Последний Созидатель

Аргайн встретил привычной обстановкой — будто он и не уезжал. По городу пришлось идти пешком, потому что людей было слишком много. Все куда-то шли, толпились, толкались, обзывали друг друга. Сначала Рид подумал, что где-то распродажа, но из обрывков случайных разговоров понял — намечается что-то более серьёзное, чем просто распродажа. Зрелище. Они шли увидеть зрелище, ибо хлеб у них уже был. А если у кого и не было, то самого зрелища будет достаточно, чтобы забыть о пустом желудке. Рид был в палаке — боялся показывать лицо. В Аргайне его могли узнать Осы, если они ещё живы, или люди Эрмода. Рид не собирался заявлять о своём присутствии раньше времени, ведь если Эрмод действительно желал ему смерти, открыть лицо в столь людном месте означало бы смертный приговор. Он не дожил бы до рассвета — у Эрмода есть люди в каждой дыре в пределах столицы, а то и дальше. Мередит плелась рядом, неохотно, уныло. Она цеплялась за его руку, висла и прижималась ближе. Бледная, напуганная, она никогда не видела так много людей в одном месте, и их скопление вводило её в ужас — неизвестность всегда пугает. Её прилипчивость и странности поведения больше не раздражали. Скорее, были всё больше безразличны, он просто смирился, позволяя оттягивать свою руку. — Здесь всегда так много людей? — она огляделась, будто пыталась всех их посчитать. — Сегодня больше, чем обычно. — Не отпускай, — Мередит дёрнула ладонью, сжимавшей руку Рида. — Хочешь, садись на лошадь, — предложил он. — Не хочу, — пробурчала она, крепче сжав пальцы. Рид закатил глаза, подхватил Мередит, и усадил на лошадь боком. Затем, не глядя на неё, подал ей свою ладонь. На её лице отобразилось некое подобие улыбки, и они, влекомые толпой, вышли на Площадь Троих, где толпилось ещё больше людей, чем на улицах. Площадь Троих была одной из главных площадей, только если на всех остальных велась активная торговля, то на этой обычно проводили мероприятия другого сорта. Обычно, в каждый третий день месяца Площадь заполнялась горожанами, падкими на церковные речи и обряды. К ним выходил Благословенный, с охраной, естественно. Он болтал часами о Весифере, что однажды украл людское тело и вышел в мир, о магах и о том, насколько они опасны. А потом о том, как им повезло, что однажды Трое обратили на них свой взор и он, Благословенный, знает, как рады Трое тому, что люди так прекрасно вершат их волю. Рида коробило каждый раз, когда он слышал про Троих, и видел, с каким благоговением народ давится этими сказками. Нет, он не имел ничего против Троих, но у него хватало ума понять, что они не говорят с Благословенным, и благословлен он только самим собой. И его длинные речи были не для того, чтобы поднять дух или заставить людей почувствовать себя лучшими, чем они есть, поверить в искупление или в чистоту Троих, а для того, чтобы ими было легче управлять. Вы несёте подношения — Трое благодарны, хотя Рид вообще не понимал, какой прок от золота для богов, которые его сами и сотворили. Вы ненавидите магов — Трое благодарны, и плевать, что в Песне о Первой Памяти вообще не говорят о магах. Церковь была удобным инструментом, чтобы управлять толпами необразованных горожан, падких на милость и благосклонность всех сортов и оттенков. Церковь действовала по воле Совета, а Совет смывал кровь с рук Церкви. Порочный круг, как ни крути. А Матери молятся молча. Она не говорит, не наставляет, только слушает. Мать не просит денег, не взывает к ненависти, не дарит прощение тем, кто гневил её. Жестокая справедливость Матери влекла Рида больше, и он бы верил в неё, если бы мог верить хоть во что-то кроме силы стали и крови. — Что это? — Мередит дёрнула Рида, высматривавшего в толпе знакомые лица, которых желал бы не знать вовсе. — А, где? — он проследил за её пальцем, и увидел эшафот на троих. Он заметил его не сразу, пришлось вставать на цыпочки и искать, выглядывая поверх голов. С губ сорвалось ругательство, и он даже не думал о том, что его слышат. — Что это? Представление? — Можно и так сказать, — выдавил Рид, оглядываясь. — Хочешь, уйдём? Мередит хотела ответить, но вдруг замолчала, сжав его ладонь сильнее прежнего. Её глаза наполнились слезами, задрожала губа. Рид и сам вскоре посмотрел туда же и застыл. К эшафоту вели пленников, которые стали таковыми отчасти по вине Рида. Хотелось зажмуриться, отвернуться, сбежать, но он заставлял себя смотреть. Поленившись узнать о том, зачем Церковь охотится на магов, он должен был смотреть, в наказание. То, что