Последний Созидатель

Их всех скинули в одну общую яму. Никто больше не смотрел на их лица. Все трупы были одинаковые. С одинаковыми синюшными лицами и тёмной бороздой на шее. Их жизнь угасла, а толпа ещё долго сбрасывала с себя возбуждение от созерцания их последних мгновений и переживала священное благоговение от присутствия слуги Троих. Троим не было дела до мёртвых, но харамы об этом не знали. Если бы кто сумел спросить мертвеца, тот бы рассказал, что к ним не приходит ни Алайра, ни Балрон, даже Алтан не уважит визитом. А может, дело было в том, что ни одному их тех, кто нашёл своё последнее пристанище в братской могиле за чертой городского кладбища, не дали Серых Покоев? А может, они недостаточно верили? Недостаточно служили? Впрочем, ответить на эти вопросы мог лишь один из лежавших под землёй смертников. Да разве он расскажет? Секрет божественного снисхождения он сохранит при себе, даже если Трое и сумели почтить его своим присутствием несмотря на то, что он никогда в них не верил. Рид лежал под толстым слоем влажной, смердящей земли. Всё произошедшее казалось дурным сном или глупой ошибкой палача. Было страшно, больно, но не холодно. Саднило горло. В порыве паники он не сумел осознать, что сердце молчит. Борозда на шее не светлела, а ему не нужно было дышать. Он пытался дышать скорее по привычке, не замечая, что воздуха катастрофически мало, а трупы, лежащие рядом, не воняют. Тела, касавшиеся обнажённой кожи, не казались холодными, а земля грела. Тем не менее, чувствовался подвох — лёгкий, едва уловимый аромат жестокого обмана, который ещё только предстоит раскрыть. Рид ещё не знал, что уже умер. А пока он просто нервно разгребал землю над головой, не открывая глаза, не думая ни о чём, кроме яростного желания снова увидеть небо. Когда он сумел открыть глаза, растирая по лицу грязь, осознание происходящего обрело ясность. Кладбище, братская могила, глубокая ночь. Понимание ситуации ужасало, и Рид отказывался воспринимать правду. Ведь это было попросту невозможно. Нельзя встретиться с виселицей, пролежать в могиле столь внушительное количество времени и остаться в живых. Ладонь легла на грудь. Ведь он дышал, думал, чувствовал тепло собственной кожи, тогда что с ним не так? Спустя несколько мгновений, всё стало ясно. Рид не чувствовал собственного сердца. В его груди замер холодный штиль, но почему он тогда дышал? Попробовал задержать дыхание и в панике осознал, что это ничего не меняет. Жуткая правда, такая жестокая и ироничная, ворвалась в его разум, разбивая и без того изуродованную личность. Круша всё, что осталось. Руины, хаос. Безумие. Если это было не безумие, то нечто более чудовищное. Рид так и не сумел найти правильное слово для того чувства, которое испытал в тот момент. Лишь знал, что ни до, ни после не переживал ничего подобного. Гремучая смесь ужаса, отчаяния, неверия и боли отравляла разум, заставляя кричать, сотрясая мертвый кладбищенский воздух. Всё равно этот крик никто не услышит. Он кричал и не узнавал собственный голос — тот был больше похожий на хриплый вой богами забытого животного. Даже если кто и услышит, побоится проверять. Мало ли что может издавать такие звуки посреди кладбища. Рид ощупывал шею, ощущая крупную вмятину на коже. Такую глубокую, что секрет молчаливого сердца уже не был таковым. С таким травмами не живут. Но кто сказал, что он жил? Казнь прошла удачно, Рид умер. То, чем он стал, пугало, взывало к самым тёмным уголкам души, сводило с ума. Смерть была одним из самых искренних его желаний. Осознавая, что Мередит осталась недосягаемой, оставалось желать лишь смерти. То была единственная вещь, которую, как казалось, Рид