Последний Созидатель

— Кто дал вам приказ атаковать? Имперский посол был напыщенный, помпезный и до того наглый, что было даже смешно. Рид смотрел на него с любопытством и уже пытался придумать, как сбить ту удивительно раздражающую спесь с харама, прибывшего, чтобы качать права. Он ехал непростительно долго в своей вычурной карете, волоча за собой толпу прихвостней и блюдолизов, которые падали в экстазе каждый раз, когда он открывал рот. И теперь это пыталось показывать свою власть. Смешно. Рид стоял в стороне и смотрел, как посол трусит мертвеца в доспехах Форфилда и совсем не понимает, что играет с самой смертью. Представители имперской власти могли позволить себе подобное даже по отношению к королю Форфилда, ведь их боялись. Любое неповиновение каралось войной и смертью, а потому, если расставить на чаши весов все «за» и «против», любому правителю было легче смириться со спесивостью, чем быть обвинённым в неуважении Империи. В этом случае всё было бы так же, если бы не тот факт, что теперь против Империи выступал сам Созидатель, о мощи которого ещё не было толком известно. Если бы власть имущие чесали задницы чуть быстрее, они бы вполне сумели узнать о Культе и хотя бы подготовиться. Когда в ход пошли оплеухи, Рид решил, что пора заканчивать. Представление уже давно потеряло изысканность. Пора привнести в происходящее немного варварства. Отделившись от тени, что прятала его от чужих глаз, Рид вышел на свет, показывая себя и свою смерть обнаглевшим харамам. Как только они увидели его, в толпе пошёл ропот. Вооружённая охрана сделала шаг вперёд, готовая нападать, но ведь Рид чувствовал их страх. Специально не прятал следы своей принадлежности к миру мёртвых, не снимал доспех, демонстрировал всему свету боль, которую дарил своему новому богу. — Я дал приказ, — коротко кинул он, рассматривая посла. — Я послал их убивать твоих воинов. — И по чьей воле? — харам окинул Рида брезгливым взглядом, тот лишь оскалился. — По воле моего единственного бога. Весифер вёл меня этой дорогой, направлял мой меч. — Весифер — миф, сказка, чтобы пугать детей. Эльфы использовали запретную магию против Тейдена, никакого божества никогда и не было! — выкрикнул харам. — Ты лишь жалкий полукровка, который просто не мог прийти сюда сам. Это объявление войны! — Я знаю. И я объявляю тебе войну, харам. Тебе и всему твоему роду. Ты лично узнаешь, что Весифер никогда не был мифом. Ты познаешь пределы моего гнева, это я тебе обещаю. — И что ты сделаешь? Раб! Твоё место там, — он ткнул жирным пальцем в сторону дороги на Белден. — Кто дал тебе приказ? Арнэ? Или Совет? У Браденмейна нет армии, а Форфилд ещё не восстановился после бунта. Сколько у тебя солдат? С этим вот сбродом ты объявляешь Империи войну? Ты и тот, кто тебя послал, идиоты! Вас всех сотрут с лица земли, и мир забудет вас и ваших богов. Ты собрался идти воевать с этим? — послышался хохот прихвостней посла, они будто даже расслабились, когда харам пренебрежительно ткнул пальцем на небольшое войско Рида. В ответ Рид лишь нацепил на лицо мрачную, снисходительную улыбку. — Ты меня не понял. Тебе объявляю войну я, а не король Форфилда, не Совет Браденмейна. И это не предел моих возможностей. Ты смертен. Смертны и твои солдаты, а после смерти верны уже не тебе. Скоро у тебя не останется кем править, не будет кем воевать. Я и моя армия отправим в жертву Весиферу всех, кого сможем найти. Я заберу вашу власть, вашу страну, жизни и даже память. Потому что меня не остановит ни твоя спесь, ни угрозы. Меня не остановит даже смерть. За моей спиной орда, а за твоей лишь кучка трусливых харамов, которые обмочат штаны, стоит мне обнажить меч, как положено. И твой Император скоро сдохнет, а ты передашь ему эту новость. — Император всесилен! А ты просто зазнавшийся ублюдок. Я не твой личный посыльный. Воины, к оружию! — Не надо, — спокойно сказал Рид, бросив взгляд на харамов, которые едва успели сделать шаг. — Убейте этого