Последний Созидатель

Медленно, скрупулёзно и очень уверенно Рид исполнял каждый шаг своего плана. Волна убийств среди гвардии не казалась опасной по нескольким причинам. Во-первых, он никогда не убивал больше одного за раз. Во-вторых, временной разрыв между убийствами был нестабилен, почти хаотичен, потому вывести эту цепочку смертей во что-то относительно связное, имеющее цель, было сложно. Вдобавок ко всему, Рид использовал свой самый привычный метод — обман. Он изящно рисовал кровавую картину среди солдат Арнэ, и пусть смысл её всегда оставался один, результат и образ всегда был разный. Для одного обставили всё как ограбление, для второго — самоубийство, третий почил с миром свалившись с лошади. Рид даже удивился, что один и тот же метод сработал во второй раз. Точно тем же способом он убил Сальвата. Мудрецы всегда говорили, что один ход не приносит успеха дважды, но в этот раз никто не разбирался. Всё было просто: сначала гвардеец погибал, а после Рид возвращал его, давая простую команду — быть мертвым, пока семья не поместит в склеп. После похорон Рид владел ещё одним рабом, а король терял очередного воина, незаметно лишаясь власти по крупицам. Томас помогал заметать следы, с каждым днём у него было всё больше безумных идей случайных трагичностей, и со временем Рид даже перестал придумывать что-то своё. Томасу нравилось, мешать не хотелось. Череда «несчастных случаев» никого не беспокоила, потому что не имела видимой системы. Он не считал, что слишком заморачивается над каждым гвардейцем, ведь серьёзные дела требуют серьёзного подхода, ну а времени у Рида было много. Мёртвые не считают годы, никуда не спешат, наслаждаются. Он и правда наслаждался своим неспешным продвижением, радовался каждому новому гвардейцу, который пополнил ряды Культа. Что самое удобное: их никто не будет искать, потому что уже похоронили, а Рид мог свободно пользоваться их личностями, как хотел. Порой он позволял себе перехватывать пополнения королевской гвардии — подстроить нападение дикого зверя, засаду на пути, неудачный конфликт или что ещё было так легко, что стало обычным делом. Дело шло медленно, осторожно, но непрерывно. Рид отвлекал себя смертями, отказывался носить доспех, внушая себе, что пока что ещё достаточно силён, чтобы держать Культ в кулаке, но что-то внутри умоляло пронзить тело иглами. И это был лишь вопрос времени, когда придётся сделать это снова. Мередит не уходила, а Рид не понимал, почему. Он просил Томаса носить ей еду, узнавал о самочувствии, но никогда не ходил к ней сам. Иногда она покидала дом Культа, и Рид каждый раз надеялся, что навсегда, но она возвращалась. Смотрел на неё глазами мертвецов, наблюдал. Иногда она выглядела совсем истощённо, иногда чуть получше. Порой даже улыбалась каким-то своим мыслям. Возможно, Мередит больше не поделится этими мыслями с ним, потому что осталось слишком мало вещей, которые он сам мог бы разделить с ней. И тем не менее, Мередит не уходила. Иногда казалось, что она ищет Рида в стенах своего же дома, но он избегал её. Он убивал гвардейцев уже вторую Луну подряд, когда Мередит решилась. Через мертвеца Рид подсмотрел, как она собирала остатки своих вещей. Плакала молча, изредка всхлипывала, закрывая рот ладонью. Глупая, он всё равно слышал. Стоило бы просто дать ей уйти по-тихому, но как можно? В тот момент Рид не сомневался. Хотелось показать, что ни одно событие в доме Культа не остаётся без его внимания. Он знал и видел всё, даже души своих слуг. Она сидела возле старого стола и пялилась пустым, почти неживым, взглядом на вещи, аккуратно сложенные перед ней. Там были безделушки, платья, гребень и старая заколка. Словно Мередит проверяла, не забыла ли чего. Забыла. И дело было не в вещах, которые можно с собой унести. Когда Рид вошёл, она даже не подняла голову, просто прикрыла глаза. Страх в ней всё еще был, но не такой сильный, как прежде. За столько дней Мередит успела остыть, свыкнуться с новой реальностью и теперь это всё не пугало её настолько сильно. Только вот страх перед Созидателем будет с ней до самого конца, Рид это знал. Все живые, появляющиеся в доме Культа, боялись его, даже когда боготворили и отдавали свои жизни. Они боялись, пока смерть не лишила их этой привилегии. И Мередит тоже будет бояться. — Уже уходишь? — вопрос был таким тихим, что почти растворялся в прохладном воздухе помещения, ставшего больше похожим на могилу. — Как ты узнал? — Я слышал. Мередит перевела дыхание, вытерла щёки тыльной стороной ладони. — Через этих… кадавров? Рид молча кивнул, вглядываясь в её лицо. Уйдёт она или нет, всё равно Созидатель получит свою долю страданий, но он всегда знал, что бы предпочёл на самом деле. — Я искала тебя. Пыталась, — неловко сморщившись, Мередит вздохнула. Её тонкие пальцы теребили край рукава. Как и прежде. Она сама была как тень из прошлого, причиняла Риду боль, но в то же время не хотела его отпускать. — Знаю. — Прятался? — Не хотел тревожить твой траур, — Рид сделал ударение на последнем слове, словно насмехаясь над самой скорбью. — Траур? — смешок сорвался с губ Мередит, лицо приобрело странное выражение. — Я даже не уверена, умер ли ты на самом деле. Я так думала, но… ты почти как живой. Иногда в это почти получается верить. — Я не живой, Дита, — снисходительная улыбка появилась на лице, — но и не мёртвый. Мередит выглядела подавленной. Гораздо больше, чем когда-либо, но Рид не чувствовал явного сожаления. Он лишь знал, что должен его чувствовать, это была ловкая имитация, способная обмануть даже его самого. Просто искренне верил, что сожалеет. Повисло тяжёлое молчание, от которого Мередит страдала, а Рид получал удовольствие. Она металась, пытаясь принять ей одной известное решение. А может, она уже всё решила, а теперь лишь искала пути отхода? — Что мне делать с этим, Гектор? — наконец, спросила она, подняв глаза. Её боль имела странные оттенки, отдавала давно забытым чувством, которое Рид пытался вспомнить каждый раз, когда стоял рядом с ней. И не мог. — Как мне с этим жить? Оставаться здесь или уходить, пока разум не проиграл душе? — Хочешь, чтобы я решил за тебя? — Рид медленно поднял бровь в вопросительном жесте. — Я мог бы, но зачем? Ты живая и твоей смерти не хочу. — Я хочу, чтобы ты дал мне повод, — полушёпотом призналась она. — Уйти или остаться? — Как получится. Он задумался. Биение её сердца отвлекало, запах живого тела дурманил. В голове калейдоскопом проносились воспоминания из прошлой жизни. Когда-то он жаждал её тело, целовал губы, срывал с них стоны, полные удовольствия. Тогда это сводило его с ума. Сводило с ума и сейчас, но как-то совершенно иначе. Хотелось снова коснуться Мередит, поцеловать, а потом причинить боль, но не слишком сильно, лишь чтобы припасть губами к отметинам, что оставит на её коже его рука. Она бы подарила ему крик, полный жажды и боли, а он подарил бы ей свой. И это стало бы величайшим наслаждением в его новой жизни. — Изменился ты, или остался прежним? Стоит ли тебя бояться так, как я боюсь сейчас? Со мной ли ты до сих пор? — Мередит растерянно нахмурилась. Она задавала эти вопросы сама себе, пока Рид прожигал её взглядом. Он выдавил самую мягкую улыбку из всех, на которые был способен. Подошёл. Холодная ладонь коснулась плеча Мередит, её тепло обожгло, как и ожидалось. По пальцам прошёл разряд боли, но тут же исчез. Рид склонился, и едва слышно сказал: — Я не смогу навредить тебе, даже если захочу. — Я тебе не верю. — Ты не для гнева, — снисходительно пояснил он. Мередит, наверное, подумала, что это скрытое признание в любви, в то время как Рид имел в виду лишь то, что сказал. Она не вызывала гнева, потому что не являлась его источником, пока Рид был жив. Она была для жажды и боли. — Не уходи, — всё так же тихо попросил он. Мередит сняла его руку со своего плеча, встала. Будто даже хотела отойти, но не сдвинулась с места, сжимаясь перед его испытующим взглядом. — Как это было? — в ответ на вопросительный взгляд, пояснила: — Умирать. — Страшно, — неожиданно для себя, он ощутил грусть. Почти также, как раньше. — И в то же время легко. Я хотел, чтобы всё кончилось. — Это я виновата. Если бы я не притащила тебя к Маро́, ты был бы далеко, но живой. — И что мне было толку с той жизни, если мне она была не нужна? Я устал жить задолго до того, как встретил тебя. Дорога длинная и каждая тропа вела к одному. Может, это судьба? А может, даже я сам не смог бы этому помешать? Какая разница, Дита? Когда ты мёртв, это