мог получить даже не напрягаясь. Она была неизбежной. Идя на казнь, принимая свой последний позор, надеялся, что это положит конец этой бешенной гонке, упокоит его душу в последний раз. Ему больше не придётся видеть этот мир, ходить по этой земле и быть тем, кем он был до самой смерти. Мрак снова был так близко, но в который раз отверг его. Интересно, за что Мать так сильно его ненавидит? Рид бил руками влажную землю, кричал, взывал к Матери, но не получил ни ответа, ни облегчения. Зато теперь понял, что имела в виду Араэ, когда говорила, что Мрак пугает, а свет жизни ослепляет. И не сказать, что это понимание когда-либо было настолько необходимым. Он где-то просчитался и как только в голове всплыл образ Араэ, всё стало на свои места. Мираж о суде был вовсе не мираж. Он действительно прошёл суд, действительно попал в Культ, а теперь восстал как единственный ныне существующий Созидатель. Ошибка заключалась в том, что Рид так и не сумел раскусить этот обман до того, как умер. Культ нашёл себе замену и упокоился, и все, что требовалось от Рида — смерть. Он должен был умереть, когда это было выгодно, и теперь не нужно было гадать, как он оказался в темнице и почему ничего не помнил. Сам Весифер вёл его на смерть, внушая ложные идеи. А затем крик сменился смехом. Этот смех был апогеем болезненного осознания, вершиной, пределом мимолётного безумия. Он смеялся над собой, над богами, Матерью и Мраком, над всем сущим и тем, чему суждено обратиться в прах. Все, кого он знал, отдадут тела червям, в то время как он останется таким навсегда, пока не найдёт способ прекратить своё существование. Следы его позорной смерти уже никогда не исчезнут, врастая в мёртвую плоть и остатки души. Он будет чувствовать это клеймо на своей шее, будет слышать хриплую мелодичность смерти и стыда каждый раз, когда с его губ будут слетать слова. Рид больше никогда не услышит свой голос таким, как привык, а со временем вообще забудет, как он звучал прежде. И это было смешно. Он поднялся, почти не ощущая веса собственного тела, всё ещё смеясь. Истеричные смешки рвали грудь, отравляя ночную прохладу ломанным подобием веселья. Поправил волосы, стряхивая землю. Всё это было страшно, но вместе с тем и очень удобно. Он начнёт свой путь, и никто не сможет его обвинить. Когда происходит нечто странное, никто не станет искать виновных среди мертвецов. Это был первый урок, который Рид собирался преподать живым. Мёртвые могут возвращаться, если очень нужно. А Риду было нужно больше всех. Чтобы стать свободным, нужно было умереть, и эта злая правда была так же проста, как и болезненна. Теперь он был свободен — от сожалений, стыда, страха, даже от самого себя. Он больше не искал оправданий, не скрывал от себя правду и не искал полутонов. Жизнь теперь виделась простой, когда больше ему не принадлежала. В нём не было и любви, хотя это было ещё ему неизвестно. Он думал о любви по привычке, это было как дыхание — не обязательно, но отказываться от мысли не хотелось. Рид был свободен от любого бремени живущих, но вместе со свободой чувствовал пустоту, заполнить которую предстояло служением. Хотя большинство слабостей покинули его, Весифер брал плату за эту свободу. Рид жаждал боли, гнева и страха. Во всем мире больше не было ничего, что бы принесло ему большее удовольствие и заставило чувствовать себя живым хотя бы на мгновение. Боль Рид любил, гневом наслаждался, а страх давал умопомрачительную власть, и он устал убеждать себя, что не хотел власти. Просто не хотел её такой ценой. Он с трудом прервал поток веселья, глубоко вдохнул в мёртвые лёгкие кладбищенский воздух, наслаждаясь едва уловимым ароматом гибели и