Последний Созидатель

Рид убил его. Благословенного. Это убийство было решением спонтанным, импульсивным, надрывным. Пробраться было легче, чем уйти — старик не хотел умирать, было много шума, мало времени. И всё же, повинуясь странному внутреннему желанию, Рид задержался, чтобы оставить послание — отрезать руки Благословенного, как отрезали руки магам. В этом не было ничего, чтобы говорило о его благосклонности к колдунам, просто обычное послание ненависти и злобы. Рид был втянут в дело, которое претило его натуре, потому и поддался порыву. Он надеялся уйти от погони, но у псов Совета на это было своё мнение. Они гнали его через весь город, пока ему не удалось немного оторваться, чтобы забрать Мередит. Хотя, изначально он и вовсе не планировал за ней возвращаться в сложившихся обстоятельствах. Да и убил Благословенного не сколько ради неё, сколько ради себя. Он не знал, удастся ли им скрыться, но надеялся на это. Понятно, что ребёнок затруднит побег — он один двигался быстрее, мог идти на отчаянные шаги, но оставить её не позволяла совесть, если она у него ещё была. Оставить её означало бросить на произвол судьбы, предать. А Рид устал предавать тех, кто ему доверял. Увы, по законам злой иронии, у судьбы всегда свои планы. Если что-то идёт так, как задумывалось, то это означало лишь то, что мерзавка-судьба и господин случай сейчас портят жизнь кому-то другому. Рид не успел забрать Мередит, уехать, сбежать. Просто потому, что когда-то всё же удача должна была отвернуться. Он и так слишком долго ходил в её любимчиках. Лязг доспехов и топот копыт были уже совсем близко — гораздо ближе, чем он полагал. Вскоре маленькое окно стало пропускать мерцание огней, в комнату ворвался шум снаружи. Кто-то кричал, ругался, отдавал приказы. Были слышны звуки драки. Рид не сомневался, что владелец этого курятника сдаст его — даже забесплатно. А ему, видимо, уже отсыпали жестокой милости. — Слушай внимательно, — тяжело дыша, сказал Рид, схватив Мередит за плечи. — Я пойду, а ты останешься здесь. Спрячешься. — Гектор… — Мередит плакала, хотя ему казалось, что плакать ей больше нечем. Он-то точно не стоил её слёз. Она хваталась за его руки, крепко сжимая, и смотрела прямо в глаза, умоляя. — Пожалуйста. — Дита, сделай это ради меня, в благодарность за то, что я сделал для тебя, — его голос звучал глухо, будто совсем чужой. — Тебя убьют? — Скорее всего, — надо же, хоть не соврал. Рид не хотел умирать, но смерти не боялся. Рано или поздно она должна была его настигнуть, так хоть стоит принять её смело. — Не надо, — простонала она, шмыгнув носом, и вдруг обняла его. Коротко, порывисто, с отчаянием. — Ты же не умрёшь, Гектор? — его кожаный доспех глушил её слова, но Рид слышал. — Я постараюсь. Рид оттолкнул Мередит с некоторой грубостью, но она не пыталась его удержать, лишь провожала взглядом, когда он выходил, на ходу обнажая клинки. Ему не хотелось, чтобы гвардейцы узнали о Мередит, потому вышел сам. Всё равно они нашли его, и уйти не получится — наверняка они уже взяли территорию в кольцо. Драться — не вариант, его убьют прежде, чем он войдёт в кураж, а вот с темницы сбежать уже легче. Гвардейцы высыпали в коридор, и Рид оскалился, взвешивая в руке кинжал, который в следующий момент полетел в гвардейца, что был ближе всех. Второй полетел во второго. Кровь ляпнула на деревянный пол, а Рид улыбался, подняв руки. Его взгляд был прикован к двум гвардейцам, которых он убил, и этого было достаточно.

***

— И это он последний? Чужой голос вырвал его из темноты. Голова звенела, слегка кружилась. Онемели руки. Пошевелив пальцем, Рид понял, что привязан. Веки отказывались слушаться, потому он просто ждал, не подавая вида, что пришёл в сознание. — Угу, последний, — ответил уже другой голос, более знакомый. — Шершень мёртв? — Да. Может, кто-то и успел сбежать, как этот, но без предводителя они никто. Разбредутся, и всё равно где-то сдохнут. Я отправил гонцов, об Осах будут знать везде. — Хорошо. А с этим что делать? — Отправить в Белден, — вслушиваясь, Рид наконец понял, чей это был голос. Приоткрыв глаза, убедился. Вторым был Эрмод. — Что? — возмутился первый. — Он убил Его, а ты хочешь отправить эту ушастую мразь просто на каторгу, как вора. — Ты же не идиот. О, смотри, очнулся. Кто-то схватил Рида за волосы, заставляя поднять голову. Он сидел на стуле, в подвальном помещении, которое не совсем было похоже на темницу, хотя и имело комнаты с решётками. — Доброе утро, красавица, — криво улыбнулся Эрмод. — Чего не скажешь о тебе, жирная ты жаба, — усмехнулся в ответ Рид, плюнув кровью на его чистые, холёные одежды. Лицо Эрмода скривилось в отвращении, но он быстро взял себя в руки. — Зачем ты убил его? — спросил первый. — А на всё должна быть причина? — теперь он насмехался. — На придурка ты не похож, — мужчина, говоривший с ним, был моложе Эрмода, худее. Видимо, не слишком высокого положения, раз не успел нажрать себе такой авторитет в районе живота, как у Эрмода. — Ты не мог убить его просто так, зная, что с тобой будет. — А почему ты решил, что я знал? Мужчина закатил глаза. Было заметно, как бесит его игра Рида, а тому было лишь в удовольствие. — Давай поговорим, как взрослые люди. — Давай, — хихикнул Рид. — Но есть один момент. — Какой? — Я не харам, — и Рид засмеялся, не обращая внимания на