выродка, — рявкнул посол. — Убить всех, — последовал ответный приказ. Рид хотел только смотреть, но Голос Гнева манил. Меч просил свежей крови, и не было сил отказывать. Он и сам хотел крови. Посол не расскажет, кто именно объявил войну Империи, но послание всё же доставит. Такое, как будет выгодно Созидателю. Сначала они пытались драться, а потом убегать. В другой раз Рид бы позволил им бежать, нести ужас впереди себя, но не сейчас. Важно было лишь сообщение, доставить которое могли и мёртвые. Он вспарывал им животы, рассекал лица и глотки, купался в их боли и предсмертном ужасе. Этого было мало. Недостаточно, чтобы насытить многолетнюю жажду. Последней по выжженой земле покатилась отсечённая голова посла. Тело с глухим звуком упало, извергая фонтанчики крови. Рид отряхнул лезвие, наблюдая, как расползается тёмная лужа под ногами и даже не отступил, позволяя ей окружить себя. Он отступил, оставляя кровавые следы, а потом закрыл глаза, медленно вдохнул. Вокруг тела заструились привычные чёрные завитки магии, дарованной ему Весифером. А потом посол открыл глаза. Рид с любопытством склонил голову набок, наблюдая, как харам хватает ртом воздух так, словно оттуда вот-вот должны были донестись хоть какие-то звуки. Только он больше не скажет ни слова. — Весифер не миф, — тихо сказал Рид, поднимая голову за волосы. Он зашил ему рот, но вырезал веки. Тот, кто не умел видеть и молчать при жизни, научится этому после смерти. Конечно, Рид не собирался отправлять посла обратно в Империю воскрешенным. Просто хотел, чтобы харам наблюдал триумф Созидателя прежде, чем отправится во Мрак. Он должен был видеть, что Весифер сильнее любого императора, опаснее любой власти, потому что стоял на порядок выше всего, что могли создать живые. Лошади в упряжке нервно били копытами, фыркали. Он положил руку коню на морду, успокаивающе погладил. Их убивать почему-то не хотелось. Рид испытывал странную жалость к животным. Кроме собак, пожалуй. Собак не любил даже сейчас. Тело посла поднялось и, спотыкаясь, побрело к карете. Он не помогал трупу сесть внутрь, лишь с удовольствием наблюдал за тем, в какую жалкую массу тухлого мяса превратился этот спесивый ублюдок. А как кричал! Как размахивал своей властью и важностью! Только вот перед смертью все равны. Наконец, тело уселось, заливая кровью дорогую обивку. Рид водрузил на его колени голову и, прежде чем вернуть посла во Мрак, улыбнулся и по-детски помахал ему рукой. Когда Рид отступил, посол был уже окончательно мёртв. Кадавры уже собрали шлейф из отсечённых рук, внутренностей и голов. А потом прикрепили к задней части кареты. Если нагнать лошадь, она от страха вернётся туда, откуда пришла. Рид это знал, потому и отправлял посла домой вот так, красноречивой посылкой, что имела простой смысл: отказ от переговоров. Для Созидателя это не значило ровным счётом ничего, кроме мгновенных вспышек удовольствия и великой жертвы своему богу. А вот для Форфилда и Браденмейна это означало начало войны. Когда Рид собрал гвардейцев в обеих странах и повёл вырезать имперских солдат, это был первый шаг. Оставляя выживших, способных рассказать о том, кто нанёс первый удар, совершил второй. И брал гвардейцев тоже не просто так. Если бы пришлось оставлять их на поле боя, то были бы реальные люди, с документами, своей судьбой, семьями. Их принадлежность к гвардии Браденмейна или Форфилда можно было легко доказать. Третий ход нашёл свой финал, когда Рид убил посла. Харам, собрав все детали воедино, ехал в Браденмейн, а затем и в Форфилд, чтобы узнать, был ли тот акт насилия в Кровавых Водах бунтом солдат или запланированной атакой. Посол не доехал, значит, император не узнает, что ни Форфилд, ни Браденмейн не объявляли войну и это решение взял на себя Созидатель. А мертвый посол означал готовность к войне. Император отправит армию, и среди всех участников этого хаоса только Рид будет видеть полную картину. Скорее всего, Браденмейн падет прежде, чем