху, бросил на пол, а затем улёгся, прикрыв глаза. — Гектор? Рид дёрнулся, услышав это имя — непривычно, странно, неправильно. Ещё более непривычным было осознание, что зовут его. — М-м-м? — муркнул он, не открывая глаза. — Ты будешь спать на полу? — Да. — А если будет холодно? — Здесь не лес, холодно не будет. — А если мне? — Слушай, ты чего хочешь? — недовольно заворчал Рид, поднимаясь на локтях. — Я устал. — Я… — Мередит запнулась, в её глазах мелькнули слёзы. Она, видимо, не привыкла, что с ней общаются, будто она уже взрослая. Так Рид ведь и не мама ей, чтобы пылинки с неё сдувать. Об этом уговора не было. — Ну, что? — подогнал Рид, зевая. — Ничего, — ответила она, отвернувшись. Рид тяжело вздохнул. Чёртовы дети. Была бы она на пару лет старше, было бы проще. Пока он кипел, в голову пришла догадка — ей страшно. Её мать мертва, и пусть она не видела её смерти, могла догадываться. Она видела резню, тела, кровь и страдания. Она слышала, как её друзьям и родителям отрубают руки и чудом осталась с руками сама. А после пережила ужасающее для её возраста насилие, и переживала бы его снова и снова, пока её бы не передали в руки Церкви. А Рид её забрал. Не сказать, что он был образцом заботы и рыцарского достоинства, и уж тем более, манер, но он был гарантом её безопасности. И они оба это знали. Да, возможно, она не доверяла ему полностью, но всё же доверяла больше, чем всем остальным. Для неё мир был враждебным местом, где нет тихой гавани — мамы, ведь её вырвали из привычного покоя, и только Рид отделял её от жестокости окружающего мира. Она была достаточно умна в своём возрасте, чтобы сообразить, что без Рида ей грозит опасность. В очередной раз чертыхнувшись, Рид встал, натянул рубашку. Подошёл к Мередит, и недовольно буркнул: — Подвинься тогда. Она, не оборачиваясь, подвинулась. Он прилёг рядом, повернувшись к ней спиной. Рид уже почти провалился в сон, когда почувствовал, как тонкая, худая рука обвила его пояс. Ей действительно было страшно. Вообще удивительно, как она могла спать после всего, что увидела. Вдруг он подумал, что возможно, Мередит вообще не спала, пока его не было. Он обхватил её холодную ладонь своей, слушая, как она дышит ему в спину, а затем уснул и сам.

***

Утром снова двинулись в путь. Мередит была свежее, чем прежде, стала меньше шарахаться от Рида, иногда даже разговаривала с ним. Они проехали не так уж и много. Всё же, путешествовать меньшей группой быстрее, удобнее. И всё равно Рид опасался, что Осы его обогнали. С другой стороны — бабка надвое гадала, ведь Осы ведут заложников, и неизвестно, сколько ещё они оставались в той деревне, посылали ли погоню за Ридом и как сейчас продвигается их путь. Рид не мог сказать наверняка, что дорога обратно, с заложниками, будет такой же быстрой, как дорога туда. Потому шансы были примерно равны, или ему просто хотелось в это верить. Когда они въезжали в любую попутную деревню, Мередит замолкала, отказывалась слезать с лошади, говорить с кем-либо. Не то чтобы Риду было нужно, чтобы она говорила, но она не отвечала, даже если к ней обращались. Рид по-прежнему прятал уши, и некоторые охотно верили, что Мередит — его дочь. Она боялась отпускать его, радовалась, когда видела, что он идёт обратно. Так что это вполне могло одурачить доверчивых торговок, отгоняя проблемы от Рида и его молчаливой спутницы. Они ночевали в случайных постоялых дворах, однажды даже пришлось снова спать в лесу. Мередит не возмущалась, лишь молча принимала обстоятельства. Она не смела спорить, высказывать недовольство, или жаловаться. Потому Рид с трудом понимал её отношение к их путешествию. Тем не менее, она действительно плохо спала, если Рида рядом не было. Это подтвердило догадку — ей страшно. Что же, Риду самому подчас бывает страшно. Они уже почти достигли Аргайна — дело было всего на пару дней, и Рид был рад. В большом городе он мог заработать больше, чем в деревнях и мелких поселениях. Чем ближе к столице, тем больше работы, тем выше за эту работу цена. Он был уверен, что Мередит, будучи дочерью мага, не бывала в больших городах — потому они её пугали в принципе. Вся её жизнь, вероятно, состояла в том, чтобы прятаться подальше ото всех, привлекать как можно меньше внимания, быть максимально бдительной. Она и проявляла бдительность — как и просил Рид, она никогда не называла его по имени, никогда не спрашивала его, куда он ходил, что делал, и вообще обходилась дежурными фразами, когда рядом были чужие. Только когда они были одни, она могла позволить себе произнести его имя, и спросить