кровь, что сочилась из разбитых губ. Он смеялся почти истерически, хотя ничего смешного в его словах не было. Мужчина сплюнул, кивнул стражнику и вскоре Рид получил оплеуху, от которой на время потерял ориентацию в пространстве. — Если ты ласкаешь жену так же, как дерёшься, то скоро будешь холост, — буркнул Рид, скосив глаза на стражника. — Ты и правда хочешь на виселицу? — спросил мужчина, жестом останавливая взбешённого стражника. — А будто тебе интересно, чего я хочу. — Я же спросил. — И это ничего не изменит. — Просто скажи, зачем? — Да затем, из злобы, просто так. Старый, жадный ублюдок, которому давно пора стать прахом. Я подумал, что его время вышло. — Не тебе это решать, — вставил Эрмод. — Если решать бесплатно, да? — выдавил Рид, намекая на их сделку, о которой, судя по всему, в Совете не знали. — Я оказал вам услугу. — Услугу? — спросил мужчина. — Ага. Вы видели, сколько у него власти? Слишком много. Он имеет её больше, чем весь ваш гадюшник вместе взятый. Одно его слово — и Совета нет. Одно его слово — и вы оба просто пыль, никто. Прямо как я. И ваши Трое защитят его от гнева толпы и природы. Потому что он говорит за них, даже если это не так. А если Трое скажут, что вы недостойны, то вы недостойны. Радуйтесь, что у вас есть я. Мужчина задумался, Эрмод молчал, слушая. — Что, не такая уж и трагедия? — Рид хихикнул, поглядывая то на одного, то на другого. — Я уверен, что ты сделал это не для Совета. — Само собой. — Тогда зачем? — Ты глухой? Я же сказал, просто так, потому что захотелось. И он был богат. — При тебе не было денег. — А с чего ты взял, что я взял деньги? — Ты взял его руки. Рид одарил их обоих нахальным взглядом, а затем кивнул. — Ты всё равно поедешь в Белден. — Дом, милый дом. — Оставь его, — буркнул Эрмод. — Он потерял рассудок. Безымянный отвернулся, кивнул. Они о чём-то тихо разговаривали, а потом он ушёл. Эрмод отправил стражника, взял стул, и сел лицом к лицу с Ридом. — Я никогда не думал, что ты настолько тупой. У тебя могли быть деньги и свобода, не убей ты Благословенного. — Видимо, не такой уж и тупой, раз догадался, что терять-то нечего. Эрмод прищурился в ожидании продолжения. — Я знал, что ты мне не заплатишь. Ровно с того момента, как ты приказал гвардейцам меня убить. Ещё тогда, в пути, когда мы шли за магами. Ты надеялся, что я сдохну, а ты сохранишь своё золото, избавишься от свидетелей и сможешь свободно приписать себе уничтожение Ос, не опасаясь, что мой язык всё испортит, если меня не получится запугать и я не захочу уходить, не забрав то, что было обещано. Я ничего не терял, потому что ничего и не имел. А ты получил признание и укрепил авторитет своей гвардии. Какой молодец. — Видимо, ты и правда не такой тупой, — усмехнулся Эрмод. Рид выдал свои догадки с уверенным видом, но ждал, что Эрмод станет отпираться, но, когда он свободно подтвердил все слова Рида, стало не по себе. — Ничего личного. За таких, как ты, никто не станет мстить. Никто не будет тебя искать. Даже если бы ты сдох в процессе, плевать. Так было бы даже лучше, не пришлось бы марать руки. Ты расходный материал, и срок твоего служения окончен. — И что дальше? — голос Рида приобрёл холодный, почти угрожающий тон. — Или это секрет? — Ты поедешь в Белден, навсегда. А мы будем получать за твой труд деньги. Возмещение за твои преступления. Такие полукровки, как ты, живут меньше, чем остроухие в Авареле, но всё же гораздо дольше, чем люди. Это будет выгодно. — Ага, и смерть вашего Благословенного никто не заметит, да? — хмыкнул Рид. — Ну почему же, — протянул Эрмод, смахивая со своего одеяния невидимые пылинки. — Заметят, но так, как будет удобно нам. Ты же отрезал ему руки. Твоя жизнь в Белдене будет намного полезнее, чем смерть здесь. И болтать тебе там не дадут, с рабами не говорят, а если очень захочешь, я прикажу отсечь тебе язык. И тогда все будут счастливы. Ты — на своём истинном, естественном месте, а мы — с твоей услугой. Рид скрипнул зубами, услышав слово «раб», с трудом сдержал свой гнев, выдохнул. Его пугала мысль о Белдене больше, чем смерть от рук толпы. Наверное, в мире не было ничего, что бы пугало его больше. Его трясло, но не от холода. Паника, страх, злость, безысходность — всё это охватило разум, мешая думать. Рид больше не мог строить из себя шута и делать вид, что это забавно. — Я вижу, тебе по душе твоё будущее, — мерзко заржал Эрмод. — Отлично, я рад. Он встал, поставил стул в угол, и уже собирался уйти, но вдруг развернулся. — Чуть не забыл, — сказал он, подойдя ближе. Эрмод склонился, чтобы посмотреть Риду прямо в глаза. — Ту мелкую мы тоже найдём. Ей отсекут руки и повесят. Жаль, ты не увидишь. Лицо Рида не дёрнулось. Он подавил в себе порыв кинуться на Эрмода несмотря на то, что был связан. Дать врагу понять, что тебя задело — худшее решение, слишком большая честь. Тогда он будет знать, что нашёл, куда давить. А Рид уже и так дал Эрмоду понять, что думает о грядущей жизни в Белдене. Пока хватит с него преимуществ. — Какую мелкую? — скорчился Рид, уставившись на Эрмода так, будто впервые увидел. Тот усмехнулся в очередной раз и вышел, оставив Рида наедине со своими мыслями. Когда он остался один, то стал прокручивать в голове всё, что сказал Эрмод, пытаясь понять, почему его не отдали на растерзание толпе? Почему оставили в живых, и какая выгода