уже не важно. — Я ведь ещё жива. — Мне хочется, чтобы так всё и осталось. — Разве? Ты ненавидишь саму жизнь, и тебе не нужно произносить это вслух, чтобы было понятно, — она подняла руку, не давая Риду вставить и слово. — Ты сам сказал. Те, кто не ценит собственную жизнь, не умеют ценить чужие. А ты… всегда таким был, и я принимала это, потому что не могла изменить. И не хотела. А сейчас я даже не знаю, кто я для тебя. — Не равняй себя к другим, — злобно выпалил Рид. — Не смей даже думать, что хоть кто-то из тех, кого я убил, имел хотя бы половину той ценности, что имела твоя жизнь для меня! Даже на пороге Мрака, мне не нужна твоя смерть. Твоя жизнь тёплая и лёгкая. Приятная. Мне нравится. Странная улыбка скользнула по её лицу, Рид неосознанно улыбнулся в ответ. Не состроил гримасу, не выдал то, чего Мередит от него хотела бы. Улыбался по-настоящему, хотя и не чувствовал эту улыбку так, как раньше. — Я хотела сбежать, похоронить тебя хотя бы в своей памяти, но не могу. И чем больше думаю об этом, тем сложнее решиться. Собрала вещи и постоянно думаю: что-то забыла. Убеждаю себя, что уходить не обязательно, а я боюсь неизвестности. — Значит, это не то решение, которое тебе нужно. Забудь, что правильно, а что нет. Кому от этого будет легче? Ты просила повод, и я тебе его даю. Останься, но не из страха передо мной, а потому что сама хочешь. Я знаю, что ты хочешь остаться, иначе ты бы не сомневалась, не ждала обстоятельств, которые решат все за тебя. Тебе не нужно уходить, — эта фраза была почти живой, почти привычной для него прежнего. Когда Мередит посмотрела на него, выдохнул: — Пожалуйста. Она молчала. А потом Рид поцеловал её, и не мог объяснить, почему сделал это. Быстро приблизился, не давая Мередит ни времени, ни пространства на сомнения. Раньше это желание билось где-то в самых укромных уголках сознания, но сейчас оно нахлынуло, хотя и было совершенно не таким, как раньше. Окрасившись в мрачные оттенки смерти, желание любить её было пыткой и чем сильнее он её желал, тем больше был Созидателем. Губы Мередит были обжигающе горячими, казалось, её дыхание выжигает кожу, пробираясь до самых костей. Касаясь её, он чувствовал, как стремительно двигается по её жилам кровь, как в каждой частичке тела отзывается громким боем сердце. Жизнь пульсировала даже под его губами, когда он целовал её. Сначала она дёрнулась, будто пыталась вырваться, замерла и только потом ответила настолько жадно и отчаянно, как не целовала его никогда. Её руки окружили Рида, погружая в своё тепло, но он знал — как только Мередит отпустит его, холод и пустота снова вернутся. А потому не хотел позволять ей этого. — Ты… все ещё со мной? — выдохнула она, слегка отстранившись. — Даже если у тебя ничего больше нет, — ответил Рид, пытаясь снова коснуться её губ, почувствовать жизнь, хотя и понимал, что ненадолго. — Только не уходи. Я жил и нёс смерть ради тебя, пока не нашёл свою. И сейчас ничего не изменилось. Я готов уничтожить весь мир, если ты этого хочешь. Хочешь? — Нет, — выдохнула Мередит, не отрывая взгляда от его губ. Голос срывался, напитанный слабостью и горем, когда она говорила: — Я хочу совсем другого, но больше не смогу это получить. — Только скажи, что тебе нужно, — нагло подхватив её, сказал Рид. Горячие пальцы скользнули по холодным, бледным щекам, очертили рваные границы синяков, что навеки впечатались в его кожу. Рид закрыл глаза. Тепло Мередит не оскорбляло его смерть, лишь причиняло боль, но это была та боль, которая часто идёт в ногу с удовольствием. Особый вид пытки. Мередит не смогла ответить на вопрос. Сохранила самое сокровенное при себе, как часто делала это раньше. И Рид не осуждал её за это. Он сам хранил слишком много тайн, раскрыть которые не помогала даже смерть. И всё же, она не отталкивала, не пыталась вырваться, а просто рассматривала его шею и многие другие следы, что Мрак оставил на теле Рида, коснувшись. — У тебя больше власти, чем у любого живого, — прошептал Рид, глядя на неё сверху вниз. — И у мёртвого. — Почему? — она пропустила через пальцы его волосы, губы задрожали. — Потому что владеешь самим Созидателем, а я ничего не попрошу взамен на любое из твоих желаний. И то была очередная ложь. Самим своим присутствием Мередит давала силу, питала жажду, помогала приносить одну из многочисленных жертв во имя Весифера, но ей не обязательно было это знать. За каждое своё желание, каждый взгляд и прикосновение, она платила едва ли не самую высокую цену, на которую была способна. Ценнее была лишь жизнь. А Рид говорил то, что привык говорить ей и то, что она хотела бы слышать. Говорил бы правду, её бы здесь не было. Теперь он врал не потому, что боялся, а потому что правда играла против него. Не соврал лишь насчёт одного — власти. Любое желание Мередит было реальным, а ему это было бы в радость, потому что это привязывало её к нему. У неё была ещё какая-то власть над ним, сокрытая, но в то же время пугающая. Рид не смог бы причинить ей слишком много боли, потому что эта власть была способна его уничтожить. И даже сам Рид не знал, как именно. — Помнишь, как это было впервые? — произнося эти слова, оскорбляющие саму память об их любви, Рид перехватил её талию одной рукой, а второй скинул все вещи со стола, которые она так тщательно складывала, планируя побег. Ведь она уже проиграла. Ровно в тот момент, когда решила следовать за мертвецами, что вывели её из замка. — Да, — выдохнула она, хватаясь за плечи Рида. — Как? — его голос стал тише, а в глазах загорелся зловещий огонь. Совсем не тот, что прежде разжигала страсть, но Мередит не видела этого. Он склонился, едва касаясь губами её щеки. — Расскажи. — Как сон, — она выгнулась, открывая шею его губам. — Самая смелая мечта. Ты был всем и отдал мне всё. А я впервые почувствовала твою любовь. Рид прижался холодными губами к горячей коже и почувствовал острое желание впиться в неё зубами, но сдержался. Удивительно. Вместо этого оставил лёгкий поцелуй. Когда она выдохнула его имя, расслабившись, Рид решил, что игры кончились. Обхватив лицо Мередит обеими ладонями, впился в пылающие губы, словно надеялся выпить из неё жизнь, но от этого она распалялась лишь сильнее. Этот поцелуй был жестокий, похожий на принуждение. Если бы Мередит в тот момент не обнимала его, можно было подумать, что он брал её ласки силой, но Рид брал лишь то, что она была готова отдать. Мередит позволяла эту жестокость. Он кусал её, воровал у неё маленькие вспышки боли и это подстёгивало жажду. Мередит поддавалась его движениям, осыпала лаской, не способной пробить стену, что между ними возвела сама смерть. Она не могла пробиться к нему. Живые всегда слишком далеко от мёртвых и этот рубеж можно пересечь лишь с одной стороны. Рид был слишком далёк от неё и в этом не было ни её, ни его вины. — Когда я касаюсь тебя, я почти жив. Почти чувствую, даже немного боюсь, — прошептал он, забираясь под её платье. И в этот раз не врал. — Помоги мне быть живым, хотя бы ненадолго. — Иди сюда, — она притянула его к себе, врезаясь в губы не менее жестоким поцелуем. Мередит задрожала, когда ледяное тело резко прижалось к ней. Руки скользили по горячей коже, оставляя следы, пока импульсы боли пронзали его. У него была лишь жажда и Мередит — единственная, кто начинал и заканчивал эту порочную цепь. Жажда с неё начиналась, и она одна могла заглушить её, но только для того, чтобы вновь разжечь, делая Созидателя ещё сильнее. Он не был нежен или осторожен. Нагло сорвал с Мередит остатки одежды, прошёлся по ней хищным взглядом. Она не пыталась оттолкнуть, не сопротивлялась, просто позволяла всему этому происходить. С её припухших губ сорвался лишь короткий стон, когда Рид овладел ею. В его движениях не было любви, одна только страсть — безумная, нездоровая. Вся их связь была отчаянной, на грани боли и наслаждения, неправильная и кощунственная, она выжигала изнутри, оставляя неизгладимый отпечаток. Будь он прежним, никогда бы не позволил подобному случиться так, как сейчас. Будь он прежним, думал бы о ней, а не о своей жажде и силе, которую она даст. Будь он прежним, сказал бы, что любит. Только Рид больше не был прежним и не помнил, как чувствовать иначе. Оскверняя их любовь этим бесстрастным, хладнокровным актом, он верил, что это было от любви, хотя любовь осталась иллюзией — далёкий отголосок жизни, которую Рид потерял. И даже Мередит не могла восполнить эту потерю. Её любви не хватало для обоих, потому что Мрак, который Рид