он не знал о казни, не умаляло вину, и Рид хотел прочувствовать её сполна. Он думал, что магов запрут, спрячут, или заставят работать на благо общества, но ошибался. На самом деле, он понял, что их казнят, в тот момент, когда увидел отрубленные руки. Просто не хотел признаваться в этом даже себе, потому что не мог уже ничего исправить. Рид бездействовал, хотя мог бы и вовсе в этом всем не участвовать, но он собственноручно отправлял их на виселицу, и теперь одно лишь бездействие у него и осталось. Молчаливое, безропотное, пропитанное чувством вины и собственной ничтожности, бездействие. — О, Великая, — едва слышно проговорил он, глядя, как троих мужчин подводят к палачу. Грузный, жирный палач в маске надел на них петли и отошёл. Вышел Благословенный — тот, чьими устами говорят Трое. — И вот мы снова здесь, подле Их Дома. Мы давно с вами виделись, но третий день месяца Жатвы ещё не настал. Лишь воля Троих вынудила меня оторваться от изучения Их Песни. Сегодня, мы видим грязь, стыд и порок нашего рода, что отправляет весь народ в пасть Весиферу, как это было с жителями Арас А`Белля, продавшими ему свои бренные тела. И Трое их прокляли, как прокляли и тех, кто смешал кровь Троих с кровью слуг Весифера. И это проклятие течёт в их жилах с рождения, показывая нам, что их род не чист. И что мы можем делать, чтобы защитить себя от зловонной пасти чудовища, поработившего мир Троих? Он изгнал их из дома, вынудив искать новое убежище. Что нам делать, когда нам угрожает участь наших великих, благословенных покровителей? Толпа загудела, давая ответ. Благословенный улыбался, глядя на собравшихся так, как отец смотрит на дитя, что умнее своих лет — с восхищением, одобрением, похвалой. Харамы кричали наперебой, перекрикивая друг друга, слова сливались в один звук, у которого, не смотря на разнообразие, был лишь один смысл. Они тыкали пальцами в пленников, которые даже не сопротивлялись. Их лица были каменными, безжизненными, пустыми. Маги и их соратники не плакали, не умоляли, смиренно принимая прелюдию своей смерти. — О чём он говорит? — спросила Мередит, переводя взгляд на Рида. Её глаза казались стеклянными. — Зачем их привели сюда? — Я… — Рид не успел ответить, толпа взревела, когда Благословенный поднял руки, принимая овации. Гул харамов оглушал, воровал слова, что срывались с его губ, делал их частью бездонного шума. Он снова посмотрел в сторону эшафота. Благословенный кивнул, его улыбка стала шире. — Верно! Вы хорошо учитесь, и Трое воздадут вам за ваши старания. Новая волна одобрительных возгласов пронеслась над площадью, а затем палачу дали знак. Мередит закричала, увидев, как харам дёргает за рычаг, и пленники падают вниз, подвешенные. Крик её смешался с воем толпы зевак и фанатиков, никто её не услышал, не услышал и Рид, но он видел боль на её лице. Ладонь Мередит сжала его руку так, как не сжимала прежде, будто пыталась передать страдания, охватившие её в тот момент. Она плакала, когда тела снимали, а на их место встали трое других. Харамы одобрительно взвыли, скандируя жестокие призывы. Они были похожи на диких зверей — безумных, ошалелых от запаха смерти. А Рид просто стоял и смотрел, его глаза странно мерцали в прорезях палаки, и он не сразу осознал, что Мередит больше не держит его руку. — Папа! — закричала она, протягивая руку к одному из смертников. Она толкала всех, кто был на её пути, срывая голос в попытках докричаться до последнего, кто был ей ближе закостенелого, жестокого наёмника — Рида. Некоторые харамы отступали, давая дорогу, некоторые кричали в ответ, толкали девочку прямо на холодные камни площади. Мередит упала, сбила колени и ладони, поднялась и устремилась дальше. Она кричала до хрипоты, будто не понимала тщетность своих стараний. Рид сорвался с места, отвешивая грубые пинки всем, кто стоял на пути, толкался, буквально пробиваясь к ней. Если Мередит сейчас выдаст себя — ей несдобровать. Он нагнал её почти у самого эшафота — впереди стояло всего несколько человек. А она всё кричала, будто безумная, будто ей было вообще всё равно на последствия и ей неведом страх. Рид поймал её, обхватив за талию и потянул на себя, оттаскивая от ужасающего пьедестала смерти. — Ты не можешь помочь, — сказал он ей прямо в ухо. — Ты не можешь помочь! Убьют его, и нас! Прекрати. — Папа! — она взмолилась в последний раз, вцепившись ногтями в руки Рида, словно пыталась оторвать его от себя. Рид посмотрел на того, к кому она так рвалась. Прежде, чем Благословенный