Арнэ успеет созвать армию и выставить новых генералов. А даже если и успеет, защищать свою землю будет уже нечем и некем, потому что об этом Рид тоже подумал. Нападение, которого не ожидаешь, несёт в себе сокрушительный потенциал, и Рид был готов на любые жертвы, чтобы видеть, как рушится государство Арнэ, как гибнут его люди. И только потом, когда отчаяние короля достигнет предела, Рид расскажет ему, кто развязал войну и на чьих плечах эта ответственность. Он еще не знал, убьёт ли Арнэ, но заставить страдать было обязательно. Дать понять, насколько хрупкой бывает власть и как легко сломать всё, что строил всю жизнь. Народ будет недоволен войной, которой не ожидал, и до самого последнего момента будет думать, что войну начал Арнэ и Совет, ведь их гвардейцы навели беспорядки в Кровавых Водах. И только тогда, возможно, Рид позволит ему умереть с позором.

***

Путь Созидателя, начатый для развязки войны, не закончился в Арас А`Белле. Он двигался к границе Империи, собирая весь свой гнев, все свои страхи, которые только мог в себе отыскать. Для решающего рывка. Хотелось убедиться в том, что план работает настолько, насколько это было возможно. Попутное кровопролитие не выглядело, как жертва. Скорее, как гарантия и небольшая прихоть. Гвардейцы, которых он собрал, уже почти выполнили своё предназначение и вот-вот должны были стать отработанным материалом. Как это было всегда. Они останутся там, где развернётся очередной акт великой миссии Созидателя. Не только потому, что потребность в них уже отпала. Даже будучи бесполезными, на одну последнюю услугу они ещё годились. Он атаковал первое поселение ранним утром. Ступил на улицы чужой земли нагло, бесцеремонно. Вместе с огнём его гнева, разгорался огонь настоящий. Алые языки плясали по крышам домов и вскоре улицы наполнились воплями харамов, которых разбудил ранний визит Созидателя. Он стоял в стороне, наблюдая, как его рабы уничтожают каждую живую душу, что попадётся на пути. Выслеживать всех не хотел — они должны были бежать и говорить о том, кто наносил удар и под каким знаменами они были. Закрепить результат не менее важно, чем добиться цели. Потому Рид дал приказ — убивать, но не догонять. Пусть те, кто выжил, ищут утешение, объясняя свою судьбу удачей. Пусть у них хотя бы на время будет надежда, что они спаслись. А забрать эту надежду он ещё успеет. В своё время. Рид шёл по вытоптанной, пропитанной слезами и кровью дороге, слушал мелодию страха и страданий, с ужасом ощущая, как близится откат. Хотелось отсрочить этот момент, но с каждой волной насилия, с каждой жизнью, которая больше не оскорбляла его сознание, Созидатель отдалялся всё больше, уступая место самому Риду. Баланс охотился за ним так же, как он охотился за жизнью. Остановился, пытаясь совладать с собой. Если сумел сдерживать Созидателя, сможет сдержать и себя. Мысли замерли в немом подчинении. Рид всё ещё слышал вопли харамов, которым принёс смерть тем утром, но они больше не настигали его, не давали удовольствия, потому что он не хотел его получать именно в тот момент. Если сейчас его личность найдёт покой и баланс, он не сможет продолжить. Не сможет убивать так хладнокровно, как убивал последние несколько Лун. И как тогда заканчивать свою миссию? Иногда милосердие баланса было благословением, а порой — худшим из проклятий. Рид не хотел видеть реальную картину своих действий. Было легче видеть харамов как преграду, чем как живых людей, со своими болями и страданиями. Он стоял, пока его доспех истекал чёрной кровью, оставляя небольшую лужицу на пыльной дороге, и ничего вокруг не видел. А когда поднял взгляд, возликовал. Ему не нужно было много слуг, нужны были лишь те, на кого можно положиться и нельзя убить. Жители поселения бежали, бросая всё, что имели. Бросали даже тех, кого настиг гнев Созидателя. Пусть бегут, теряют всё, что имели и что могли иметь. Пусть чувствуют то, что чувствовал Рид всю свою жизнь. Пусть их судьбы