в себе носил, был слишком плотным. Мередит обхватывала его ногами, а он двигался быстро и резко, срывая с её губ громкие стоны и тихие мольбы. Она просила о чём-то, но Рид не слышал. Может, хотела, чтобы остановился? Или чтобы продолжал? Когда она прижалась ближе, боль и удовольствие смешались воедино, накрыли волной и это почти свело его с ума. Рид жадно впился пальцами в мягкие бёдра, потянул на себя и навалился на Мередит всем телом, вынуждая лечь. И она повиновалась. Каждое его движение — скрытая команда. Каждый её вздох — открытое подчинение сквозь боль, страх и удовольствие. Он не давал ей даже шанса остановить себя, владел её телом и разумом, произнося слова, которые Мередит желала слышать и которые были теперь просто словами. Если он её не любил, то почему так сильно желал? Даже когда умер. Поиск ответов потерял смысл, как и сама жизнь, потому Рид просто брал то, что было позволено. Её ногти впивались в плечи и спину, разгоняя штиль в теле, заставляя мёртвую кровь бежать быстрее. Боль отзывалась в каждом прикосновении, каждом поцелуе, что она бросала на его холодную кожу. Её тепло выжигало, биение сердца оглушало. Весь мир пал перед её жизнью, пал и Созидатель, но совершенно не так, как пал бы Рид. Припадая губами к её груди, Рид чувствовал, как эта жизнь рвётся наружу с каждым ударом сердца. И это не вызывало в нём гнева. Ему действительно нравилась её жизнь. Достигая пика, Рид схватил её руки, прижал к шероховатой поверхности стола, не позволяя себя касаться. Стоны Мередит превратились в крики, пахнущие болью. Она дёрнулась, но не ради протеста, а потому что тело предало её. И Рид это видел. Отпустив её руки, обнял за талию и прижался так, что сбилось дыхание, его губы устремились к ней, но поцелуй так и остался висеть в пространстве между ними. Он не целовал её и не позволял целовать себя, только дразнил, едва касаясь губ своими, словно пытался выпить жизнь в дыхании, пустить в себя это тепло. Может, это могло заставить его сердце снова биться? Не могло, но пытаться приятно. По телу Мередит прошла судорога и она простонала его имя, бросая свою любовь во мрак, а Рид, наконец, поцеловал её. Вкус крови на губах подвёл к краю. Он не позволял отстраниться, не останавливался, даже когда случайно причинял боль, пока тело не отдало то, чего Риду так сильно хотелось. Она лежала под ним, тяжело дыша. Её ноги ощутимо дрожали, касаясь его холодных бёдер. Рид прижался щекой к влажной, горячей груди — слушал. Помнил, что когда-то песня этого сердца приносила покой. Сейчас не приносила ничего. Минутного удовольствия было недостаточно. Рид чувствовал себя так, словно ничего не получил. Жажда не ослабла, даже когда он всеми силами, с особой яростью, пытался её утолить. Будто Мередит только что не кричала в его руках. Рида не злила её жизнь, его злила её неспособность успокоить жажду, источником которой она была. Разве это справедливо? Рид разомкнул кольцо объятий, словно они никогда ничего не значили. На лице не было ни радости, ни облегчения, лишь холодная маска, так красиво отображавшая его суть. Мередит села, не глядя на него, обхватила себя руками. Её взгляд прошёлся по раскиданным вещам. Рид понял. Поднял плащ, протянул. Их пальцы соприкоснулись всего на мгновение. Его пронзила боль, жажда снова оскалилась. И всё. Ему было не жаль смотреть на алые следы от собственных рук, на её дрожащие, покусанные губы и выступающие в уголках глаз слёзы. Хотелось лишь снова сделать то, что делал всего мгновение назад. Обладать. Подчинять. Безмолвно заявлять о своей власти. — Прости, — обронил Рид. Это простое слово провалилось в пропасть между ними, неспособное ни исправить ситуацию, ни приблизиться к Мередит. Она подняла на него уставший взгляд и ничего не сказала. Мягкое касание, яркая противоположность всему, что он делал до этого, опустилось на её щеку. Рид провёл пальцами вдоль подбородка, склонился. Лёгкий поцелуй пронзил болью, но только его. А Мередит тяжело выдохнула ему в губы. Она заплакала, когда он вышел. Эта неловкая попытка скрыть боль почему-то не принесла радости. Он слышал ту боль, эхом разносящуюся по мёртвым коридорам, но не знал, что делать. А потому мог лишь оставить всё, как есть.

***

Гвардейцы продолжали умирать. Вся столица погрузилась в странное оцепенение, буря неумолимо приближалась и теперь напряжение висело в воздухе. И каждый раз, когда Созидатель покидал свою обитель, струна натягивалась всё сильнее, готовая лопнуть в любой момент. Он ждал от капитана важную информацию, попутно развлекая себя локальными вспышками хаоса. Арнэ издал указы, призванные защитить гвардию и жителей, но разве это могло остановить саму смерть? Рид смеялся, наблюдая, как этот ничтожный харам пытался контролировать то, что уже давно вышло за пределы контроля. Он перехватил первый караван каторжников, идущий в Белден, как только представилась возможность. Переплетая свою боль с чужой, Рид чувствовал поток силы и упивался ею, позволял себе эту роскошь бесстыдно, даже немного жадно. Всех сопровождающих убил — потому что хотел и потому что полезно. Некоторые осуждённые пошли за Созидателем добровольно, другие успели сбежать. Рида это не волновало. Беглецы не будут болтать с теми, кто отправил их в Белден, а если кому и расскажут, что видели Созидателя, то мало кто поверит. В существование Культа всерьёз верили те, кто видел его собственными глазами. А Рид продолжал выставлять Томаса как Созидателя. Поднял всех, кого убил. Убил тех, кого не успел. Они были нужны, но уже не в Форфилде. Если капитан выполнит обещание, Рид даст им другое направление. Каждый шаг был важен, и у него было достаточно времени, чтобы ждать. Доспех помогал держать кадавров в подчинении — тупом и беспрекословном. Со временем он действительно привык к боли, хотя каждый раз, когда иглы входили в тело, был похож на пытку. Возвращались назад глубокой ночью. Строй вёл Томас, за ним шёл Рид, стараясь не чувствовать, как иглы рвут мышцы. Иногда получалось, а иногда нет. Бастард покоился в ножнах за спиной, сытый. Дальше шли живые, которых Рид оставил таковыми не потому, что пожалел, а потому что имел на них свои планы. Кадавры шли последними, натыкаясь один на другого в те моменты, когда боль Рида становилась слишком сильной и он оступался. Арнэ узнает о перехвате каторжников, но не сможет собрать все детали воедино. Потому что действия Рида не имели системы, чёткой, видимой структуры, являясь чистым хаосом, что подчинялся лишь ему одному. Даже Томас не знал всего, что задумал Созидатель. Король не найдёт подсказок в географии смерти и страданий, что оставил после себя Культ, не найдёт и тел, и это заставит его тревожиться ещё сильнее. Именно этого Рид и хотел. Внести смятение, вызвать тревогу, рассеять внимание, чтобы Арнэ не знал, как противостоять и куда бросать силы. Там, где виделось совпадение, был замысел, и наоборот. Мысль о панике Арнэ радовала Рида, вызывала мрачную улыбку каждый раз. И теперь он тоже улыбался, пряча оскал под палакой. Когда он нанесёт удар, Арнэ будет не готов, противостоять будет уже поздно. Культ уже имел достаточно слуг, чтобы выступать, но Рид не спешил. Предпочитал, чтобы харамы сделали за него всё сами. А для этого осталось ещё несколько шагов. Он решил залечь на дно на некоторое время, выждать. Дать столице чувство покоя, чтобы в решающий момент атака оказалась сокрушительной, бескомпромиссной. Время от времени возвращался мыслями к Мередит. С тех пор, как он убедил её остаться, их отношения оставляли желать лучшего. Он бы заметил это, если бы его волновали вопросы чувств живых. Она почти не говорила, когда Рид приходил к ней, но позволяла брать все, чего он хотел. А хотел Рид слишком многого — её любви, когда был не способен на любовь сам, её преданности, жажды, но имел лишь то, что от неё осталось. Мередит рассказала о своем заточении в замке Арнэ, подарив Риду величайшие эпизоды боли, но и гнев тоже. Если ему и нужен был ещё один повод желать королю смерти, то именно такой. Тогда Рид хотел вернуть ей ту жертву, а потом вспомнил, что его боль не сделает её сильнее, лишь несчастнее, и остался молчалив. А потом она стала говорить с ним всё реже, изредка рассматривая его, когда думала, что делает это незаметно. Риду было приятно её внимание, он сам не знал почему. Хотел дать ей всё, но его внимание было жестоким, потому он пропадал всё чаще, готовился усерднее, убивал отчаяннее. Надеялся вернуть то чувство, что вынудило отпустить