махнул рукой, удовлетворившись кровавым экстазом толпы, их глаза встретились. В его глазах мелькнула жизнь, а в глазах Рида — вина. Он не мог смотреть, не мог выдерживать этот взгляд. Зажмурившись, Рид попятился, увлекая Мередит за собой. Она уже не вырывалась, не царапалась, а просто рыдала навзрыд, хватая ртом воздух. Он резко развернул её к себе, заставляя уткнуться лицом в свою грудь, и прошептал: — Не оборачивайся. — Папа… — Всё хорошо, просто не смотри. Случайные харамы, обратившие на них внимание, с осуждением качали головой, глядя на Рида и Мередит — разве можно приводить неподготовленных детей на столь священный ритуал? А его тошнило от одного взгляда на их лица, что разом слились в одно — уродливое, кровожадное и чрезмерно монструозное. Рид тащил Мередит сквозь толпу, подальше от эшафота и звука, с которым срываются вниз тела приговорённых. Он больше не слышал ничего — ни харамов, ни Благословенного, ни Мередит. Рид просто тянул её прочь, желая как можно скорее выбраться из этого душного, зловонного места. Воздуха было мало, он тяжело дышал, и всё не мог надышаться. Наконец, они протиснулись к лошади. Оставить коня Рид не мог — с ним было всё их небольшое богатство, а расточительством он не страдал. Усадив ноющую Мередит на лошадь, Рид забрался сам, натянул поводья, вынуждая животное развернуться. Харамы вокруг ругались, бросаясь в рассыпную, чтобы не попасть под копыта. Прежде, чем шум ветра и звон подков заменили рёв толпы, он услышал, как палач в очередной раз исполнил волю Троих.

***

Мередит молчала ровно с тех пор, как Рид забрал её с площади. Она молча сидела за столом, бездумно уставившись на тарелку перед собой. Рид сидел рядом, аппетита тоже не было. Ему хотелось сказать, что он тоже в этом виноват, но язык не поворачивался. Он и так уже давно всем врал, так что молчание — это даже не ложь. Да и что бы он сказал? Рид никогда не был мастером слова, так что у него не было в запасе ничего, что могло бы помочь объяснить ребёнку то, в чем он был виновен. А ведь он даже денег за это не получил. Нельзя было сказать, что деньги избавили бы от вины, но тогда был бы отличный повод продолжить врать себе. Он бы смог забыться, выкинуть произошедшее из головы хотя бы на пару дней — после он бы просто не думал об этом. А у него была только Мередит — молчаливая, закрытая, подавленная. Естественно, Рид не испытывал вину за каждое своё преступление, иначе давно нашёл бы себе другое занятие. В этот раз он ввязался в дело, сути которого не понимал, пострадали люди, которые не должны были страдать. Рид никогда не убивал женщин и детей за деньги. Элиза была исключением — он убил её из жалости. Теперь же он чувствовал, будто пошёл в ту деревню по доброй воле, хотел этого, а не делал работу, в которой не захотел разобраться. Шершень говорил, что маги опасны, и это было правдой, но они защищали свои семьи. Риду было некого защищать, потому он понимал их лишь отчасти, но всё же понимал. Ему казалось, что он приложил руку к десяткам разрушенных судеб, в том числе и к судьбе Мередит. До какого-то момента Рид действительно верил, что делает полезное дело, ведь Церковь всегда работает во благо. Только вот в работе Церкви он тоже не хотел разбираться. А если бы уделил этому хоть немного времени вместо того, чтобы шататься по сомнительным заведениям, он бы знал, что магов поведут на публичную казнь. Всех. И Мередит тоже. Если бы он захотел узнать, то узнал бы, что маги опасны, но только когда защищаются. Рид поздно смог понять причины, по которым они укрывались в глухих, брошенных деревнях, а их дети никогда не видели городов. Погружённый в пучину самобичевания, Рид не заметил, что Мередит всё это время смотрела на него. Из глаза встретились, её взгляд давил на него, хлестал, словно плеть, хотя он думал, что давно уже забыл эти муки. — Моя мать тоже умерла, — тихо сказал он. — Та, что принесёт вам покой? — так же тихо спросила Мередит. Из её голоса снова ушла жизнь, Рид будто общался с мертвецом. — Нет, моя, — его губы тронула улыбка. — Почему? — Она была слишком слабая, чтобы работать. Она обрела покой. — И ты видел? Рид кивнул, ощущая, как в горле разрастается ком. Он не говорил Мередит всего, но он помнил. Разве не сказано уже, что не думать — не значит не помнить? — Что ты сделал потом? — её голос был хриплым от крика, и говорила она так, будто каждое слово болит. — Я… ушёл. — Куда? Разве тебе не хотелось побыть с ней ещё немного? — Хотелось. — Тогда почему ты не остался? — Потому