позора, а затем замер. Чужая жизнь была совсем рядом, такая желанная, нужная. Хотелось забрать эту жизнь себе, убрать подальше то обжигающее тепло, напоминавшее ему о ледяной пустоте. То был смотритель. Разбойники часто орудовали на кладбищах, пробираясь в склепы богатеев в надежде найти что-то дорогое и блестящее. Только Рид уже не был простым разбойником, но он действительно искал нечто дорогое. А что может быть дороже жизни? Тепло приближалось, а вскоре Рид услышал шаги. Харам был ещё далеко, но Рид уже смаковал биение его сердца. — Тебя видно, урод, — проскрипел старческий голос, задребезжал тусклый огонёк фонаря. Рид стоял молча, не оборачиваясь. Не хотел портить сюрприз. — Это потому, что я не прятался, — наконец, ответил он и поймал себя на мысли, что ему ещё предстоит привыкнуть к своему новому голосу. — Чего по кладбищу шастаешь? Проблем не хватает? Здесь рядом патруль, если не хочешь получить по шее, проваливай, здесь тебе нечего делать, — старик повысил голос, а Рид с удовольствием смаковал нотки страха. — Ну как же нечего делать? — он обернулся, сделал пару шагов к хараму, выходя в свет фонаря. — Моё место было вот прямо тут. Синюшный палец ткнул на братскую могилу. — О, милостивая Алайра, — руки харама задрожали, он выронил палку, оступился. Наверное, Рид выглядел ужасно. Он чувствовал это. А кто бы выглядел хорошо после казни? — Отродье Весифера, среди живых… — Ты и сам одной ногой в могиле, — Рид махнул рукой. — Я чувствую, как спотыкается твоё сердце, как срывается дыхание. — Пощади, умоляю, — он заплакал, падая на колени перед Созидателем. А Риду было приятно наблюдать, как его умоляют. Это было ни с чем не сравнимое удовольствие, это было похоже на первый глоток воды после многих дней жажды. — Сколько времени прошло с последней казни? — Два дня. — Кого казнили? — Да много кого. Колдуна и бывшего гвардейца, виноватого в смерти короля. Магов и бунтовщиков. Человек десять. — И палач подтвердил, что все мертвы? — Я сам копал могилу, тела уже воняли. Так ты… ты тот гвардеец? — старик дёрнулся, когда Рид приблизился и стал обходить его со спины. Сладкая дрожь пошла по его телу, сердце ускорило ход, в нос ударил запах страха, а Рид ощутил прилив сил. Не особо сильный, но ощутимый, чтобы получить наслаждение. — О, милосердная дева, даруй мне… Рид положил руки хараму на плечи, склонился и заговорил так, словно делился величайшим секретом: — Алайра не подарит тебе милость. Она не явится к тебе на второй день, не сжалится, я знаю. А вот я могу, — пылающее от страха существо, которое Рид уже перестал воспринимать, как человека, заскулило. — Я подарю тебе милосердие смерти. Жизнь слишком сложная, а смерть приносит покой. — Пожалуйста, у меня… — Да-да-да, у вас всех что-то есть, — Рид улыбнулся, обхватывая онемевшими пальцами хилую шею. — Я знаю. Только подумай, тебе больше не придётся бояться завтрашнего дня, болезни, смерти и нищеты. Смерть освобождает, только во Мраке я познал покой. Харам не ответил, потому что Рид сломал ему шею быстрее, чем он успел открыть рот. Созидатель, дремлющий внутри, не спрашивал, не просил, а просто брал, и это была удивительная новизна. Это было то, чего Рид не мог позволить себе при жизни. Он слушал, как угасает чужая жизнь, как замедляет свой бег кровь в жилах, расслабляются мышцы, а лёгкие отдают последний вздох. Это было похоже на искусство. Боль, охватившая старика на короткие мгновения, отбилась странной, приятной пульсацией в груди — будто задела мёртвое сердце. На мгновение Рид даже подумал, что его сердце ожило, но как только исчезла боль и харам испустил дух, то чувство исчезло, а Рид снова стал абсолютно мёртвым.