Мину. Почему-то Рид считал, что в таком состоянии Мередит будет приятнее его видеть. А ещё он её боялся. В те моменты, когда Мередит применяла магию, Рид испытывал животный ужас, но Весифер не позволял думать об этом. Это был ещё один повод искать способ ублажить бога и получить временную слабость прежней личности. Тогда он смог бы разобраться в этом страхе, найти причину и, возможно, устранить, но если Рид что и узнал о Весифере за всю свою новую жизнь, так это то, что он был ужасно жадным богом. С каждым разом приходилось дарить всё больше боли, страха и гнева, и со временем просто убить парочку живых уже было недостаточно. Потому Рид и вернулся к доспеху. Отчасти потому и убил всех, кто сопровождал караван каторжников. Конечно, ему ещё и были нужны те харамы, но одно другому не мешало. И, возвращаясь обратно, он позволял боли блуждать по телу, порой делая слишком резкие движения, ослеплённый безумным желанием получить милость своего единственного мучителя. Все было именно так, как он и предполагал — Рид начал скучать по «откатам». Они приносили совершенно иной вид боли, давали иллюзию свободы. И теперь он был готов приносить жертвы, чего бы это не стоило. Он начал служить по-настоящему. Вернувшись, Рид уже принял решение. Освобождённые каторжники ждали Созидателя в общей комнате, истончая лёгкий аромат тревоги и неуверенности. Он стоял в коридоре, ждал. Идея была рискованная, и никакой уверенности, что получится. Запасной вариант имелся, но не сказать, что Риду было приятно о нём думать. Резко онемевшие пальцы сжали рукоять меча, с губ сорвался вздох, а потом он толкнул дверь ногой. Сразу же дал кадаврам приказ перекрыть выход, и они создали мёртвую стену за спиной, как только он вошёл в комнату к тем, кому не повезло в тот день оказаться на пути. Это была даже не жестокость, а просто совпадение. Он бы сделал то же самое, будь на их месте другие. Да и харамов уже давно разучился жалеть. Меч взмыл в воздух, тихо напевая своему Созидателю о гневе. А потом обрушился на спину харама, стоявшего ближе всех. Поднялся крик. Резким движением вырвал меч из дёргающегося тела, да так и оставил — умирая, он будет дарить Созидателю боль. Мужчина, имени которого никто так и не узнал, осел на пол, заливая каменный пол горячей кровью. Рид глубоко вдохнул, наслаждаясь ароматом смерти. Боль буквально окатила волной, принося с собой силу, которая уже рвалась наружу. Трепет прошёлся по всему телу, захотелось ещё. Второй получил удар в шею, рассыпав кровавые веснушки по лицу Рида. Его голова почти отделилась от тела, но он умер прежде, чем подарил наслаждение своему палачу. Другого поймал, резко развернувшись. Удар с разворота был зрелищный. С чудным, удивительным звуком лезвие прошло между рёбер, а потом с удвоенной силой кинулось на новую жертву. Рид отрубил им конечности, пронзал сердца, разбивал головы, вспарывал животы. Ступая по залитому кровью полу, слушал себя. Чувство, к которому он стремился, маячило на закромах сознания, но всё никак не давалось в руки. Поглощённый безумием резни, Рид решил, что не так уж и плох запасной вариант. — Что ты делаешь? — послышался крик Томаса, когда Рид навалился на стену изо всех сил. Иглы дёрнулись внутри тела, вызывая вспышку боли. — Служу, — прохрипел Рид, поднимая полубезумный взгляд на жреца. — Достаточно! Ты ослабнешь! Рид лишь засмеялся. — Или нет? А может, я получу подарок, м? — И что тебе с него? Оно тебя отвлекает. — А тебе не нравится, да? Становишься слабее, когда слабею я. Неужели поверил в свою власть надо мной? Он слегка развернулся, ударяясь уже спиной. Хребет заныл. — Тебе это не нужно, Гектор, — взмолился Томас, прорываясь через толпу мертвецов. — Прекрати, боли нужно время! — Так боль ведь ради Него. Я совершаю подношение. Или ты лучше меня знаешь, чего хочет Весифер? — Нет, но… — Попробуй остановить меня! Попробуй, и я тебя уничтожу! Ты закончишь тупым кадавром, без памяти и будущего! Я заберу твою личность, твои мысли и всё, что когда-либо было тобой. А когда твоё тело уже не сможет мне служить, оставлю гнить где-то в лесу. Никто не вспомнит о тебе, и не будет жизни после смерти, никакой милости Весифера! — закричал Рид, снова и снова кидаясь на любой выступающий предмет, вгоняя иглы доспеха все глубже в тело. С каждым новым словом он наносил себе новый удар, приближаясь к цели ничтожно мелкими шагами. Он бы и хотел, чтобы Томас напал, ведь драка тоже принесла бы боль. А Томас не нападал. Замер. Он боялся гнева Созидателя, как боялся каждый, кто ему служил. Это был особый вид страха, такого не было ни у кого из живых, ведь только мёртвый знает, что означает небытие. Жрец молчал, а Рид рванул к нему. Ладонь, закованная в перчатку, сжала напряжённую шею Томаса. И хотя он не смог бы убить его, даже бессмысленная попытка стоила своих усилий. — Ты не будешь говорить мне, что делать, — прошипел он, впечатывая Томаса в стену. Послышался хрип. — Ты здесь, чтобы служить, а я, чтобы командовать. И если я дал тебе возможность называться Созидателем, то это не означает, что ты им стал. Одного моего желания достаточно, чтобы вернуть тебя к праху. Ты этого хочешь? — Нет, господин, — промямлил Томас. — Тогда отвали, — изуродованный смертью голос звучал ещё уродливее, когда Рид рычал так, как тогда. — Если я снова увижу тебя сегодня или хотя бы учую рядом твой смрад, тебя больше не будет. Ты не успеешь даже вспомнить своё имя. Оттолкнув ошарашенного жреца, кормившего Созидателя страхом, он рванул по коридору, расталкивая кадавров, которые вскоре стали безвольно отступать с дороги. Последний шаг, последняя надежда. Он шёл на звук единственного живого сердца, что осталось в доме Культа и даже не замечал, что кровь уже залила доспех и не останавливалась. Когда дверь с грохотом открылась, Мередит шарахнулась, готовая обороняться. Пока она оценивала угрозу, Рид выпалил: — Мне нужна твоя помощь. Подходя к ней, оступился. Боль была сильнее, чем он осознавал, пока разум пылал в гневе. — С чем? — спросила она, не решаясь подойти. — Доспех, — Рид постучал кулаком по нагруднику, — его нужно снять. — Я не умею, — Мередит сжалась ещё сильнее, ожидая гнева. Наверное, слышала, что произошло. Эта мысль почему-то вызвала нечто похожее на стыд. — Там ремни, не сложно. А иглы доставать неудобно самому. Сложно. Мередит подошла медленно, всё ещё опасаясь. Он это чувствовал и удивлялся: разве он не сказал ей, что гнев не для неё? — Не бойся меня, — взмолился Рид, хотя и не был уверен, верила ли она ему после всего. Потянулся к ремням, но пальцы не слушались. Тёплая ладонь накрыла его руку, осторожно убрала от ремней, которые Рид уже был готов порвать. Мередит слабо улыбнулась, подняв на него глаза. — Не злись, я попробую сама. Доспех поддавался её мрачному спокойствию гораздо охотнее, чем его гневу, а потому скоро Рид уже готовился к новой порции боли. Мередит вдруг нахмурилась, осматривая его с ног до головы. — Весь твой доспех… причиняет боль, — наконец, выпалила она. Из ран сочилась тёмная, густая кровь, а Рид словно этого не замечал. — Потому что так должно быть, — пояснил. — Боль делает меня сильнее, это плата Весиферу за мощь и силу, что он даёт. Нужно достать иглы. Прошу тебя. Мередит погрустнела. Её сожаление накрыло волной, лишь слегка задевая то, что осталось от него прежнего. Потянулась сначала к короне, осторожно касаясь пальцами металла. — Не бойся сделать мне больно. И она сняла корону, отложила. Снова окинула Рида взглядом и потянулась к его правой руке. Нашла место, где иглы входили в тело, вцепилась пальцами в пластину и глубоко вдохнула прежде, чем потянуть. Рид не издал ни звука, а вот она боялась. Ждала его гнева, крика, но этого у него для неё не было. — Рви, изо всех сил, — тихо попросил. — Гектор… — едва слышно проговорила она, подняв на него полные слёз глаза. — Всё заживёт, вот увидишь. — Это будет слишком больно. — Ничего, — улыбка скользнула по его лицу. Чувство, которое он преследовал, было уже близко. И она рванула. Зазубренная игла вышла из тела, вырывая мышцы и кожу, оставляя зияющую рану, полную чёрной крови. Мередит отвернулась, не выдержав зрелища, а рана тем временем уже начала затягиваться. Волны боли утихали, но то был ещё не конец. — Видишь? — довольно спросил Рид, схватив Мередит за руку. Призыв обернуться. — Уже хорошо. Их не так много. Мередит молча вернулась к доспеху. Срывала части доспеха, отворачивалась, а потом снова продолжала. Рид иногда срывался на крик, но