калечатся, личности ломаются. Возмездие — жестокое дело и Рид не считал, что в чём-то был не прав. А потом люди начали бежать мимо, не замечая, пока какой-то харамский ребёнок не наткнулся на него. Рид окинул его мрачным взглядом. Пацан был почти безумен. Он запомнит миг, когда встретился взглядом с Созидателем, на всю жизнь. Рид поднял Голос Гнева, сталь сверкнула в огненном зареве, что окружило его изо всех сторон. Ребенок прикрыл голову руками и закричал. Кричал даже тогда, когда Рид начал смеяться. И в этом смехе не было ничего от истинного веселья. — Убирайся! — гаркнул он, вонзая меч в землю. — Беги, пока можешь и пока несут ноги. Потому что скоро я буду везде! Пацан завизжал и, едва встав на ноги, побежал. Его истеричный визг ещё долго стоял в воздухе, а Рид веселился. Вдыхал вонь горящих домов и тел, впитывал в себя ароматы великого возмездия, ощущая, как откат уже маячит на закромах сознания. Удовольствие было сильнее, чем все попытки сдержать эту великую жертву. Если Весифер хотел, он брал, а Риду оставалось лишь позволять этому произойти. К обеду Рид двинулся на другое поселение. Его бойцы кричали «Во имя короля!», ступая на каждую новую улицу. А харамы всё так же бежали, оставляя все, что имели. Некоторые оставляли даже свой разум. Они будут говорить, будут кричать, а их никто не будет слышать, пока не станет совсем поздно. Потому что только будучи полностью безумным можно пережить схождение Культа.

***

Гвардейцы начали падать на вытоптанную, пропитанную страхом и слезами землю, а Рид молча на это всё смотрел. Один этап пути закончился, но начался второй, только вот радости это не приносило. Всё, что он делал, было машинальным. Был план, были действия и результаты, но Рид уже не пылал такой жаждой. Когда всё свершилось, стало пусто. Война разрастётся и без него, осталось лишь наблюдать, но мысли о наблюдении навевали скуку. Само дальнейшее существование вызывало скуку. Возможно, Рид просто понимал — когда свершится месть, ему будет больше нечего делать. Его жизнь в нынешней форме не имела смысла без цели, а просто ходить живым кадавром, питаясь чужими болями и страхом до скончания времён, тянуло на сомнительное удовольствие. Рид по-прежнему хотел только смерти, которую Весифер у него украл. И даже удовольствие служения не вытравливало это желание. Ведь если Мередит и её любовь не смогли развеять эти мысли, тупая служба проклятому богу не могла и подавно. Во всём были свои прелести, но во Мраке прелестей больше всего. Ему бы не пришлось больше быть тем, кем его создали. Он оставил своих слуг лежать на том побоище, которое устроил их руками. Где-то в душе теплилась странная надежда, что кто-то мог выжить. Где-то глубоко внутри Созидателя был тот Рид, который желал, чтобы его остановили, который просил Мередит разгадать тайну его страха. Сейчас тот Рид присутствовал лишь наполовину, вселяя в Созидателя тревогу. Это было не знание, а скорее предчувствие. Необъяснимое понимание, что нечто неотвратимое вот-вот должно свершиться. И вряд ли дело было в надвигающейся войне. А потому он спешил. Брать с собой живую лошадь не хотелось — просто было жалко. Потому нашёл мёртвую, поднял и отправился в путь. Обратно в Форфилд. Хотелось видеть Мередит, сказать ей, что Арнэ на шаг ближе к падению, а он, Рид, ужасно скучал. По-своему, как умел. Так, как позволяло ему скучать та часть его естества, которая ещё помнила, как быть живым. Та самая часть, которая вынуждала Созидателя искать откаты. Он почти пересёк границу с Кровавыми Водами, как внимание привлекла чужая жизнь. Кто-то готовил засаду, судя по всему. Остановился. И как только лошадь замедлила шаг, прямо перед лицом просвистела длинная стрела с ярким оперением. Харамы таких не делали. Рид нахмурился, недовольно поджав губы. — Если хочешь отстрелить нос, целься лучше, — громко сказал Рид, спешившись. Повинуясь приказу Созидателя, лошадь замерла. — Я знаю, что ты прячешься, выходи. На всякий случай