должна быть с того, что он убил Благословенного? Мысли роились, толкались, но всё же складывались в кучу. Эрмод не мог позволить толпе выйти из себя. Нет ничего опаснее, чем толпа в ярости, и Совет это знал. Сказать, что Благословенного — объект благоговения всех слоёв населения, — убил разбойник, означало бы посеять панику, возмущение, дать толчок массовым бесчинствам. Харамы убили бы Рида, но его кровь не утолила бы их жажду, и они пошли бы дальше — на гвардейцев, которые непонятно чем занимались, пока Рид убивал их вождя духа и веры. Совет был бы вынужден призывать армию, чтобы усмирить бунт. На этом могло бы закончиться правление действующих членов Совета, которые очень не хотели расставаться с властью. Однажды Рид пришёл к выводу, что власть наделяет живых уродствами, которых не видно. Это было единственное уродство, что открывало все замки, преподносило все богатства и блага мира, которые только можно желать. Такие уродства лечатся только смертью, и только их харамы упорно не желают лечить. Понятно, что Совет сделает всё, чтобы сохранить власть — даже оставят Рида в живых и покроют ложью святыню. Если с причинами понятно, что насчёт методов? Рид искренне недоумевал, как Совет сможет не просто скрыть детали, но и извлечь из этого выгоду. Некоторое время он сидел, пялясь в одну сторону. В голове прозвучала фраза Эрмода: «Ты же отрезал ему руки». Внутри всё похолодело, от такой простой, но в то же время невероятной догадки. Рид отрезал руки Благословенного. Наконец, всё было понятно, только вот легче не стало. Когда он понял, что его пакость в одночасье подписала смертный приговор десяткам, возможно, сотням невинных, его охватила ярость. Ярость эта была плодом безысходности. Он никак не мог исправить положение дел, но и не чувствовать, не понимать, тоже не мог. Убивая Благословенного, Рид никогда бы не подумал, что станет вестником смерти для тех, кого не хотел убивать. Пусть он и не считал себя палачом, в ту ночь он им стал.

***

У него забрали всё — оружие, личные вещи, кожаный доспех, свободу и личность. По имени Рида больше никто не называл, но ему и дела-то не было — по имени, по-настоящему, его называла только Мередит, и то, очень ограниченное время. Его и других будущих каторжников называли как угодно, но никогда по именам. Среди приговорённых были разные харамы, некоторые заслужили свои цепи, а некоторые нет, но толпе не было до этого дела. Есть видимость правосудия, значит, всё хорошо. Их всех сковали ещё в темнице Совета, вывели в город под стражей, прямо через Площадь, и харамы глазели на них — побитых, измученных, обречённых и покрытых позором. Кто-то опускал голову, пряча лицо, кто-то плевал в толпу, другие над этим смеялись, а кто-то шёл так, будто отправлялся не на каторгу, а на личный приём к первому герцогу Империи. Рид шёл молча, не отвечал на выкрики харамских женщин, на плевки мужчин, не обращал внимания на детей, которые подбегали, чтобы ущипнуть или просто коснуться, а потом с визгом и хохотом прятались в толпе, чтобы потом до Первых Лун мусолить россказни о том, что они тронули каторжника. Возможно, убийцу. Риду было не привыкать к этому — он чувствовал себя изгоем давно. Его не оскорбляло поведение харамов, ибо ему не нужно было становиться снова рабом, чтобы стать жертвой позора. Позор ему дарила кровь, и он давно понял, что харамы ждут его злости, обиды, может даже слёз, но не считал себя столь щедрым. Он смотрел в их лица, стараясь не думать о том, как мерзко звенят цепи на руках и ногах, как сильно они натирают там, где уже когда-то были кровавые раны. Звон цепей напоминал о Белдене и о том, что его там ждёт. Он вспоминал детство, свою мать, и то, как бежал. Воспоминания врывались в его голову, сводили с ума. Рид слишком долго скрывался от собственного прошлого, отказывался принимать ту боль, а потому сейчас, когда спустя годы вновь вернулся к тому, с чего начал, ему хотелось выть, пусть лицо и осталось каменным. Он оглядывал толпу, будто надеялся увидеть знакомые лица. И каждое из этих лиц было чужим, и при всём разнообразии они все были как одно. Рид не различал их, и даже не желал этого, все харамы одинаковые. Бросив последний взгляд на толпу, Рид осёкся. Ему на мгновение показалось, что всё же не все лица были одинаковы, но лишь на мгновение. У него не было времени, чтобы рассмотреть, а задержка колонны стоила удара плетью. Рид был уверен, что толпе этих зажравшихся невежд было бы весело посмотреть на то, как бьют каторжников. Их уже вывели к городским вратам — толпы стало меньше, и Рид, лелея глупую надежду, всё же обернулся. В первый и единственный раз. Знакомое лицо в толпе харамов всё же было. Мередит в чёрном платье и его плаще восседала на коне, и со слезами на глазах провожала его туда, откуда он не должен вернуться. Рид поймал её взгляд и подмигнул. Девочка не ответила на его жест, никак не показала, что наблюдает лично за ним, а не за всей колонной каторжников. Она просто смотрела, и Рид гордился тем, как Мередит себя вела — нельзя показывать свои слабости. А может, Рид и не был для неё слабостью. Он засмотрелся, за что получил удар плетью. Рубаха на спине треснула, брызнула кровь, но Рид не издал ни звука. Бросив на неё последний взгляд, он заметил, как Мередит сильно сжала поводья, а затем, внезапно развернувшись, уехала.