убеждал её, что всё в порядке. Когда последняя игла покинула тело, Рид упал. Хотелось плакать от облегчения. То, чего он добивался, наконец, свершилось. Откат был сильнее тех, что приходилось переживать прежде. Он почти ожил, хотя его сердце оставалось немым. Мередит стояла рядом, едва дыша. Рид обхватил её ноги обеими руками, обнимая. Сначала она была неподвижна, а потом на его макушку легла тёплая рука. — Я снова чувствую, — прошептал Рид, едва касаясь губами её бедра. — Что? — она села, обхватила его лицо руками. Касания Мередит по-прежнему приносили боль, но эта боль уже не была настолько приятной, как всего несколько часов назад. — Чувствую, — повторил он. — Мне нужно совершить великое подношение, чтобы он отпустил меня. — Весифер? — И Созидатель. Он убирает всё, что мешает мне им быть. Я не сожалею, не боюсь, даже не помню, какие ещё чувства имел. Когда я даю ему боль, на время он отпускает меня и я… нахожу баланс. Она резко притянула Рида к себе, заключая в горячие объятия. Мередит дрожала, дыхание сбилось, а сердце мчалось галопом и, хотя она пыталась совладать с собой, Рид всё чувствовал. В ней было не меньше боли, чем в нём самом, а он задумался об этом лишь сейчас. — Прости меня, — слегка отстранившись, заглянул ей в глаза. — Прости за всё, что я делал с тобой. Мне так жаль, я… это безумие. Я осознаю все, что делаю, но не чувствую… меня ничего не останавливает. — Это не ты, Гектор. Он заставляет тебя думать, что это твои желания, но это не так, — она оставила лёгкий поцелуй на его лбу. — Нет, я. Он забирает у меня все, что раньше мешало мне быть таким: сожаление, стыд… любовь. Когда я Созидатель, я помню, что любил тебя, но не помню, как это ощущается. И мне так… пусто. — Гектор… — позвала она, пытаясь прервать поток слов. — Я хотел просто умереть, — он словно не слышал её, погружённый в свою болезненную свободу. Рид говорил то, что давно норовило сорваться с языка, но постоянно растворялось в губительном мраке смерти. — Я был рад, когда Арнэ меня поймал. Боялся за тебя, но был рад, потому что это бы решило все проблемы, а ты была бы свободна. А потом очнулся в могиле, уже такой. — Расскажи мне, — попросила Мередит, успокаивающе баюкая его. Рид был рад её объятиям, если вообще был способен хоть на какое-то подобие радости. Её сердце гулко билось под ухом, она боялась, но уже не его. Ей было больно, но не потому, что он был жесток. — Как это было? — Он отправил меня искать Культ, надеялся получить их помощь. И я его нашёл, убил Адриана, — Рид замолчал, собираясь с мыслями. — Их было четверо, все эльфы. И все мертвы, как я сейчас. Они обещали помочь, дать силу и защиту, просили клятву. И я поклялся, а потом оказалось, что они сделали меня Созидателем. Мне нужно было просто умереть. Я освободил их, сам того не зная. Я был здесь с самого начала, готовился… был Созидателем и не чувствовал ничего, кроме того, что нужно Весиферу. Так будет и дальше, когда я снова стану Созидателем. Чтобы вспомнить, вернуться назад мне нужно дать ему боль, гнев и страх и тогда он возвращает мне другие чувства, чтобы я понимал, кем стал. Чтобы мой стыд питал его. А я хочу чувствовать этот стыд. — Тот, кто действует лишь по своей воле не чувствует стыд, Гектор. Он убирает то, что ему неудобно. Может, он заставляет тебя верить, что ты един с Созидателем? Чтобы ты думал, что все эти порывы и желания принадлежат лишь тебе, а не ему. Проще убедить тебя, что ты всегда был Созидателем, чем насильно заставить подчиниться. Богам не чужда хитрость. Как ты можешь быть уверен, где кончаются твои мысли и начинаются его? Ведь у тебя даже не получается убедить себя, что всё это стоило своей цены. — Дита… — голос Рида сорвался. Он никогда не думал о себе и Созидателе в таком ключе. Даже если Мередит была права, Рид бы никогда не сумел принять эту правду, которая грозила окончательно свести его с ума. — Я всегда хотел мести и не мог признаться в этом даже себе. Боялся, сомневался, пробовал найти в себе силы не быть одним из тех, кого ненавидел. И я стыжусь не жажды мести. Даже если моими устами говорит Весифер, он знает все мои слабости, страхи и тайные желания. Ведь тебе тоже хотелось мести? Ты тоже думала об этом, но никогда не стала бы делать то, что делаю я, не имея явного преимущества. Я прав? Мередит тяжело выдохнула, по лицу пробежала тень. Она думала. А потом тихо ответила: — Да, — это слово тяжело сорвалось с её губ, словно это сам факт подобного признания заставлял чувствовать себя таким же чудовищем, как Созидатель. — Я хотела, правда. И меня пугает, что я даже не стану тебя останавливать. Только я понимаю, что наши представления о справедливой мести различаются. Ты готов купать мир в крови, не выбирая виноватых. — А они выбирали виноватых? — повысил голос Рид. — Когда устроили охоту, они разбирались, кто опасен, а кто нет? Или в рабство берут по праву достоинства? Всем плевать на вину и её отсутствие, я имею право поступать так же, потому что это справедливо. А ты боишься даже думать об этом. Разделять меня и Созидателя легко, потому что тогда у тебя есть повод верить, что ты достаточно хорошо меня знала. — Я знала тебя настолько, насколько ты позволял. И никогда не просила большего, а ты никогда этого не замечал. Я знала тебя достаточно, чтобы видеть, когда ты мне врёшь и любила в достаточной мере, чтобы делать вид, что верю. — Почему? — Потому что такова любовь, Гектор. Жестокая и болезненная. — Я никогда тебя не заслуживал, — тихо проговорил Рид, прижимаясь щекой к её груди. И только сейчас осознал весь смысл этих слов. — Наверное, потому и умер, чтобы сполна это понимать. Ты когда-то говорила, что страх и попытки убежать от проблемы не помогут ничего исправить. И была права. Прятаться всегда было легко, но не сейчас. Я пытался помочь тебе исправить всё, но нас обоих предали. Потому я буду мстить, а когда закончу, должен умереть. Окончательно. — Это не обязательно, — прошептала Мередит, зарываясь в его волосы. Рид отстранился и уверенно ответил: — Обязательно. Зачем я тебе такой? Я раньше ничего не мог тебе дать, а сейчас принесу только боль. А у тебя будет твоя жизнь. — Часть меня умерла вместе с тобой, — её голос был глухим, почти таким же неживым, как и его. — А потом умерло всё остальное. Со дня твоей казни вся жизнь превратилась в один сплошной кошмар. Не знаю, смогу ли вообще уйти. Есть ощущение, что я именно там, где мне место, потому что уже не чувствую жизнь такой, как раньше. Арнэ забрал у меня не только тебя, но и всё, что от тебя осталось… и от меня тоже. Наверное, это означает, что он победил. — Он не победил. И не выстоит ни против Культа, ни против Созидателя, — заявил Рид, заглянув в её глаза. А ведь она действительно больше не была той Мередит, которую он знал. И отчасти сам был в том виноват. — Ты хочешь, чтобы он страдал? Мередит медленно кивнула, не отводя от Рида взгляд. Её губы сжались в тонкую полоску, тело напряглось. — Я сделаю всё, чтобы его уничтожить. За то, что он сделал с нами. — А потом что? — вдруг спросила Мередит. — Я найду способ умереть. — Нет… — она потянулась к нему, не давая отстраниться ещё больше. — Мы можем что-то придумать. Неужели нельзя? Ведь магия делает тебя Созидателем, значит, она может тебя и освободить. — Я умер, Дита, — он мягко улыбнулся, взял её ладонь в свою, поцеловал пальцы. Она вздрогнула, когда его холодные губы коснулись кожи. Так и не привыкла. — Меня держит здесь только сила Весифера. Как только я освобожусь, меня уже не будет. А чтобы освободиться, нужен новый Созидатель. Тот, кто займёт моё место. Мередит поцеловала его. Отчаянно, прерываясь на короткие всхлипы, зарывалась пальцами в волосы, гладила лицо, шею, проходилась мягкой лаской по клейму смерти, дарила свою жизнь добровольно, а не потому, что он требовал. — Твоя магия пугает меня. Любая другая тоже, — выдохнул Рид, отрываясь. — Я не знаю, почему. До ужаса, инстинктивно. Я не могу думать об этом, он забирает у меня эти мысли. Думай ты. Помоги мне. — Это меньшее, что я могу, — прошептала она, прижавшись к нему щекой. В этом жесте было что-то отчаянное, но Рид не ощутил этого, не понял. — Только ты у меня и остался. Только твои обещания чего-то стоят. Ты вернулся, даже смерть не остановила. И хотя твоя любовь жестока, она вся моя. А я теперь принадлежу тебе. У меня нет выбора. — Когда я делаю тебе больно, я Созидатель, но как… Гектор, я об этом сожалею. — Я знаю, — слёзы бежали по её щекам, но Мередит улыбалась.