***

Он вернулся в логово Маро́. Не потому, что хотел, а потому что идти было больше некуда, а скитаться по улицам, когда тебя уже похоронили — плохая идея. Раскрывать секрет своей смерти так скоро Рид не собирался, ему нужно было время и пространство, чтобы думать. Дни проходили незаметно, будто во сне, он порой и сам не осознавал, сколько времени прошло и что с ним случилось. Иногда Рид впадал в ярость, каждый раз переживая факт собственной смерти всё острее. Его раздражало буквально все — дневной свет, биение жизни за стенами его угрюмого, мёртвого убежища и вещи, которые Мередит не взяла с собой. Каждая её вещь пахла ею и порой Рид сам не знал, была ли она реальна или он её придумал. Всё, что происходило с ним до того, как Весифер забрал его душу, казалось иллюзорным, похожим на бред, но эта память мучила и тешила одновременно. Спустя несколько Лун, проведённых в безумном помешательстве, Рид пришёл к выводу — придётся служить. Не сказать, что у него был большой выбор. Найти себе замену можно, но как передать бремя? Он не обладал ни знаниями, ни даже намёками на то, как вершить Суд Эгроса. Более того, Рид не был даже уверен в том, что то, что с ним сделали на самом деле, было именно тем самым Судом. Отказ от службы означал вечные скитания в мёртвом теле — без силы и без будущего, даже без возможности умереть. Оставалось лишь принять в себе Созидателя, получить силу и делать то, чего уже давно хотелось. Пока Рид был жив, он спешил. Это стало ясно только после смерти. Он спешил жить, спешил убивать и мстить, в то время как настоящая месть, полная крови и удовольствия требовала времени. Сидя во тьме, Рид продумывал каждый свой шаг, искал решения, хитрости и лазейки. А потом понял, что быть мёртвым не так уж и плохо. Смерть имеет свои недостатки, но и преимущества тоже. Он мог сам стать кукловодом, и эта мысль вселяла нездоровое счастье, сулила власть над многими живущими и теми, кто уже умер. Проигрывать в уме свой великий план стало чем-то вроде ежедневного ритуала, успокаивающей пилюли в те времена, когда он приближался к бездне безумия в очередной раз. Он становился всё мрачнее, злее, проваливаясь в собственный онемевший разум, где не осталось ничего, что Рид бы в себе помнил. Конечно, он злился и прежде, но никогда так сильно, как после смерти. Иногда он кричал, порой смеялся, выкрикивая проклятия на родном языке, порой звал Мередит или Мать, умоляя забрать его душу из плена гнева, а в редкие моменты позволял себе взорваться — сила Весифера бежала по венам, искала выход и Рид боялся, что она разорвёт его на мелкие куски, если он не будет давать ей выход. А потом к нему пришла первая жертва гнева. Рид не знал, почему умер тот несчастный, но по воле злого случая умер близко к убежищу Созидателя, попав под волну силы, что непроизвольно рвалась из его тела и разума. Рид ещё не понимал ни свою новую роль в этом мире, ни пределы своей мощи, но как только увидел мертвеца, блуждающего по коридорам опустевшего штаба Ордена, то всё понял. Сила, вернувшая харама из мёртвых, заставила прийти к её источнику — к Созидателю. Безымянный кадавр просто бродил следом, а Рид не мог сообразить, как заставить его отстать. Затем пришли другие. Чем сильнее становился Созидатель, тем дальше простирались границы его влияния. Вскоре он научился чувствовать мёртвых. Сладковатый, удушающий запах вёл его по пустынным лесным тропам и улочкам близлежащих бедных деревень, направляя, указывая путь к своим слугам. А Рид в этот момент мог даже не покидать убежища. Вместе с новыми силами пришли и новые проблемы — Рид начал слышать не только мёртвых, но и живых. И обременяющий голос жизни раздражал, словно надоедливая муха, которую никак не можешь прихлопнуть. Тогда он стал срывать злость на слугах. Они позволяли потрошить себя, бить и толкать, молча повинуясь гневу своего Созидателя, но не давали того, что он искал — покоя. Глядя на изувеченные трупы, что следовали за ним почти постоянно, Рид чувствовал, что они лишь инструмент в его руках, но никак не