***

Первый день было сложно. На второй хотелось выть. На третий — умереть. Четвёртый принёс злобу. А затем Рид потерял счёт дням, что они провели в пути. Все эти дни смешались в один, и Рид с трудом различал их, ночи пролетали слишком быстро, будто длились лишь одно мгновение. Казалось, он только лёг, а уже нужно вставать и снова идти, без передышек и остановок. Кормили их раз в день, буквально на ходу, и от этого было ещё хуже. Риду казалось, что он худеет на глазах, становится тощим, его мышцы теряют силу и выносливость — ещё не скоро он сможет так резво драться, как раньше. Каждую подобную мысль ему навевал голод, жажда и вселенская усталость, заставляя игнорировать простой факт — эльфы выносливее людей. В то время как некоторые харамы уже едва плелись, перед сном баюкая стёртые в кровь ноги, Рид ещё держался. Он не выпрашивал еду у надзирателей, не просил остановиться вместе со всеми — просто молчал. За столько дней, что они провели на пути к Белдену, Риду показалось, что он забыл, как говорить вообще. Всякие другие мысли покинули его голову, он не думал ни о чём конкретном, лишь мечтал о темноте, ведь темнота означала отдых. Будь у него силы на что-то ещё, он бы вспомнил, что вёл себя так же, когда был рабом — нельзя кричать, плакать, умолять, даже разговаривать. Нельзя тратить силы впустую. А там, если повезёт, может, и проживёшь дольше других. Он не удивился тому, что так быстро вспомнил, как быть рабом, лишь в душе ещё трепыхалась жажда бунта. Только вот Рид был слаб, и понимал, что погибнет, если хотя бы просто попытается. С другой стороны, зачем ему такая жизнь? Иногда он хотел броситься на надзирателя, чтобы его убили, но у него так и не хватило на это духу. А может, как раз в этом и была его сила? К тому времени, как надзиратели дали себе поблажку, большая часть каторжников не могла ни сопротивляться, ни драться. Лишь в их угасших глазах плескалась ненависть. Рид мог поклясться — если бы им дали волю, пленные бы зубами грызли своих надзирателей. Только вот освобождать их было некому. Во всех деревнях и городах, мимо которых они проходили, на каторжников смотрели одинаково. Нужно быть совсем отчаянным, чтобы хотя бы подумать о том, чтобы освободить их. А надеяться на помощь от других харамов не станет даже умалишённый. Потому все принимали свою участь не то чтобы смиренно, скорее, безнадёжно, что не мешало им взглядами проедать дырки в надзирателях. Тем не менее, они по привычке продолжали обсуждать безумные планы побега, каждый из которых был менее реальный, чем предыдущий. Это стало чем-то вроде игры, не дающей сойти с ума. Когда спустились сумерки, надзиратели расслабились — колонна была далеко от столицы, от лишних глаз и ушей, каторжники уже давно устали, и большая часть с наступлением темноты просто уснула мертвецким сном. Пока они спали, надзиратели пили, с громким смехом играли в кости, на некоторое время уходили в близлежащую деревню, а потом возвращались, принося с собой очередную порцию чего-то крепкого. Рид не спал, лишь наблюдал а ними, и в его душе едва трепыхалось возмущение, когда он видел, как один из надзирателей хвастается его клинками и нагло врёт, рассказывая, что забрал их у одного из Ос после того, как убил. Те, кто не спал, снова завели шарманку про побег, хотя, естественно, бежать никто не смог бы. Да и идеи у них были сумасбродные, и он бы плакал со смеху, если бы был способен смеяться. Разговоры о свободе утешали его, успокаивали, и Рид сам не заметил, как задремал, прислонившись к дереву. Надзиратели остановились в небольшой лесополосе, окружавшей деревню, но за пленных никто не беспокоился — все были скованы одной цепью, значит, вместе не побегут, ведь некоторые из них уже близко к тому, чтобы испустить дух. Слабые в белденских рудниках не нужны, потому, как только они умрут, их тела сбросят где-то по пути, снова сковав всех как одного. Потому и побега никто не боялся — они просто не смогут все вместе бежать, а если и смогут, то будут очень приметны и в любом городе их задержит гвардия, в деревне — люди. А каторжникам оставалось только мечтать о свободе, и Рид мечтал. Никогда в жизни он бы не подумал, что свобода снова станет его мечтой. С этой мыслью он провалился в глубокий, тяжёлый сон.