***

Рид считал каждого харама, использованного им в роли Созидателя, отработанным материалом. Именно так они воспринимали его самого пока он был жив, и ему не казалось, будто в ответном жесте есть нечто постыдное или недостойное. Просто так работает баланс — рано или поздно пришлось бы отвечать. После смерти Рид отвечал за каждое свое преступление, совершенное при жизни, и так уж вышло, что ему выпало попутно заставлять платить других. Ведь никто не говорил, что бремя мессии может быть таким тяжёлым, но в то же время никто не сказал, что в этом есть доля удовольствия. Чувствовать власть над самой жизнью было порой утомительно, но это была та власть, к которой стремился каждый, а выпала она ему, Риду. Возможно, в этом тоже была доля мирового баланса — за годы бессилия он должен был получить нечто равноценное. Всю жизнь он подчинялся: сначала харамам, потом обстоятельствам, законам выживания, страху и многолетним болям, а теперь был свободен. Теперь он нёс боль и внушал страх. И это был жестокий обмен, но с учётом того, кем Рид был при жизни, нынешнее положение имело какую-то свою, жестокую иронию. Именно об этом он думал, пока кадавры во второй раз вторгались в дом капитана. Да, он был удобным союзником, Рид мог бы вытаскивать с него информацию ещё долгое время, прощупывать почву и подбираться к Арнэ, но всему своё время и место. Это было весело, да пора бы и честь знать. Потому убил его. Капитан отслужил свой срок, а Рида звала дорога. Его план простирался за пределы столицы и самого Форфилда, а живых нельзя считать абсолютно надёжными. Их ломает страх, обстоятельства, удачный шантаж и многое другое. Если это сумел понять Рид, смогут и другие. Так рисковать было бы просто глупо. А глупым Рид себя не считал. Сначала, конечно, получил свою последнюю выгоду, потом лишил своей силы, а заодно и жизни, дочь капитана, и теперь дело было за малым. Он слышал смерть харама, но такие единичные всплески удовольствий больше не приносили прежнего трепета. После последнего «подношения» Рид нуждался в более ярких ощущениях и знал, что это не предел. Капитан передал список генералов Арнэ. Одна Мать знает, как он получил эту информацию, но Рида не волновало, на какие жертвы пришлось идти. Если кто и знал о жертвах, так это он, и ничтожные харамские потуги не внушали ни уважения, ни тем более сочувствия. Ему просто нужны были генералы. Те, кто смог бы успешно вести войну. Конечно, они бы не выстояли против Созидателя, но могли усложнить работу. А Рид хотел не только ослабить бастарда в короне, но и посеять хаос, пусть и небольшой. Смерть генералов вынудила бы Арнэ искать им замену. Не подозревая приближение войны, он бы не спешил, а в самый важный момент обнаружил бы себя в окружении тех, кто не способен вести войну тех масштабов, на которые рассчитывал Рид. Неудача в выборе командования — первый шаг к поражению и Риду не нужно было быть специалистом военного дела, чтобы это понимать. Томаса этот шаг обрадовал. Некоторых генералов жрец знал лично, с некоторыми имел старые счёты и с тех пор, как узнал о следующей задаче, сиял, как новая монета. Рида это устраивало. Если у Томаса есть личный интерес, будет стараться. А старания жреца часто и густо приносили плоды. Тем более, он мог бы и дальше прикидываться Созидателем, Рид бы просто наблюдал и наслаждался. Уже к утру дал команду — разделил наиболее способных мертвецов на группы, направил. Каждая группа должна была взять на себя одного-двух харамов. На большее рассчитывать не приходилось. Некоторые жили в пределах столицы, к другим нужно было добираться. Это занимало время, а атака должна быть быстрой, дезориентирующей. Потому прежде, чем отправиться в путь, выждал. Было непривычно творить свои дела при свете дня, но зрелище на то и зрелище, чтобы привлекать внимание. В какой-то мере, он желал, чтобы Арнэ обратил больше внимания на происходящее, начал задумываться, осознавать размеры своей проблемы. И для этого нужны зрители. Выбирал мертвецов для этой задачи не случайно — они не должны были быть похожими на мёртвых слишком сильно. Бледность и увечья скроют шлемы, палаки и доспехи, но это казалось слабым утешением. Потому приходилось использовать резервы тех, кого не подпортила грязная работа. Находясь в одном месте, Рид чувствовал и видел передвижение каждой группы. Казалось, он был везде. В каждом кадавре, чье тело захватил, и не просто был в их головах, он был ими. Орда стала частью него и порой не обязательно даже давать чёткую команду, достаточно лишь иметь намерение. Убийства и всё, что они давали, увеличивали мощь Созидателя, доспех помогал поддерживать полученные силы, даже Мередит после последнего «отката» уже не шарахалась, потому жажда уже не мучила так, как раньше. В её глазах скользило понимание и… сочувствие. Рид не знал, что она скажет, когда увидит реальные масштабы его плана. Возможно, это как раз то, чего она хотела, а может, желала боли лишь Арнэ? Каким бы ни были объёмы её истинной жажды, для неё Рид был слишком щедрым, просто дары имел под стать своей новой роли в мире. Всё началось ближе к обеду, а закончилось глубоким вечером. Тот день стал праздником, Рид наблюдал за каждой смертью, проживая её прелести через слуг. Томас не остался в стороне и отправился с одним из отрядов, потому через него проходило гораздо больше страданий и страха. Глазами Томаса Рид видел, как харамы бегут, роняя вопли в смердящий гибелью воздух, как надеются спастись, но слуги гнева находят их, чувствуют их жизни и забирают, скучая по теплу свежей крови, гневаясь на то, чего сами лишились. Генералы выставляли всю свою охрану против слуг Культа, но не устоял никто, и Рида охватывал настоящий восторг, когда целые дома находили покой в смерти, обрывались многовековые кровные линии, исчезая, словно их никогда не существовало. Не жалел никого, всех забирала жестокая жатва под началом Созидателя, о котором харамы узнали слишком поздно. А потому он позволял себе всю жестокость, на которую был способен. Тот день позволил узнать две вещи: во-первых, даже если бы Рид имел меньше слуг, вся гвардия столицы не выстояла бы перед его напором; во-вторых, проблема магии оказалась куда серьёзнее, чем он предполагал. Среди убитых слуг генералов чувствовалась скрытая сила, сродни той, что жила в Мередит и Мине. Она ослепляла сам взор Созидателя, мешала направлять кадавров, приносила страх даже на расстоянии. Пока тот, кто нёс в себе магию, не пал среди жертв возмездия, Рид не мог толком собраться. Он почти дал приказ отступать, как вместе с жизнью того мужчины оборвался и поток страха, захлестнувший Рида тогда. Позволить кому-то узнать об этой слабости сулило поражение. Не сдаться и не показать ужаса стоило невероятных усилий и, возвращаясь, Рид думал, что теперь Мередит будет делать с тем знанием, что он открыл ей, пока был больше Гектором, чем Созидателем? Сохранит ли в секрете или обернёт против него в должный момент? Почему-то Рид был уверен в верности Мередит, а вот Созидатель не доверял даже себе порой, потому пришёл к единственному возможному выходу — он должен привязать к себе Мередит так крепко, насколько это вообще возможно, чтобы одна лишь мысль о предательстве внушала ей животный ужас и стыд. Возможность воплотить этот план давал только «откат», потому что тогда можно было бы играть на самом светлом чувстве, что в ней имелось — на любви. Мередит любила Рида и боялась Созидателя, потому если Рид будет просить её о чём-то, молить о «спасении», она не сможет отказать. Ведь до сих пор она считала, что Созидатель — некий облик зла, а не теневая сторона личности самого Рида. Она разделяла их, как когда-то разделял он сам и это давало власть. Причинять ей боль не хотелось, потому Рид хотел, чтобы Мередит оставалась с ним не из-за жестокости, а из любви, как это было прежде. Чтобы получить это, нужно было дать ей любовь в ответ. А помнил он о любви только когда получал «откат». Потому Рид впитывал каждый проблеск боли, хотя и понимал, что теперь этих крошек недостаточно. Только кто мешал пытаться? Служить ради вознаграждения было приятно, а «откат» таковым и был, в такие моменты Рид всецело осознавал, как много потерял, но и не забывал о цели Культа. Пожалуй, это было самое приятное, что он имел, служа Весиферу.

***

Рид решил не ждать, пока Арнэ найдёт и подготовит новых генералов. Он был готов отбывать в Арас А`Белль, но имел одну небольшую прихоть. Не сказать, что это была сугубо прихоть, скорее просто возможность совместить приятное с полезным. Это был чистый акт мести, призванный оставить послание. Убивать Благословенного для Рида было не в новинку, но в этот раз в этом была какая-то своя романтика. Из разряда пугающих. Церковь хранила молчание. Не было молитвенных песен во имя Троих, не пылали в окнах свечи, оставленные служителями на ночь, чтобы отогнать злых духов. Как будто Благословенный чувствовал, что гнев Созидателя упал именно на него и пытался теперь спрятаться. Рид отчётливо помнил, как этот старый ублюдок смотрел на него, читая свои унылые проповеди на казни. Как он махнул рукой, давая разрешение оборвать жизнь. Он не был единственным виновным, но именно его речи подстёгивали толпу, именно его слово было последним. Направляясь к Церкви в ту ночь Рид вспомнил, как убил Благословенного в Браденмейне. Он тогда был жив, полон гнева. Скучал по тому времени, но этот раз было не хуже. Радовало, что смерть не изменила взгляды на религию так уж сильно. Перед глазами раскинулся большой зал, усыпанный молитвенными алтарями и резными столами для свеч. Бороды воска спускались прямо к полу. Церковь в Браденмейне была беднее, проще, а эта прямо услада для уставшего взора. В последнее время Рид видел лишь унылые пейзажи и кадавров, его утешала лишь Мередит, а потому видеть красоту богатства в какой-то мере было приятно. Ещё приятнее было думать о том, как будет выглядеть это место, когда он закончит. Рид вёл себя тихо, не хотелось нарушать сонный покой тех, кто скоро обретёт вечный. Начал с комнат для рабочих. Некоторые