избавление. Что толку убивать то, что уже мертво? Им было даже не больно. Это навевало скуку и раздражало ещё больше. А потом он стал слабеть. Чем больше мертвецов собирал вокруг себя, тем слабее становился. Тело бунтовало, разум играл против каждую партию, словно само его естество больше ему не принадлежало, а он не мог думать ни о чём ином, кроме боли. Чужой, своей, хоть какой-нибудь, лишь бы унять эту невыносимую жажду. Хотелось сорвать с себя кожу, затем и мышцы, оголить кости и увидеть, как по ним расползаются трещины. Это желание было таким манящим, таким сладким, но в то же время пугающим. Мучить мертвецов уже не хотелось, лишь себя. Он угасал с каждым днём, больше не чувствовал смерть, хотя мертвецы не покидали его, а он всё ещё пылал гневом, но совсем скоро понял, что даже гнев забирает слишком много сил. А потом мёртвое начало возвращаться к мёртвому, а легче не становилось. И лишь жажда боли оставалась при нём, извращая мысли. Оказавшись на пределе, Рид поймал себя на безумной идее — хотелось подчиниться. Нож легко рассекал кожу бедра, пока по телу бежала сладкая, упоительная, такая долгожданная, боль. Тогда Рид ещё не знал, что стал жрецом боли под властью Весифера, но чувствовал это подсознательно. Потому его собственные мучения были даром и наказанием одновременно. Чтобы держать свою мёртвую свиту рядом, нужна была боль. И он был рад её испытать. Его рука оставалась твёрдой, а он, глядя, как раскрывается причудливым бутоном рана, чувствовал решительность. А ещё страх и былую злость. Второй разрез нашёл себе место рядом с первым и чем глубже лезвие входило в его холодное, неживое тело, тем сильнее становился Созидатель, хоронивший Рида под грузом своей мощи. Раны затягивались сами, исходя чёрной кровью. Это происходило слишком быстро, не хватало времени оценить плоды своих страданий. От этого Рид впадал в одержимость, нанося себе одно увечье за другим, но так и не достиг предела чудовищного совершенства. А потом сила вернулась. Ему показалось, что он даже слышал чужой голос на задворках разума, но не мог разобрать слова. Сначала ужасающий дар Весифера всколыхнул сердце, а потом вырвался волной, возвращая тех, кто лишился власти Созидателя, пока Рид был слаб. Это было интригующее и пугающее открытие. Первый шаг на пути к познанию потенциала. Рид не собирался вечность сидеть в своём логове — ошибка, которую совершили прежние Созидатели, была непозволительной. Часть былой личности искала смерти, а другая жаждала служить, и порой Рид и сам не понимал, чего хотел на самом деле. Он учился. Казалось, сам Весифер помогает приоткрыть завесу запретных знаний. Когда он учился отдавать приказы мертвецам, смотреть на мир их глазами, рылся в их памяти и искал причины гибели, ему казалось, что он почти бог. Так легко осквернять саму жизнь, душу и подчинять смерть — разве это не дар? Разве это не то, чего желает каждый сильный мира сего? А это знание принадлежало ему, бывшему рабу и убийце. Опасное оружие в руках опасного существа, потому что Рид больше не был собой. По крайней мере, пока балом правил Созидатель. Отделять себя от Созидателя стало чем-то вроде изощренного самообмана. Словно это была какая запретная часть его естества, слишком далёкая, слишком смелая и решительная, а он, Рид, лишь напуганный мальчишка, прячущийся за спиной взрослого. На самом деле, эта часть его личности всегда была с ним, но к этому осознанию Рид был ещё не готов. Используя кадавров, он искал других, поднимал, причинял себе боль, а затем всё шло по кругу до тех пор, пока не пришло понимание, что готов покинуть своё убежище. Улицы столицы были почти такими же, какими он запомнил, только теперь раздражали больше прежнего. Город почти восстановился после налёта на замок, почти забыл о тех, кого казнили на площади во имя Троих. И Рид был этому рад. Он больше не ловил взгляды, потому что все живые, встреченные на пути, по каким-то причинам избегали смотреть в его сторону, словно его не существовало. В какой-то мере это было правдой. Рид искал таких, как