***

Сначала он подумал, что ему снится сон — детский голос звал его, чужая мягкая рука слегка дёргала ладонь. Рид отмахнулся, отгоняя миражи, как почувствовал короткий удар. — Вставай! Разлепив опухшие от усталости глаза, Рид оцепенел. Прячась среди кустов и высокой травы, рядом лежала Мередит. В её глазах плескался ужас и стояли слёзы, губы дрожали, руки не слушались, и она тряслась, будто в лихорадке, но всё равно едва заметно дёргала его, пытаясь разбудить и не привлечь внимание. А Риду захотелось дать себе оплеуху, чтобы убедиться, что это не сон. Он осмотрел её — Мередит выглядела также, как и тогда, в Аргайне, а ужас придавал её лицу немного безумный вид. — Я не сплю? — прохрипел он, пытаясь найти в её обличье подвох. — Я не слышала, чтобы ты во сне говорил, — Мередит нервно хихикнула, прикрыв рот ладонью. Рид обернулся на надзирателей. Какая-то часть харамов осталась у огня дремать— не мудрено, столько-то выпить. А ведь ещё даже не начало светать, а вокруг уже валялась неплохая куча бочонков. Самые стойкие ушли за добавкой, один разлёгся прямо на телеге с вещами, которые прежде были отняты у будущих каторжников. Иногда, при взгляде на эту телегу, Риду казалось, что он видит там и свои вещи, но у него никогда не было уверенности — может, они там были, а может и нет. — Нам надо идти, — прошептала Мередит, нервно оглядываясь. Её рука дрожала, когда она потянулась к цепям, что сковывали Рида. — Дурочка, что ли? — слабо улыбнулся Рид. — Ты их не сможешь снять, даже если очень захочешь. Будь это так легко… Он заткнулся, встретившись взглядом с Мередит. В её глазах появилась злоба и уверенность. Казалось, она хочет его ударить, но очень сильно сдерживается. А он впервые видел её такой. — Я пришла, — шикнула она. — Не уйду одна. — И какие идеи? — Рид старался не поворачиваться к ней и разговаривать потише, чтобы его никто не слышал. Его сосед по цепям спал мертвецким сном, другие уже начали ворочаться. Всё же внимание он привлекал. — Быстрее. Мередит молча уставилась на цепь, нахмурилась, а затем Рид просто потерял дар речи. Цепь стала лопаться, будто невидимая сила разрывала сталь изнутри. Когда Рид снова оглядел свои руки и ноги, на них больше не было оков, только свежие раны. Его глаза в тот момент были почти безумными — он ждал чего угодно, но не этого. Пока Рид справлялся с шоком, другие пленники уже обратили внимание на его чудесное освобождение, пошёл ропот, послышались разговоры, некоторые намеренно звенели цепями, чтобы привлечь внимание. Они звали, просили помощи, спрашивали, что это было за чудо. А Рид молчал, рассматривая свои руки. — Освободи и их, — попросил он, сбрасывая с себя оцепенение. Она молча покачала головой. — Доверься мне, — он накрыл её ладонь своей. Она смерила его отчаянным взглядом, посмотрела в сторону надзирателей, вздохнула. — Пожалуйста. Рид просил её сделать это не по доброте душевной, лишь из личной выгоды. Во-первых, каторжники уже начали шуметь. Если Рид побежит, они разбудят надзирателей, и их обоих убьют. И пленники сделают это просто так, из обиды и отчаяния. Если они не свободны, то не свободен никто. Во-вторых, если отпустить всех, начнётся хаос. Харамы начнут разбегаться во все стороны, создавая толчею и суматоху, кто-то попробует драться с надзирателями. И пока этот маленький клочок земли будет поглощён хаосом, Рид и Мередит смогут сбежать, не рискуя получить нож в спину. Некоторые каторжники уже увидели Мередит, и теперь тянули к ней руки, умоляли, поднимали шум. Мередит это пугало, и она снова покачала головой. — Всё хорошо, — прошептал Рид, сжав её пальцы в своей ладони. — Сделай это для меня. Мередит в последний раз смерила его взглядом, задержавшись на лице, будто сама забыла, как Рид выглядит, а потом подползла ближе. Выставив руку, сложила пасс — похожий на тот, который подарил Риду незабываемый полёт сквозь стену дома, а потом резко дёрнула ладонью вверх, и цепи начали рваться, как и прежде — словно что-то разрушало их изнутри. Куски металла падали на землю, рикошетили во все стороны, оставляя царапины на телах пленников, но им уже было плевать — ни одна боль не заглушит радость освобождения. Как Рид и ожидал, намечался хаос. Некоторые побежали прочь, а другие кинулись к надзирателям, одного убили сразу, забрали оружие. Крики радости и вопли боли разворошили спящую деревню, на окраине которой устроили привал надзиратели — осталось недолго ждать, пока вернутся те, кто уходил за пойлом, и тогда начнётся самое интересное. Пленники срывали злобу и экстаз нежданной свободы на своих тюремщиках, мстили за каждое мгновение своей боли, и выглядело это ужасно. Рид жестом приказал Мередит оставаться на месте, лечь на землю. Сам он тоже завалился на бок, притворяясь обессиленным. Мередит с ужасом смотрела на этот спектакль, ничего не понимая — Рид лишь подмигнул ей, давая понять, что всё по плану. Вскоре вдалеке стал раздаваться тук копыт и лязг доспехов — вернулись остальные надзиратели, а затем началась бойня. В темноте было сложно отличить, где кто, а различить по звукам, кто побеждает — невозможно. Рид лежал, не привлекая внимания. Кто кинется к пленнику, который даже встать не может, пока все остальные во всю используют дарованную им волю? Неудавшиеся каторжники с воплями кидались на своих мучителей, били их всем, что попадётся под руку, ведь оружие можно