даже не проснулись, когда Голос Гнева настиг их. Другие успели закричать, но гнев был громче любых стонов и криков. Их ускользающие жизни стекали по лезвию бастарда, извиваясь, оседая на каменном полу бордовыми лужицами. К тому моменту, как их кровь совсем остыла, они уже были слугами Созидателя — тупыми куклами, что подчинялись лишь его желаниям. Продвигаясь вглубь храма Троих, Рид собирал свою жатву, не оставлял никого в живых. Смерть была безмолвной — он не дарил им последних слов, не видел смысла в собственных объяснениях. Харамы падали перед его мощью замертво, а потом воскресали и разбредались по церкви, ведомые нуждой служить. Они закрывали все выходы, создавая непробиваемую стену, которую Рид возводил лишь для одного человека. Благословенный сидел в своих покоях, читал. Рид чувствовал, как гулко бьётся его сердце, но в том движении не было ни страха, ни боли. Пока что. Он выбил дверь ногой, а когда на него хлынула волна ужаса, оскалился. Благословенный всё понял, как только увидел окровавленный меч и Созидателя, а потом вскочил, глаза в панике искали выход. А выхода не было. Те, кто прежде служили этому мешку костей, теперь служат другому богу. Хотелось что-то сказать, напугать ещё сильнее, ощутить все оттенки страха, но, как назло, Рид совсем не знал, что говорить. Когда он двинулся на Благословенного, поднимая меч, тот закричал. В этих криках пробивались слова, расслышать который вышло не сразу. — Святая, помилуй, — сквозь мутную пелену рыданий прорывались обрывки молитвы. Рид замер, слегка растерялся. Какой же этот харам глупый, было даже немного жаль его. — Хочешь открою секрет, который может открыть только мёртвый? — спросил, слегка склонившись. Благословенный не сумел выдавить из себя ничего, кроме потока нытья. — Боги не милосердны, — в голосе скользнула тень снисхождения. — Им плевать на живых, на мертвых и тех, кто ещё даже не родился. Они любят смотреть, как мы умоляем, но остаются жестокими, потому что им нравится. Где твои боги, харам? Вот я, здесь, пришёл за твоей жизнью, но кто тебя защитит? — Мои боги подарят мне милосердие, когда я встречусь с ними, — пробубнил Благословенный. — А ты отродье, которому нет места ни среди живых, ни среди мёртвых, потому они и не пришли к тебе. — Милосердие после смерти — ложь, — улыбнулся Рид. — На другой стороне ничего нет. Я там был и вернулся. Там тебя никто не ждёт. Трое покинули твой народ, потому что ты забыл, в чем суть служения. — А ты? Какому богу ты служишь? Весиферу? Проклятые боги не дарят искупления, не ведут к свету новой жизни, только забирают. — Тогда почему ты так меня боишься? Если твои боги подарят тебе свет новой жизни, почему так боишься терять эту? Харам молчал, но нужды в обратном не было. Рид наслаждался страхом, паникой, бешенным биением сердца, но всему должна быть мера. Перевёл дыхание, занося меч. — За дары Весифера придётся платить, а цена слишком высокая. Мощь не достаётся даром, — прошептал Благословенный, наконец, набравшись смелости посмотреть в лицо своей смерти . — И я плачу, — тихо ответил он. Схватил дрожащую руку напротив, занёс меч. Вопль разрезал мёртвую тишину храма. С неприятным, влажным звуком на пол упала кисть. Кровь брызнула на Рида, обжигая остатками жизни. Благословенный попробовался вырваться, устремился к двери, но не успел. Упав, заскулил, прижимая к себе обрубок. — Ты должен знать, что чувствовали те люди, которым с твоего одобрения отсекали руки, — в голосе не было ни стали, ни явного наслаждения, словно Рид извинялся за то, что делал. Схватил Благословенного за воротник и тихо сказал: — Ещё вторая осталась. Оттащив харама от двери, заставил встать на колени и с силой рванул на себя ещё здоровую руку, прижимая её к столу рядом. Ударил не сильно, кость под лезвием треснула, но ладонь не отделилась. Рид не мог сказать, была ли то случайность, или просто хотелось растянуть ускользающие мгновения мести. После третьего удара, наконец, получил желаемое. Откинул от себя Благословенного, который уже не мог даже плакать, только бормотал что-то невнятное, подкатывая глаза. Усевшись на резной стул, Рид смотрел, как харам ползает, кутает культи в свой дорогой плащ. Всё равно он умрёт без помощи, можно и подождать. Быстрая смерть не для таких, как Благословенный. В прежней жизни Рид не стал бы повторять такую авантюру, но в нынешней находил в этом свой символизм. Арнэ узнает о нападении на церковь, о смерти Благословенного, получит своё послание, но пойдёт по неверному пути. Он будет думать, что маги воскресили Орден. Когда харам на полу притих, потеряв сознание от боли, Рид поднялся, подхватил меч. Одним движением заставил сердце Благословенного замолчать. А потом потащил тело вниз, попутно призывая всех мертвецов, которых распихал по церкви. Они собрались в молитвенном зале, ждали его, пока Рид подтаскивал труп к главному алтарю. Он выстраивал картину тщательно, даже слишком усердно, но куда спешить? Такие вещи требуют внимания, времени и вот уж чего, а времени у него было много. Даже больше, чем нужно. Отсечённые руки тоже нашли своё место в той ужасающей композиции, забирать их с собой в этот раз уже не интересно. Сообщение должно было быть ярким, громким. Отдал последний приказ кадаврам, они начали укладываться в соответствии с командой. А потом Рид просто лишил их своей силы — они угасли, снова стали мёртвыми. Их жизнь угасла так же быстро, как гас огонёк свечи на ветру. Оценив свои старания быстрым взглядом, Рид вышел, оставив дверь открытой настежь.

***

Отказать себе в удовольствии наблюдать панику, после его визита в Церковь Троих, Рид не мог. Это было просто выше его сил. Послав Томаса в город, он наслаждался, с упоением выслушивая сплетни и самые удивительные теории, которые только могли родиться в харамских головах. И везде был страх, даже ужас. Послание исполняло своё предназначение лучше, чем ожидалось. И пугал не столько масштаб резни, сколько её неожиданность и безмолвие. Никто не слышал звуков боя, криков, не видел нападавших. И никто не думал, что нападавший был один. Это веселило, внушало чувство власти. Невероятной. Тотальной. Ещё больше ужаса приносил посмертный вид Благословенного. Рид повесил его прямо над молитвенным алтарём, затянул петлю слишком туго и к утру картина была что надо. Руки положил на сам алтарь, ладонями вверх. Отрезал руки всем остальным и выложил с них лишь одно простое слово, которое не только пугало свидетелей, но и оставляло послание самому королю. Арнэ даже прибыл в Церковь, чтобы убедиться в правдивости слухов. Рид видел его глазами Томаса и в груди поднимал гнев. Короля не хватило на долгое созерцание, стошнило почти сразу, а потом он уехал. Растерянный, напуганный. Бледный, почти как Рид, только при этом живой. Конечно, он обвинит во всём магов, а не Культ, но отреагировать не успеет, потому что спустя два дня после своего небольшого выступления Созидатель выехал в Кровавые Воды. Мередит осталась ждать. Даже после смерти Рид не смог сказать ей истинную цель своего путешествия. Боялся, что она станет отговаривать и придётся причинить ей боль. Он не тронул бы её и пальцем — для той боли было достаточно лишь открыть рот и дать волю словам, ведь слова терзали не хуже меча А так она оставалась в неведении, в слепом подчинении. Он давно не испытывал откатов. С последнего раза эта милость отдалилась ещё сильнее, а у Рида не было такой жертвы, которая могла бы помочь ему вернуться к прежней личности хотя бы на короткое время. Потому он оставался Созидателем. Потому и не видел, что подчинение Мередит лежит не в слепой вере, а в отчаянии. Если бы всё было проще, он бы заметил, как угасает жизнь в её глазах, как гаснет она сама, превращаясь в блеклое подобие человека. Она всё реже говорила с ним, всё чаще безвольно отдавалась в его власть, но её взгляд по-прежнему старался найти в Созидателе проблески того мужчины, которого она любила. Мередит погибала медленно, постепенно, но очень тщательно. Каждым своим словом, поступком и прикосновением холодных рук к её телу, Рид напоминал ей, как много она потеряла. Мрак поселился в ней, и теперь она едва ли отличалась от тех, кто пришёл в дом Культа, чтобы найти там смерть. Он бы увидел это, если бы не был Созидателем так долго. Если бы снова научился видеть и слышать её, а не только свою жажду. Ведь она сама говорила ему об этом. Уезжая, Рид не обременил себя долгими прощаниями, ведь знал, что Мередит будет ждать, а смерть больше его не остановит. Может быть, он и хотел бы сказать ей, что любит, но по-своему — настолько, насколько способна любить погибшая душа, но эти слова так и не сорвались с губ, когда она прошептала ему на ухо своё признание. Врать не хотелось, но и говорить правду тоже. Что толку с правды, если она ранит не меньше лжи? Та правда о любви, что у Рида была, не могла принести Мередит ни счастья, ни облегчения. Потому он просто одарил её холодным поцелуем и был таков. Собрал всех гвардейцев, которых убил, даже генералов и вышел в ночь. Рид не оглядывался, но мыслями возвращался к Мередит. Он не беспокоился о количестве своих воинов, ведь собирался пополнить их ряды в Браденмейне — там тоже развелось слишком много гвардии. Только в Браденмейне прятаться уже не обязательно. Намеренно сохранил знамена, доспехи и гербы. Теперь поход Культа выглядел как королевский отряд и лишь Рид в своем болезненном доспехе выбивался из картины. Вот только кто будет смотреть? Кто остановит? Идти через Браденмейн было легко. Даже несмотря на то, что передвигаться приходилось ночью. Просто не хотелось привлекать лишнее внимание. Эту привилегию Рид решил сохранить для обратной дороги, ведь когда настанет время возвращаться, жителям Браденмейна будет не до этого. И он предвкушал. Двигаясь через спящие города и поселения, мечтал о хаосе, который скоро обрушит на харамов и это даже слегка глушило гнев, который он испытывал, слыша так много жизней за раз. Смакуя грядущие страдания, Рид ощущал целостность. Впервые за столько времени. Словно он был именно там, где