он положил ладонь на рукоять меча, готовый нападать в любой момент. Послышался шорох, чужое сердце встрепенулось от страха, а затем стрелок показал себя. Женщина. Эльфийка. Она была похожа на Араэ, но только в общих чертах, носила длинные чёрные волосы и многослойную одежду, которую такой, как Рид, использовал бы против неё в бою. В её изящных, длиннопалых руках покоился лук, обвешанный странными амулетами и камнями. Её яркие, синие глаза изучали Рида слишком пристально, слишком жадно. И чем дольше она на него смотрела, тем глубже становилась складка между её бровей. Она была эльфийкой высшей расы. В былые времена такой, как Рид, не был бы достоин даже разговора с ней. А сейчас он ей угрожал, и она боялась. Улыбка расплылась на его лице. — Ну-у? — он склонил голову набок, отвечая на её изучающий взгляд. — Кто такая? Она назвала длинное, сложное имя. На его родном языке. У Рида едва глаза на лоб не полезли, когда он услышал Тер Ар’Анлиан с чьих-то других уст, кроме своих. А когда эльфийка присела, вознося благодарность Матери и поклонилась, Рид растерялся окончательно. — А короче можно? — скривился он. — Шада, — пока она говорила, её страх разрастался, хотя голос не дрогнул. Такие, как она, умеют прятать свои слабости, только вот для Созидателя нет запертых дверей, если дело касается ужаса и боли. — Гектор. Чем обязан? — Ты напал на Империю, — пролепетала она. — А ты против? — Избранная Ею желает знать, падёт ли твой гнев на Аварель? — Шада бросила беглый взгляд в сторону разрушенных селений. А потом снова посмотрела на Рида: — Мы видели тебя, как только ты пришёл в Арас А`Белль. Видели, что ты делал и как за тобой шла толпа мёртвых. Стало быть, Весифер снова пробудился и ведёт свою войну. Таков закон равновесия, Мать всегда будет ему противостоять, а Отец Мрака никогда не падёт, но мы должны знать. Я пришла к тебе с миром, Гектор, но если ты хочешь нашей крови, тебя встретит армия и магия Матери. Шада странно посмотрела на Рида, будто ожидала определённой реакции, который лишь махнул рукой. Тогда он ещё не понимал, что в словах Шады пряталась самая большая угроза из всех, которую он мог услышать. — Войну веду я, а не наша Мать. Где она была, когда мы проиграли Империи? Когда наши братья и сёстры пошли на поклон Весиферу? — каждое слово было подобно удару. Рида охватила злость, он махнул рукой и вернулся к лошади. Садясь в седло, снова обратился к Шаде: — У меня нет причин воевать с Аварелем, если тебе это так важно знать. — Неужели? — Неузели, — перекривил Рид, закатив глаза. — Мне не нужен ваш Аварель, а вы и подавно. Для тебя я проклятый, правда? Не важно. Твой народ не пленил мой, вы просто ничего не делали. Это не преступление, разве что против совести. Так и передай своей Избранной. Только когда наступит час, встречать армии других врагов вы будете одни, таков закон равновесия. И пусть Мать поможет вам выстоять. Шада подошла и ухватила лошадь за поводья, не давая сдвинуться с места. Их глаза встретились. А потом заговорила: — Ты совсем ещё молод, Созидатель. Он забрал твою душу слишком рано, слишком быстро. Где-то в тебе ещё есть жизнь, но её так мало, что может скоро угаснуть. Когда угаснет всё, что осталось, вспомни слова, которые мне сегодня сказал, потому что своих врагов ты тоже будешь встречать один, но ранить будет не меч и не гнев природы. Рид не ответил. Пришпорил лошадь. Оставляя эльфийку одну среди побоища, он не оборачивался, но услышал, как она прокричала вслед: — В гневе и милости природы лежит твоя погибель, Созидатель! А затем её слова оборвал ветер. Сумел остановиться лишь когда достиг ближайшего лагеря, разгромленного им же на подступах к Империи. Рид задумался: что она имела в виду? Как гнев и милость могут принести ему смерть? Ответов на эти вопросы Рид не имел, но надеялся, что скоро сумеет догадаться. Как только откат вступит в полную силу, он сможет думать, а пока мог лишь гнать мёртвую лошадь обратно в Форфилд.