было достать только у мёртвых. Даже не смотря на численное превосходство пленных, одержать верх было нелегко. Хотя Рид вообще сомневался, что драка была необходима — можно просто бежать, но ярость глушит голос разума, толкая на верную смерть. Когда происходящее достигло своего пика, и никто даже не смотрел в его сторону Рид вскочил, подал руку Мередит. Его шатало от голода и усталости, но свобода придавала сил. Он мог свободно бежать куда глаза смотрят, как тут не воспрять духом? Огибая деревья, они вдвоём бежали через охваченный безумием лагерь. Некоторые надзиратели пытались кинуться на Рида, но всё, что он мог, это уклоняться и надеяться, что преследователи скоро будут мертвы. Рид бежал из последних сил, не обращая внимания на шум в ушах и бешенный стук сердца, не чувствовал подгибающихся ног, только ладонь Мередит, которая сжимала его руку, как стальные тиски. Стрела хищно просвистела совсем рядом, позади послышались чужие шаги, приближаясь. Рид успел обернуться, но было уже поздно, хотя защищаться у него не было ни сил, ни возможности. Оружие у него забрали давно. Гнавшийся за ними работорговец замахнулся, бросая нож прямо в них. В тот же момент Мередит, напуганная, с почти безумными глазами, охваченная ужасом, резко развернулась и вскинула руку. Рид увидел, как воз слева от надзирателя резко накренился, а затем рухнул, придавив харама. Он видел, как кровь хлынула из его рта и пусть он не слышал, как трещат его рёбра, он знал, что кости превратились в осколки, разрывающие лёгкие, сердце, печень. Мередит стояла рядом, и пока Рид наблюдал за смертью надзирателя, она не двинулась. Это всё заняло не больше пары мгновений, но всё же она не двигалась. Стоило ему посмотреть на неё, как Мередит повалилась спиной на него — безвольно, как кукла. Из-под её ключицы торчал тот нож, который бросал в них харам. Рид закричал так, как не кричал никогда. Не жалел ни связок, ни сил, потраченных на крик. Подхватив Мередит на руки, бросился бежать, прямо через лесополосу, как можно дальше. За ними больше никто не гнался, хотя позади ещё слышались звуки боя, крики боли и ярости, но Рид их больше не слышал, будто оглох вовсе.

***

Он остановился только когда ноги начали предавать тело. Перед ним раскинулась деревня, незнакомая, чужая. Это была одна из тех деревень, в которых никогда ничего интересного не происходит, и люди живут, будто во сне, ожидая чуда и простого развлечения. Рид был буквально измотан, раны от оков саднили, когда на них попадала пыль или пот. Мередит потеряла сознание ещё когда было темно, а он всё бежал, в надежде помочь ей. Была бы у него сумка, он бы смог справиться сам, но тогда был выбор — бежать к ближайшему селению, любому, кроме того, где разразилась бойня, или дать ей истечь кровью. Рид на скорую руку перетянул её плечо, не вытаскивая нож, и это было всё, что он мог для неё сделать. Её голова безвольно моталась из стороны в сторону, волосы растрепались, щекотали ноги. Она была бледная, почти синюшная, но дышала. А Риду хотелось выть от одной мысли, что она может умереть. Потому он не жалел себя, и бежал, пока тело не начало отказывать. Увидев деревню, облегченно вздохнул, а затем осмотрелся, загнанно осматривая окрестности. Солнце едва взошло, и вокруг стояла тишина, которую нарушало лишь тяжёлое, свистящее дыхание Рида. Лёгкие горели, но он будто этого не замечал. От голода кружилась голова, а он сам был похож на дикого зверя, за которым едет королевская охота. И убежать нельзя. Но Рид бежал. Из последних сил он дошёл до крайнего дома — первого попавшегося, и принялся судорожно стучать в дверь. Естественно, его могут прогнать, а ему было противно просить помощи у харамов, но он и просил не для себя. Он был бы доволен, если бы Мередит помогли, а его оставили на улице, не пустив и на порог. Рид привык к такому отношению, даже заслуживал, но Мередит не должна была умереть на руках у разбойника. Дверь открылась, когда он уже почти отчаялся увидеть кого-то из обитателей дома. Открыла женщина — сонная, растрёпанная. Укутавшись в платок, она окинула взглядом Рида, в её глазах мелькнуло отвращение, которое быстро сменилось страхом, когда она увидела Мередит с ножом под ключицей у него на руках. — Помогите, — выдавил Рид, едва стоя на ногах. Женщина протянула руки, подхватывая Мередит. Она была в теле, и казалось, что вес девочки для неё не тяжелее куля муки. Она скрылась в доме вместе с Мередит, послышался звон, шум, а Рид так и остался стоять у порога, будто неживой. Кровь Мередит впиталась в его одежду, засохла на руках и бёдрах. Казалось, что эта кровь была везде и не совсем уже понятно, где его, а где её. Всё плыло, мир пульсировал, грозя сбросить Рида во тьму, а он был и не против. Если бы его спросили, как выглядела женщина, забравшая Мередит, что было вокруг дома и как выглядела деревня — он бы не смог ответить. Абсолютно ничего из реального мира не находило в нём отклик, ибо реальной была только боль. Болели ноги, он шатался, стоя на одном месте, ныли руки, внутренности, казалось, норовят вывернуться наизнанку, во рту пересохло — от мечтал о воде, но голод был сильнее. Из дома послышался женский голос, но Рид не разобрал слов — он словно спал с открытыми глазами, не отличая явь от фантазий. — Заходи, говорю, пока никто не видел, — прорычала женщина, выглядывая. Она подхватила Рида под