он сам — мёртвых. Или тех, кому суждено скоро умереть. Богадельни стали злачным местом, никому не было дела до пропавших бедняков и трупов, просто сваленных в кучу. Их никто не считал, и никто не видел, как они поднимаются и покидают задний дворик на своих двух. А потом нашёл его — своего первого жреца. Томас был живой, но близок к смерти. Убедить служить оказалось легко. Многих живых пугает смерть, Рид это знал. Некоторые, конечно, сами жаждали вечного покоя, но далеко не все. Томас был одним из тех, кто попросту отказывался умирать, хотя болезнь, поразившая его тело, считала иначе. Прежде он был солдатом на службе у Ардена, а теперь едва был способен взять в руки меч. А Рида услаждала его боль и страх перед неминуемым. Нужно было лишь сделать нужное предложение в нужный момент и Томас согласился. Присутствие живого харама рядом будоражило мёртвую кровь Созидателя, особенно в те дни, когда Томаса мучали боли в поражённых костях и он плевался кровью. Сначала Томас жил и служил, пытаясь вымолить дар свободы от смерти. Он приводил других таких же, отчаянных и потерянных. Бродяги, смертники и просто никому ненужные души, готовые на все, лишь бы получить мощь, которой владел Созидатель. Культ начал возрождаться и с каждым новым его участником — живым или мёртвым, — росла сила Рида. Они приветствовали его, возносили и молились его мрачной жестокости. А он дарил им то, чего они желали — свободу. Некоторые продавали свои жизни взамен на месть или воссоединение с теми, кого забрал Мрак, и Рид был рад таким даже больше, чем живым. Убежище Ордена стало святилищем Культа. Когда Томас умер, Рид вернул его, оставив часть личности — достаточную, чтобы жрец помнил своё прошлое и связь с Созидателем, но не задумывался о решениях своего хозяина и не мог ставить под сомнение его беспрецедентную власть. Томас стал ещё удобнее, чем когда-либо был. Он говорил, действовал и существовал во имя Созидателя. Томас был хорошим союзником, а когда умер, стал ещё лучше. Его больше не мучили боли, но Рид миловался болью других, иногда и своей собственной, хотя порой всё ещё чувствовал, что недостаточно. И тогда он убивал кого-то из живых, «даруя» им просвещение, ради которого они все собрались. В великие моменты своей ярости и страдания, Рид невольно вспоминал о Мередит. Даже после смерти она не оставляла его душу в покое, и какая-то часть той души ненавидела её за это. Её власть над самим Созидателем была слишком велика. Секрет этой власти был прост — величайшая жажда в его жизни должна остаться рядом. И хотя Рид больше не умел любить, лишь жаждал обладать, он не мог отрицать своей одержимости, которая, как он себя убеждал, была истинной любовью. Он забыл, как ощущалась любовь прежде. Рид знал и принимал как правду лишь то, что имел. Спустя год после своей смерти, Рид сделал первый шаг навстречу к великому плану.

***

Наблюдая за человеком, которого когда-то знал и которому когда-то подчинялся Рид смаковал первую победу. И смерть. Ему больше не было стыдно прерывать жизни живущих, ведь это приносило покой. В нём сохранилось не так уж много черт от прежней личности, но одна из самых полезных осталась — Рид всё ещё считал убийство ради выгоды хорошим делом. Только теперь это было ещё и приятно. Он убил дочь капитана гвардии глубокой ночью, прямо в их доме. Устроил погром, отправив своих кадавров делать грязную работу, пока сам наслаждался смертью, что они вершили ради него. Томас тоже был там. Рид привык держать жреца рядом, тот стал своего рода правой рукой, незаменимым элементом Культа, который мог похвастаться верностью и дарами Созидателя. И никому не обязательно было знать, что Рид его подправил. Глаза невольно прикрылись в блаженстве, когда один из мертвецов сломал хрупкую женскую шею. Рид чувствовал, как ускользает её жизнь, погибает сердце и дал приказ уходить. Слуги капитанского дома тоже были мертвы — все должны думать, что это либо месть, либо попытка устранить самого капитана, но никак не должны были связать это с Культом. Томас стал лицом их