***

— Собери всех, кого посчитаешь нужным, — скомандовал Рид, как только Томас появился. Жрец удивлённо поднял брови, а затем коварно улыбнулся. Рид вернул злорадную улыбку, подтверждая догадку. Он вернулся в Форфилд быстрее, чем рассчитывал. За время езды доспех разорвал тело сильнее, чем когда-либо и теперь под стулом образовалась лужа чёрной крови. Боль вышла на совершенно новый уровень, воспринималась как что-то естественное, но было ясно — это чувство прекратится, как только он снимет доспех. Так было каждый раз. Близился откат, сильнее, чем все предыдущие, ведь жертва была из разряда особых. Значит, и откат будет таким же. — Ты отправишься в Браденмейн, — сложив руки перед собой на стол, Рид подмигнул. — Убьёшь Совет. Обеспечишь армии Империи свободный проход к Форфилду. Браденмейн должен пасть. У тебя есть время, пока солдаты дойдут до Браденмейна. Где-то, возможно, Луна. А то и две. Смотря что за собой повезут. — А Совет?.. — Совет должен умереть, чтобы было некому отдавать приказы гвардии. Заставишь написать кое-что, потом убьёшь. Только без крови. Чтобы выглядело, как побег и заберешь с собой, как слуг. — Как же я их верну без тебя? — Томас в недоумении почесал подбородок. В бледно-серых глазах штормом поднялась тревога. — Я дам тебе часть своей силы. — О, господин, — упав на колени, жрец дарил Созидателю своё подчинение. — Когда захватят столицу, возвращайся, ты нужен. — А потом ты… заберешь? Рид хохотнул, упиваясь надеждой, что вспыхнула на фоне страха Томаса. — Не заберу. Ты мне нужен таким, одному будет сложно. — Я не подведу, господин. Жрец приложил руку к груди, а потом резко поднялся. Через мгновение Рид уже слышал его суету в коридорах дома Культа. Томас был в приподнятом настроении, готовый выполнять любую прихоть своего Созидателя. А Рид чувствовал усталость. Сидел за столом, с его рук, ног и груди срывались тяжёлые капли крови, пока лужа под ним медленно расползалась. Слушал, думал, просчитывал. Совсем не хотелось этим заниматься, но не сказать, что был выбор. В голове крутилось множество вопросов: что делать с харамами, которые побегут из Браденмейна в Форфилд? Как саботировать обеспечение армии Арнэ? Что делать с самим Арнэ? Как сказать Мередит, что начал войну? И ни на один из этих вопросов не мог найти ответ. Уже совсем отчаявшись, поднялся, стал снимать доспех. Томас вернулся, когда Рид уже почти закончил и сидел на полу, задыхаясь от боли. — Помочь? Ответом был лишь кивок и хрипящий стон. Томас ухватился за последнюю пластину на бедре и резко вырвал. — А что? — ответил он вопросом на немой укор во взгляде Рида. — Ничего. Всех собрал? — Собрал. Бывшие солдаты, разбойники и просто ублюдки, каких свет не видал. Что дальше, Гектор? — Иди сюда, — поманил Томаса, чтобы тот склонился. Когда жрец повиновался, Рид схватил его за шею, не давая отстраниться. Волна страха окутала их обоих, а потом Томас закричал. Чёрные щупальца проклятой магии Весифера заструились от Рида к его жрецу, даруя часть мощи Созидателя. Крик сорвался на визг, а потом комнату оглушил смех. Один кричал, второй веселился, чувствуя, как влияние божества постепенно ослабевает. Это было даже лучше, чем сама боль в кристально чистом виде. Томас вырвался, а Рид ещё смеялся. — Почему так больно? — Потому что быть Созидателем вообще больно, — резко оборвав