должен был. Словно Созидатель всегда рвался наружу, а глупые предрассудки, принципы и эта чудовищная, болезненная любовь останавливали его. А теперь он готовил для Мередит сюрприз. Если она жаждала страданий Арнэ, стоило серьёзно относиться к таким подаркам. В Дальгарде колыхнулась память. Рид узнал лес, через который шёл. Много лет назад там на него вели охоту гвардейцы. А теперь охотником был он, а его дичь мирно спала, не подозревая, что смерть уже оскалилась, готовая к броску. И всё же, знакомые места больше не ранили так, как прежде. Они стали просто отголосками чего-то давно утраченного, а потому совершенно неважного. Не стоящего даже того, чтобы задержаться. На подступах к Кровавым Водам Рид снова наткнулся на караван. И снова убил всех, кто не был в цепях. Пленных отпустил, хотя и хотел убить всех. Дать иллюзию надежды, а потом грубо забрать. Разве это не то, что делали с ним все эти годы? Рид смотрел на каторжников и вспоминал свою прошлую жизнь. Шрамы на руках и ногах побелели, но раны, нанесённые кандалами, так и не зажили, потому что поразили его гораздо глубже, чем могла передать плоть. И даже смерть не сумела излечить эту боль. Тогда никто не снизошёл до его страданий. Не было ни одной души, что помогла бы ему сорвать с себя цепи, звон которых преследовал его во снах в те времена, когда Рид ещё был способен спать. Только Мередит сжалилась. Лишь она одна пошла за ним, спасла. Это было так давно, что Рид почти забыл, сколько мужества ей тогда потребовалось. Интересно, вернулась бы она, если бы знала, что с ними обоими случится? Смогла бы довериться ему или позволила бы снова стать рабом? В какой-то мере Рид и сам хотел, чтобы Мередит оставила его тогда. Он бы уже давно умер, или был бы близок к смерти. И тогда смерть действительно могла быть концом всего. Теперь же он просто мучил себя и её, тогда как Мередит могла это всё предотвратить, если бы решила не возвращаться. И всё же, Рид отпустил их. Минутная слабость или грубый расчёт? Как знать. Если это слабость, то почему Весифер допустил это? А может, он видел глубину страданий этих харамов лучше, чем Рид, и этого уже было достаточно? А что, если он просто решил дать им волю, чтобы они сами пришли к нему, когда Созидатель, наконец, выйдет в свет? Или Рид не желал обрывать нескончаемый круг боли и страха немым покоем служения? Ведь жизнь на свободе для таких, как эти, была не лучше, чем в рабстве. О, как бы они страдали! От голода и надвигающихся холодов, бедности, изгнания и вечного страха за свою жизнь. Они бы умоляли о смерти, а Рид мог бы избавить их от этих страданий, но не стал. Так по итогу, то была жестокость или милосердие? Он и сам не знал. На горизонте уже маячили огни Арас А`Белля, узурпированного Империей, и Рид решил ждать новой ночи. Хотел наблюдать, предвкушать, просчитать всё заново и найти радость в приближении своей великой мести. Так почему же ему было не радостно? Почему грядущая боль не приносила трепет? Для отката он дал Весиферу слишком мало, но почему тогда это было так сложно? Рид почувствовал себя псом, который гнался за зайцем так долго и так быстро, что теперь не знал, как быть, когда плоть уже под зубами и горячая кровь вот-вот хлынет в горло. Будто и сам не знал, в чём теперь смысл. Он слышал разговоры и смех солдат — так говорили и смеялись лишь живые. Мёртвые не находили общих тем, не кидались шутками. Рид даже на мгновение задумался: а помнит ли он, как звучит его смех? Он не помнил. И уже начал забывать, каким был его голос прежде. Слушать живых так близко было неуютно, уныло. Своим весельем они напоминали о жизни, которой у него уже не будет. Это злило так сильно, что в какой-то момент одной злости было недостаточно. Целый день Рид провёл в каком-то подобии транса, пряча себя и свою свиту в подвалах разбитых домов. Тьма была привычная, такая желанная. Понимающая. И Рид не хотел видеть свет, а потому заставлял себя неподвижно стоять, пока лучи солнца не перестанут осквернять взор. А ночью вышел на охоту — не первую, но и далеко не последнюю. Мертвецы выстроились за спиной, ожидая команды. Первый лагерь был особенным. Самым важным. А потому Рид и не спешил. Он ждал достаточно долго, можно подождать ещё немного. Наслаждаясь ночной прохладой, обнажил меч. Бастард пел ему, шептал, вызывал самые ужасные воспоминания, пробуждая побледневшие оттенки гнева. — Убивать всех, — едва слышно сказал Рид. Ему и не нужно было кричать, кадавры слышали без труда. — Если заденут, делать вид, что болит. Если ранение для живого смертельно, падать и делать вид, что вы были живы. Подарите мне боль, принесите мне страх. Ради всего, что у нас было и будет. Ради самого Весифера. — Ради Весифера, — неладно пробубнили кадавры. Приказ был простой и Рид был рад, что взял с собой только мёртвых. Им не нужно объяснять, за них можно не бояться. И они двинулись на спящий лагерь имперских солдат.

***

Рид убил всех, как и хотел. И тех, что постарше, и совсем зелёных. Даже проституток, которых они привели на ночь. Ему ещё не нужны были свидетели, не сейчас. Трупы лежали беспорядочно. У некоторых были разбиты головы, у других не хватало конечностей — в гневе Рид бил наотмашь, с особой жестокостью, вкладывая в песнь Гнева всю силу, что была. Потому летели в стороны руки и внутренности. Крики боли затуманивали разум и если раньше Рид ждал отката, то теперь панически его боялся. Если Созидатель отступит, придётся ждать. А потом откат будет ещё дальше. Солдаты дрались хорошо. Рид «потерял» почти половину своей свиты. Как только погиб последний харам, они поднялись, но изувеченные доспехи не внушали особой веры в жизнеспособность тех, кто их носил. Да это было уже и не важно. Свалив все тела в кучу, поджёг лагерь. Снял с одного из кадавров знамя Форфилда и воткнул в ближайший труп. А потом скрылся. Они должны были заметить зарево издалека. Если уже не успели услышать звуки драки. Беспечность — главный враг любого солдата. И Рид это знал. А вот воины Империи, видимо, забыли. И имели основания. Никто, кроме Созидателя, не имел смелости нападать на лагеря Империи в Арас А`Белле. Никому бы и не пришло в голову пытаться, ведь это грозило войной. Потому они отдыхали здесь, безбожно пьянствуя и таская проституток всех возрастов и мастей. И даже если 4 звуки боя и пылающий лагерь не привлекли внимание ночью, то привлекут днём, потому что они должны были обмениваться новостями, приказами. Максимум через день-другой старания Рида окупятся и можно будет двигаться дальше. Резня раскрылась к утру. Пацан на лошади въехал в разорённый лагерь, показал белому свету свой завтрак, а потом вырвал флаг Форфилда из тела падшего товарища по оружию и помчался назад. Гостей Рид встречал уже лично. Голос Гнева был готов к новой схватке, хищно скалясь под лучами восходящего солнца. Он дал им спешиться и обнажить мечи, а потом забрал их жизни. И создал новую картину, с новым сообщением. И снова оставил флаг Форфилда, вырвав его из окоченевших пальцев того пацана, что привёл своих друзей прямо в руки Созидателя. К вечеру двинулся дальше. Мёртвые не знали боли, не желали отдыха, а потому Рид справлялся втрое быстрее, чем любой живой. И все живые, встреченные им на пути, пали перед его мощью. Спустя одну Луну, подбираясь к границам с Империей, начал оставлять одного живого — чтобы было кому рассказать о том, что люди в доспехах Браденмейна и Форфилда вырезали все лагеря солдат в Арас А`Белле. На Рида никто не обращал внимания, ведь какая разница, кто затесался в компанию гвардейцев, объявивших войну самой Империи? А обратить внимание стоило бы. Тогда бы выжившие заметили, что есть что-то неестественное в том отряде. Например, что все уже давно мертвы. Только вот ужас вынуждает смотреть и видеть лишь частицы. Видели флаги Форфилда и Браденмейна — уже хорошо. А ведь они видели ещё и доспехи, гербы Совета и короля. Прежде, чем выжившие доберутся до Империи, Рид мог бы положить целую армию, но предпочёл проявить терпение. Хотелось, чтобы жители приграничных городов и селений ощутили ужас в ожидании до того, как придётся принимать визит Созидателя. Потому он остался в Арас А`Белле, подчищая «хвосты», выискивая имперских солдат, которых упустил. Рид господствовал над мёртвой страной и чувствовал, что находится как раз там, где и хотел. Арас А`Белль был мёртв, он тоже. Это был тот случай, когда место очень точно отображало всё, что происходило у Рида в голове — опустошение, разруха, разложение и вонь мёртвых тел. И лишь изредка где-то пробивались проблески жизни, которые Созидатель тут же старался задавить. В сторону Белдена решил не идти. Знал, что на границе с островом тоже есть лагеря солдат, но не видел в этом смысла. Белдену придётся подождать. Рид прорубил себе дорогу к границам Империи всего за одну Луну и для каждого шага имел чёткие обстоятельства. И Белден не был исключением. Рабам придётся ждать, пока их свобода станет выгодной Созидателю. Думая об этом, Рид не считал себя жестоким. Ведь более жестоким, чем сама жизнь, быть попросту невозможно. Неспешно тянулась вторая Луна его пребывания в Арас А`Белле, когда Рид ощутил сдвиг. Мертвецы, до этого проводившие дни в мрачном, безмолвном оцепенении, оживились вместе с ним. Рид остался в старой крепости, которую много лет назад заняли как стратегическую точку солдаты Империи. Попасть на дорогу к Браденмейну можно было лишь пройдя через крепость. Потому он бы никак не упустил неожиданных путешественников. Ему была не страшна внезапная атака, ведь он чувствовал живых ещё до того, как те появлялись в поле зрения. Просто Рид хотел, чтобы его нашли. К крепости приближалось возмутительное количество жизней, пуская по телу Рида волны жажды. Хотелось увидеть их боль, ощутить их страх. Сорвать на них свой гнев. Сколько он этого ждал? Целую вечность. И теперь не мог насытиться жизнями тех, кто нёс частичную ответственность за то, кем Рид стал. Ведь не был бы он рабом, может, никогда и не стал бы Созидателем. Рид обнажил меч и направился встречать посланника Империи.