небольшой компании, а Рида видели лишь те, кому было суждено навсегда отдать ему жизнь. Его силуэт поглотила ночь — вечная спутница, самая верная подруга. Томас остался, повинуясь команде Созидателя. В ту ночь все должны были думать, что Томас и есть Созидатель и от этой мелкой хитрости Рида охватывало самое настоящее счастье. Даже сейчас он считал, что настоящая власть обретает силу в тени. А Томасу нужно было просто сделать правильное предложение в правильное время. Он наблюдал через Томаса за капитаном, который прибыл домой в срочном порядке, ближе к утру. Наслаждался болью, потерей и собственной властью над харамом. А он ведь даже ещё не знал, что уже принадлежит Созидателю. Рид не хотел его убивать, но принимал необходимость, если договориться не получится. Выбор был лишь иллюзией. Всю свою жизнь Рид довольствовался лишь иллюзией выбора, и теперь, находясь в роли того, кто творит этот великий обман, чувствовал прилив сил. Томас навестил капитана на второй день, когда его дочь уже лежала в Серых Покоях. В доме царила тишина, Рид ощущал её давление через Томаса. Он был не просто гостем в мыслях своего жреца, он владел ими всецело, диктовал слова, направлял движения. И Томас добровольно впускал Созидателя в свой разум, давал ему власть и пространство, жертвовал своё тело и голос. Он мог бы заставить Томаса убить капитана, если бы это было нужно. Убитый горем отец сидел у погребального алтаря, смотрел на свою дочь, не мигая. Чужака в доме заметил не сразу — Томасу пришлось обратить на себя внимание. Хорошо, что жрец не выглядел полностью мёртвым, с виду как будто просто болен. Рид в который раз порадовался, что решил найти себе «официальное лицо». Во-первых, его самого считали мёртвым и было лучше, если бы всё так и оставалось. Во-вторых, капитану было бы сложнее подчиняться кому-то, кто прежде подчинялся ему самому. Эти два условия могли создать больше проблем, чем Рид планировал, пришлось бы его убить, что было бы радостно, но немного неудобно. Он смотрел на харама через Томаса, ликовал. Это чувство передавалось и жрецу, который благоговел перед присутствием Созидателя в своем разуме. — Что ты здесь забыл? — спросил капитан. Он резко вскочил, хватаясь за меч. Губы Томаса растянулись в улыбке, слишком похожей на ту, что прежде расцветала на лице самого Рида. — Стража в доме есть, убирайся. — Я пришёл с миром, капитан, — Томас сделал шаг вперёд, оглядел убитую. — Какая жалость, ей бы жить и жить. Вот бы можно было всё исправить. — Позлорадствовать пришёл? Я прикажу тебя высечь! Томас вскинул руки в примирительном жесте. — И что тебе это даст? Я ведь простой жрец. Что случилось? Может, я могу помочь… — На дом напали… забрали ценности, убили мою… мою дочку, — по лицу харама побежали крупные слёзы. А Риду было приятно вдыхать боль, которой они были пропитаны. — А что, если смерть не конец? — вкрадчиво подмигнул Томас. — Шутить вздумал, выродок? — О нет, я серьезен. Мой великий бог не признаёт смерти. — И ты пришёл вербовать меня в свою религию? За это тебя повесят. — Уже пытались, — отмахнулся Томас, озвучивая мысли Созидателя. — Я предлагаю тебе не прощаться с ней. — Что? Как? — Мой бог дарует свободу от смерти, я бы мог поделиться с твоей дочерью этим даром, но это не будет бесплатно. — Такого не бывает! Ты или шарлатан, или безумец! Трое провожают души в загробный мир, нет такой силы, что вернула бы их! — Посмотри на меня, — Томас подошёл ближе, схватил руку капитана, приложил к своей груди. — Слушай моё сердце. Я умирал, но мой великий повелитель избавил меня от Мрака, теперь ничто не сможет меня убить. Капитан опешил, прислушался. Ощутив немую пустоту внутри Томаса, резко отшатнулся, сдержал приступ отвращения. А ещё испугался. Жрец лишь развёл руками. — Ты помнишь, кем ты был? Как это возможно? — пробормотал он, осматривая Томаса. — Я помню всё, — в сознании Томаса вспыхнуло раздражение, когда он вспомнил свою прежнюю жизнь. — Я служил у Ардена пятнадцать лет, а когда болезнь овладела моим телом, Арден выгнал меня, и я