что-то важное. Мередит боялась, и это было видно. Рид стал всё меньше на неё злиться, потому что стал больше понимать. Также ему нравилось, что её не волнуют его уши — вряд ли она вообще знала разницу между харамами и эльфами. Её даже удивляло, почему иногда люди так не любят Рида? Он лишь улыбался в ответ на этот вопрос, а она никогда не давила. Утром они въехали в Маррен — соседствующий со столицей город. Он был не похож на Аргайн — более тихий, но такой же богатый и жирный. Здесь было чем поживиться, и будь Рид карманником, он бы обязательно этим воспользовался. Остановился Рид на окраине, в старом пабе. Им повезло, что комнаты не были заняты проститутками или пьянью, потому что с рассветом они все расползаются, как пауки на свету. Усталость давила на плечи, Рид не любил много ездить на лошади, у него всегда болела спина, и ныли ноги. Комната была мелкая, тесная. — Куда мы едем? — спросила Мередит, ковыряя кашу. — В столицу, — Рид ответил, не оборачиваясь. Пока Мередит ела, он чистил клинки с особым усердием, будто знал заранее, что они ему будут нужны. — Зачем тебе в столицу? Мама говорила, от людных мест лучше держаться подальше, мало ли что им взбредёт в голову. — Твоя мама была права. — И тебе не страшно? — Мне не двенадцать лет, Дита, — с улыбкой ответил Рид, обернувшись. Она, запихнув в рот ложку, улыбнулась в ответ. — Так тогда зачем нам туда идти? — Тебе незачем, а у меня там есть одно… дело. — Ты оставишь меня здесь? — в её голосе появилась нотка тревоги. — А ты сама как хочешь? Тебе не обязательно оставаться со мной. Если у тебя есть родственники, я отвезу тебя. — А если я хочу остаться? — То я скажу, что это не самая лучшая идея их всех, что посещали твою умную голову. — Это почему? — Потому что это опасно, у меня есть работа. — Я буду помогать, — с готовностью заявила Мередит. — Эта работа не для тебя, дитя, — он снова улыбнулся, отворачиваясь. — Тебе нельзя оставаться со мной навсегда. Такая жизнь не для тебя. Так что, есть родственники? Мередит покачала головой, а затем буркнула: — Нет. — Плохо, — вздохнул Рид. — Давай тогда сделаем так. Ты едешь со мной в столицу, там я закончу свои дела, а ты будешь ждать меня. Потом мы уезжаем из Аргайна, и ты будешь со мной, пока я не найду тебе работу. — Работу? — в её голосе сквозило удивление напополам с презрением. — И что это за тон? — строго спросил Рид. — Работа нужна всем. Даже я работаю. Я попробую найти тебе место где-нибудь в качестве прислуги. Будешь жить в доме какого-то богатея, стирать, готовить. В общем, ты поняла. — А если меня не возьмут? — Я заплачу, чтобы взяли. — А если они попросят столько денег, сколько у тебя нет? — А кто сказал, что я буду платить деньгами? — хмыкнул Рид, рассматривая блестящее лезвие клинка. — В общем, не забивай этим голову. — А ты уедешь? Я тебя потом увижу? — Вполне вероятно, — кивнул Рид. — Я смогу найти тебя. — Я не хочу, — надулась Мередит. — Это почему еще? — Я не хочу оставаться с чужими людьми. — Других у тебя не осталось. — А ты, Гектор, ведь не чужой. — Я чужой, ты просто ещё этого не поняла. Мередит, видимо, не поняла и его слов. Она не понимала, как Рид может быть ей чужим и почему ей нельзя остаться с ним, и Рида это больше не раздражало. Он принял то, что она способна понять не всё. В конце концов, она всего лишь ребёнок, которому нельзя бороздить материк под руку с охотником за головами. — Я тебе надоела? — спросила Мередит. Рид опешил от такого вопроса, медленно обернулся к ней, поднял бровь. — Что это за вопрос такой? — Просто вопрос, — она пожала плечами. — Ты не хочешь, чтобы я осталась. — Дело не в том, что я хочу, Дита. — А в чём? — В том, что взрослые не всегда делают то, что им хочется. Тебе не понять. — Потому что я маленькая, да? — Нет, — выпалил Рид. — Потому что ты не знаешь, какая жизнь снаружи, без защиты мамы. Ты не знаешь, как люди вообще выживают, и какими жестокими могут быть. — Я знаю. — Прости, — он опешил, поняв, что мог ненамеренно задеть её. — Прости меня, Дита. Но это в самом деле так, не всё можно подчинить желаниям. Иногда нужно делать что-то вопреки, даже если тебе это не нравится. Мередит помолчала, рассматривая деревянный стол. Рид отвернулся. — Гектор? — Что? — он снова взглянул на неё. — А если бы ты мог делать, что хочешь, я бы смогла остаться? — Да, — в этот раз он врал, считая, что не обязательно всегда говорить правду. Особенно, если эта правда расстроит ребёнка и усложнит дорогу. — Хорошо, — ответила она, вставая. — Хорошо, — вяло отозвался Рид, возвращаясь к своим клинкам.