руку, и втащила в дом. На широкой скамье лежала Мередит — будто спала, даром что бледная. При взгляде на неё у Рида защипало глаза. Ему было всё равно, что он видел и кем она была. Она вернула ему свободу, и одна Мать знает, сколько смелости потребовалось ребёнку, чтобы решиться на такое. И ради кого? Сам Рид не считал, что был достоин такой храбрости, но Мередит, видимо, думала иначе. Почему она пошла за ним? Ведь ясно было, что задумка опасная, возможно, бесполезная. И всё равно пошла за ним, даже рискуя раскрыть себя, пользуясь своими способностями. Женщина бегала вокруг Мередит, как курица над яйцом. Она раздела девочку по пояс, разрезав платье, осмотрела рану. Рид отвернулся, не хотел смотреть. — Кто она? — спросила женщина. — Дочь, — едва слышно произнёс Рид, сползая на пол, прислонившись спиной к стене. Ноги больше не держали. Он сел прямо на прохладный пол, запустив пальцы в волосы. — Кто? — она переспросила, оглядывая Рида с ног до головы. Её взгляд цеплялся за каждую деталь — лицо, руки, раны, одежда, внешность целом. Не ускользнули от её внимания и босые ноги Рида. — Дочь, — голос его охрип, и Рид едва узнавал его, как свой. — Не похоже, — пробурчала она, снова окинув Рида взглядом. Рид засмеялся — устало, тяжело. Смех вырывался из его груди, как предсмертный хрип. — Что смешного? — Дети же только на отцов похожи, — он почти выплюнул эти слова, не глядя на Мередит. Он боялся увидеть, как она перестаёт дышать, как жизнь покидает её тело. Рид ещё никогда так не боялся видеть смерть, как тогда. — Что случилось? — На нас напали. — Кто? — Разбойники. Женщина хмыкнула, и больше вопросов не задавала. Пока она была занята Мередит, Рид провалился в тяжёлый сон, который поглотил его, словно бездна, только объятия этой бездны были приятными. Рид не знал, сколько спал, было темно. Он лежал уже не на полу, а на лавке, где прежде лежала Мередит. Её саму он не видел, потому резко вскочил. Голова едва не лопнула, закружилась. Какое-то время он сидел, пытаясь прийти в себя. Его кое-как помыли, переодели в крестьянскую одежду. На запястьях была тугие повязки, скрывавшие раны от оков. Со стоном Рид склонился, поднял штанину — ноги тоже были перевязаны. Ткань пахла чем-то терпким, резким, но однозначно травяным. Казалось, тело уже давно умерло, а дух всё ещё пытается управлять окоченелым пугалом, в которое он превратился. Рид провёл рукой по груди и животу, пальцами ощущая, как выпирают рёбра. Встать боялся, опасаясь, что не сможет ступить и шагу. Сон не помог восстановиться, но сейчас он хотя бы не падал на ходу и не вёл себя как сумасшедший. Рид был уверен, что не сможет драться ещё долго — значит, ни доспехи, ни оружие ему не нужны. Работать никем, кроме охотника за головами, Рид не умел. Он просто не знал, чем можно ещё заниматься, и как жить, сидя на одном месте, когда знаешь, сколько врагов нажил. Представив себя в роли крестьянина, засмеялся, и смех его был горький, полный боли. Кто знает, может такая жизнь была бы легче чем та, которая ему досталась? В любом случае, дороги назад было уже давно не видно — её залило кровью, завалило телами тех, кого он убил. Рид никогда не будет ремесленником, фермером, простым работягой с простыми проблемами. Он никогда не женится на женщине типа той, что приняла их, его не будут ждать дома — да и как ждать, если дома нет? У него не было ничего, даже будущего. Будущее Рида было мутным, туманным. Он мог умереть в любой день, а смерть всё не шла. Смерть косила всех вокруг — тех, кто заслужил, и кто нет, а его обходила стороной. Жизнь приносила боль, но никогда не подпускала к Риду покой небытия, и он вдруг понял, что ждёт свою смерть, жаждет её, ибо она положит конец его бессмысленному существованию, в котором нет ничего настоящего. Вся его свобода, сила, убеждения и принципы похожи на карточный домик, который развалится, стоит на него слегка подуть. А он, видимо, и правда дурак, раз верил, что сможет жить так всю жизнь. Эрмод доказал Риду, что его существование можно легко окончить, и он не сможет этому противостоять. Его можно пленить, забрать у него всё, разрушить все его постулаты, стереть в прах все убеждения — подуть на его карточный домик, — а Риду ничего не останется, кроме как подчиниться и принять поражение. Мередит в этой ситуации — подарок судьбы, воля удачи, но везёт так не всем и не всегда. И она, возможно, умерла из-за него. Рид вообще не считал, что достоин того, чтобы умереть за него, а Мередит не должна была и подавно. Он сидел, ковыряясь в тяжёлых думах, когда кто-то позвал его по имени. Сначала подумал, что показалось, прислушался. В темноте он ничего не видел, хотя глаза должны были бы уже привыкнуть. Напряжённо вслушиваясь в тишину, Рид замер. — Гектор? — слабый голос звал его, и Риду захотелось расплакаться от того, сколько боли было в этом голосе. — Дита? — Рид поднялся, пытаясь рассмотреть комнату, понять, где она. — Где ты? — Почти рядом. Он нашёл её почти наощупь, спотыкаясь, едва не падая. Его тело было ещё слишком слабым, и даже просто пройти через комнату казалось делом невиданных усилий. Мередит лежала на небольшой узкой кровати, укрытая тонким одеялом. Её ключица была перевязана так же, как запястья и стопы Рида, от повязок даже запах исходил одинаковый. — Дита, — выдавил он, падая на её кровать. — Она оставила свечу, — Мередит потянулась к небольшому столику. Рид зажёг свечу и, наконец, смог увидеть её. Лицо Мередит было бледным, на щеках и лбу выступили капельки пота. Она тянулась к руке Рида пальцами, а в глазах было видно отголоски того ужаса, что она испытывала в тот момент, когда началась схватка между каторжниками и надзирателями. Рид обхватил её пальцы ладонью, поднёс к губам, но не поцеловал. Он не смел касаться даже рук Мередит после всего, во что втянул, но сейчас уже понимал, что не смог бы бросить. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Рид, всё ещё сжимая её пальцы в своих руках. Он снова окинул Мередит взглядом, пытаясь найти признаки скорой смерти, но не находил. — Не знаю, — слабо отозвалась Мередит. — А ты? — Тоже, — Рид натянул на лицо улыбку, но чувствовал, какой фальшивой она была. — Ты едва не умерла. Прости. — За что? — Это было из-за меня. — Ты не звал меня с собой. — Тогда почему ты пошла? — Ты тут взрослый, ты должен знать, — Мередит устало вздохнула. — Я не знаю, просто пошла. Мне не хотелось, чтобы тебе было больно. А ты обещал, что сможешь себя защитить. — Да, обещал, — буркнул Рид. — Тогда почему не защитил? — Ну, ведь рядом была ты, — слабый смешок сорвался с его губ, Мередит тоже улыбнулась, а затем резко её лицо посерьёзнело. Она хотела что-то сказать, казалось, что в её голове происходит невидимая баталия, чтобы решиться проговорить хоть слово. Наконец, тяжело вздохнув, Мередит посмотрела Риду прямо в глаза, и заговорила. — Ты теперь отдашь меня церкви? — С чего ты взяла? — если бы сейчас в комнату вошла Великая Мать, а за ней следом Трое, Рида это всё равно удивило бы меньше, чем вопрос Мередит. — Ты видел, кто я, — шёпотом ответила она. — За это забрали папу и маму. Я моложе тебя, Гектор, но я не глупая. — Я никогда не считал тебя глупой. — Благословенный убил папу за то, что у него был дар, как и у меня. По щекам Мередит побежал слёзы. Она плакала, глотала слёзы, в упор глядя на Рида. — Мама говорила, что церковь скоро нас найдёт, а папа не верил. Он говорил, что многие люди за «нас», но мы всегда были одни. А мама говорила, что за нас только мы сами. Никто никогда с нами не говорил, от нас прятались все, кого мы видели, а папе приходилось уговаривать людей продать нам еду… а потом Благословенный убил его. Я слышала, как те люди, которые пришли за нами, говорили, что нас продали за деньги, и что другим будет лучше, если церковь заберёт нас. Они обещали нам виселицу, и говорили, что весь город будет смотреть и радоваться. Рид ошарашенно смотрел на неё. Он удивлялся то ли её словам, то ли тому, как много она сказала за раз с тех пор, как они встретились. — Почему ты не говорила раньше? — Я думала, ты вёл меня в церковь. — И ты знала, куда забрали твоих родителей? Мередит кивнула. Рид вспомнил, как она спрашивала, увидит ли маму — оказывается, узнавала, куда они идут. Внутри всё сжалось от мыли о том, кем Мередит его считала. — Я бы никогда не отдал тебя церкви, — сказал Рид, пытаясь справиться с внезапно охватившей его дрожью. — Сначала я не знал, зачем вы церкви, а когда понял… В общем, я умру, но ты туда не попадёшь. — Я не хочу, чтобы ты умер, — в голосе Мередит скользнуло отчаяние. Казалось бы уже давно иссохшее, отмершее сердце Рида колыхнулось. — Спасибо. И это было всё, что Рид смог сказать. Мередит всё ещё плакала, не издавая ни звука, позволяя слезам бежать по лицу, теряться в волосах, падать на подушку. И не отводила от Рида взгляда. Его же охватил стыд. Как он мог поучаствовать в столь ужасных событиях в жизни этого ребёнка? Как он мог причинить ей такую боль? Если бы пару Лун назад кто-то сказал Риду, что ему будет стыдно за себя, он бы рассмеялся этому «кому-то» прямо в лицо. А теперь не мог спокойно смотреть Мередит в глаза. Она же просто протянула к нему руки, и Рид не смог отказать. Он обнял её, будто и правда был её отцом, жалея, баюкая. Мередит уткнулась лицом в его плечо, и разразилась рыданиями. Ни разу за все время их знакомства она так не плакала, даже после того, как увидела смерть отца. С её губ срывались стоны и крики полные нечеловеческой боли, которую она слишком долго прятала. А теперь, наконец, смогла освободить. Рид гладил её волосы, говорил всякую чепуху, которая не успокаивала, но которую хотелось слышать, пока Мередит задыхалась в слезах, цепляясь за него, как за последнюю надежду. Рид крепко сжимал её, давая Мередит то чувство безопасности, которого она была лишена с тех пор, как Осы нашли её семью. И Мередит с благодарностью принимала эту безопасность. Он почти ничего не делал, но они оба знали, что большего и не нужно. Риду нужно было почувствовать, что кому-то важна его жизнь, а Мередит нужно было понять, что она не одна, даже если рядом нет семьи. Рид был для неё спасением от отчаяния и постоянного чувства опасности, а она для него последней надеждой на то, что от его души осталось ещё хоть что-то живое, способное чувствовать и подталкивать на честные поступки. Рид не был мастером мысли, но эти выводы были проще некуда. Мередит успокоилась не скоро. Слёзы и ранение забрали её силы, но не подарили сон, а Рид не мог заставить себя уйти. Он знал, что её страшно спать одной, потому так и остался сидеть, пялясь на догорающую свечу и слушая дыхание единственного харама, на которого он больше никогда не сможет взглянуть с презрением, и которого не сможет бросить.