что я бы обрёл такой же покой. Мередит замолчала, рассматривая перчатки Рида. — Ты тоже плакал? — Конечно, — Рид хмыкнул, закрывая лицо руками. Он сам загнал себя в положение, которое давало Мередит право лезть ему в душу, выуживать самые чёрные воспоминания, но Рид не злился, ему просто было больно. Её маленькая рука накрыла его, сжалась. — Я тоже обрету покой? — Как и все остальные. — И я увижу их? — Наверное, — он пожал плечами, ободряюще сжав руку Мередит. — Если очень хочется, то можно всё. Она кивнула. — Тогда я очень хочу. — Что я могу сделать для тебя? — спросил Рид, всматриваясь в ей уставшее, измождённое слезами и потерей лицо. — Я… я не знаю, Гектор, — сказала она, а затем заплакала. Сначала это были просто слёзы, что быстро переросли в рёв, затем — в истерику. Рид смотрел на её руку, судорожно сдавливавшую его пальцы, на её лицо, опухшее от слёз, и вдруг вспомнил, что он тоже когда-то так плакал. Только никто не держал его за руку, он плакал один. А когда стал старше, насовсем забыл, как плакать. Он зачерствел, закостенел в своих убеждениях, вмёрз намертво в своё прошлое, от которого всю жизнь пытался избавиться. Потому что никто не будет держать его за руку. Рид и привык, но сейчас эта мысль уколола его, и он опустил глаза, не желая видеть боль ребёнка. Он в очередной раз поймал себя на мысли, что не свободен. Прошлое пленило его, начертало судьбу, будущее и жизнь, которую он ненавидел, но вёл, потому что не знал, как жить иначе. Тот, кого вырастило насилие и вскормила жестокость всегда будет нести насилие и проповедовать жестокость. И этот круг разорвётся только тогда, когда Рид перестанет дышать. Он не желал быть чудовищем, но был им, даже не заметив, как это случилось. Мередит выла, её трясло. Рид, будто очнувшись ото сна, встал, подошёл к ней. Его рука робко легла на её плечо, притягивая. Он жалел её, как умел, его объятия были далеки от отцовских так же, как и от жестоких, безразличных. Мередит обняла его в ответ, вцепившись в кожаный доспех, уткнулась лицом в него, роняя слёзы на грубую поверхность его одежды. Рид молчал, слушал боль. Он не был мастером в вопросах переживания боли — обычно он топил её на дне стакана, прятал в складках юбок податливых женщин, но никогда не позволял боли жить. Потому она и не уходила — Рид хоронил то, что не было мёртвым. Он так и стоял, позволяя ребёнку пережить свою боль, в то время как его собственная тихо плескалась где-то на закромах души, если у него ещё осталась такова. Мередит слабо цеплялась за него, и спустя время он слышал только всхлипы — затем и те утихли. Её вымотали слёзы, тяжёлый день забрал силы, она едва сидела. Рид молча поднял её, уложил на кровать, и развернулся, чтобы уйти. — Не уходи, пока я не усну, — голос Мередит был таким тихим, что впору было подумать, что она не говорила вообще. — Пожалуйста, Гектор, мне страшно. Не проронив ни слова в ответ, Рид скинул сапоги, подхватил плащ, укрыл им Мередит, и уложился рядом. Он уже это делал, но в этот раз остаться с ней было особенно тяжело. У него ещё была работа, и одно личное дело, потому он не мог позволить себе сон. Рваное дыхание Мередит успокоилось — она спала. А Рид позволил себе встать. Подхватив пояс с клинками, он скрылся в ночной тьме, не оставив после себя ничего, что говорило бы о его присутствии.

***

Он вернулся с рассветом. Запыхавшийся, загнанный, как дикий зверь. Мередит ещё спала, но у него не было времени ждать, пока она проснётся. — Вставай, Мередит! — громко сказал он, слегка потормошив её. — Что случилось? — Надо уходить, пошли! — Почему? Ты говорил, мы больше никуда не едем. — Нет времени, Дита! — прикрикнул он. — Собирайся! — Не буду, — сонно ответила она, — пока не скажешь. Рид, больше похожий на бешенного пса, злобно фыркнул. Он был на взводе, его трясло так, как не трясло уже давно. Он решился на такую дерзость. И за эту дерзость может поплатиться головой, если его найдут. В том, что его уже ищут, сомнений не было, а вот найдут ли, вопрос времени. Расспросы и внезапная вредность Мередит его взбесила, и он гаркнул, обернувшись: — Мы уезжаем, потому что я убил Благословенного! Довольна? — последнее слово вырвалось из его глотки, как лай. Мередит замерла, глядя на него. — Зачем? — Затем! Вставай! Она послушно сползла с кровати, стала собираться, время от времени потирая опухшие глаза. Когда они вышли, вдали уже было слышно топот лошадиных копыт и звон доспехов гвардии. Теперь он точно труп, если попытается найти Эрмода.