оказался на улице. Я отдал ему свой меч, свою жизнь, а он меня выгнал! И лишь Отец Мрака принял меня, дал мне новый путь и избавил от страданий, которые приносила мне жизнь. Он щедр, но ничего не даёт просто так. — И чего ты хочешь? Золота? Власти? — Зачем мне деньги, капитан? А власть живых вообще иллюзия, если владеешь самой смертью. Мрачная улыбка скользнула по его лицу. Томас склонился. Созидатель играл им, вынуждая вести спектакль. Капитан должен думать, что Томас действительно побеждает смерть, а за ним стоит лишь его бог. Мёртвое лицо жреца склонилось над дочерью капитана, он закатил глаза, позволяя силе Созидателя проходить через своё тело чёрными, вьющимися щупальцами. А потом женщина открыла глаза. Она выглядела такой же мёртвой, как и прежде, но вела себя, как живая. Где-то вдалеке Рид почувствовал, как под его власть попала ещё одна душа. Страх и боль, что она испытывала до самой смерти, захлестнули его, одурманили. Даже несмотря на то, что каждый, кого Рид поднял из мертвых, питался его силой, чувствовать их пороки приятно всегда. Он решил сохранить ей личность. Она должна была осознавать, что единственное, что отделяет её от Мрака — Созидатель. Одно его слово, и она даже не успеет попрощаться с отцом. Ему нужно лишь захотеть. А капитаном будет легче манипулировать, если он будет узнавать в том кадавре свою дочь. Рид забрал у неё лишь одно — воспоминание о смерти. — Папа, — позвала она. Капитан заплакал. Его не волновал тот факт, что она всё ещё была синюшная, а в её груди не билось сердце. Они оба плакали, а Рид питался из сладкой болью воссоединения через Томаса, который замер, ощущая трепет и экстаз своего Созидателя. — Как это возможно? — спросил капитан, оглядываясь. Он больше не выпускал дочь из объятий. — Мой бог дарует свободу от смерти, я сказал. У всего есть цена, капитан. — Что тебе нужно? — Ты будешь моими глазами, моими ушами. Будешь делать, что я скажу, даже если тебе ради этого придётся предать своего короля. Иначе твоя дочь вернётся к праху. Её жизнь в моих руках. Созидатель честно выполняет условия своих сделок, но не потерпит обмана. — Созидатель? — вдруг оживилась она. — Я слышала его голос во тьме. Он звал меня к свету, направлял. Был похож… — На кого, дорогая? — На меня, — Томас манерно вскинул подбородок. — Да, — она кивнула. — Если меня раскроют? — харам испуганно посмотрел на Томаса, а Рид про себя посмеялся. Надо же, в другой жизни это был такой строгий, жестокий, властный человек. А сейчас трепетал от страха. Как забавно судьба меняет роли и тасует карты власти. — Пока ты служишь мне, тебя не раскроют. И смерти можно не бояться. Для начала мне нужно просто узнать кое-что. — Что ты хочешь знать? — Список пленных в замке. Тех, кого не казнили и тех, кто уже умер. Всех за последний год. — И всё? — скептически скривился тот. — Да, — Томас посмотрел на капитана как на неразумное дитя. — Это слишком сложно? Он поднял руку, направляя на женщину. — Нет, стой! — взмолился харам. — Я всё сделаю. Где тебя найти? — Я сам тебя найду, капитан. Скоро. Томас исчез также быстро и незаметно, как и появился. А Рид с удовольствием прикидывал, какую власть ему сулит этот договор. Если капитан передумает, его всегда можно убить, но с живыми интереснее, их можно ещё и запугать. Шантаж — всегда дело приятное, особенно, когда держится на самых светлых чувствах. Рид знал это не из чужих слов. Если Арнэ надеялся, что убить его будет достаточно, чтобы убрать с дороги, Рид был рад доказать обратное. Только в своё время. Предвкушение часто приносит больше радости, чем сам акт, и ради этого можно было потерпеть. Он собирался уйти в тень на какое-то время, дать Томасу пространство для развития Культа, поиска новых слуг и солдат, пока он сам будет заниматься делами на порядок выше. Форфилд ждал хаос и, казалось, угроза была почти осязаема, хотя еще и не совсем ясна. Вся страна словно замерла, ожидая бури, которая должна была вот-вот опуститься. И во главе всего этого чудовищного, смердящего трупами хаоса будет он — Рид.