свое веселье, буркнул Рид. Он не вставал, раны на ногах ещё не затянулись, исходили кровью. Кажется, иглы задели кость. — Иди. В путь нужно отправиться как можно скорее. Ты знаешь, что делать. Томас сморщился, но ничего не ответил. Сила, которой он так желал, стала мучить его также, как мучила Рида в последние два года. Теперь, возможно, жрец будет понимать, что власть зачастую идёт в ногу со страданиями. Это знание было простым, но в то же время слишком сложным, раз уж прийти к нему получилось только через боль. Сидя на полу в луже собственной крови, Рид понял, что мир не меняется. И даже не смотря на сошествие Культа, всё осталось, как прежде. Лишь изменились роли и маски. Когда падёт Форфилд и Браденмейн, когда исчезнет с карты Империя, мир останется прежним. Природа не ощутит потери сотен тысяч харамов, не насытится их кровью, не заметит ран, которые ей нанесут поля брани. Это будет, как царапина. Каждая смерть станет очередным событием, не способным ничего изменить. Даже его, Рида, смерть ничего не изменит. А через сто лет все забудут, кем он был и как его звали. Запомнят Созидателя, а Гектор погибнет навсегда. Для харамов сто лет — большой срок, а для природы всего пара мгновений. И за это время все, чем он когда-либо был, окончательно уйдёт во Мрак. Откат навевал печальные мысли, погружал в отчаяние. А отчаяния в жизни было и без того достаточно, чтобы мириться с ним сейчас, когда каждый раз кровавая цена отката становится выше. Он хотел пойти к Мередит, но почему-то не мог заставить себя встать, хотя раны от доспеха уже зажили. Идея, поселившаяся в голове на пути в Форфилд, не отступала. Та идея пленила не только Созидателя, но и самого Рида. Созидатель желал получить власть, а Рид стремился к простой радости. Возможности сделать всё по правилам, не было, да и не сказать, что это вопрос принципа. Скорее формальность, удобная двум противоречивым частям его личности. Решившись, Рид бросился перебирать свои вещи, которые до этого момента были для него просто хламом, пока не нашёл эльфийский кулон из драгоценной стали. Такую можно найти только в горах Авареля — священное место, где все дети Матери приносили свои самые сокровенные клятвы. Он забрал побрякушку у имперского солдата — порой аварельские эльфы вступали в стычки с имперскими солдатами, победители забирали трофеи. В ином случае, Рид никогда бы не смог ни купить, ни получить право владеть подобной вещью. Для таких, как он, цена была выше, чем можно себе позволить. И вопрос не в золоте. Чтобы заслужить такое украшение, нужно родиться в Авареле и не быть бастардом харама. А Рид проиграл удаче оба раунда. Из её комнаты доносилась музыка — впервые с тех пор, как она появилась в доме Культа. Тревожить не хотелось, но и развернуться, чтобы уйти, Рид тоже не мог. Откат был делом нечастым и недолгим, если сравнивать короткие часы с целой вечностью в рабстве Весифера. Потому он тихо открыл дверь, наблюдая за Мередит через небольшую щёлку. Она сидела на кровати вполоборота, а в её руках покоилась старая кифара — струны звенели под её пальцами, разрушая давящую тишину не менее давящей, мрачной мелодией. То было яркое отражение её чувств, её самой. Печаль звенела в каждой ноте, пряталась в каждом движении тонких пальцев. А потом она запела. Голос Мередит дрожал, как лист на ветру, грозя сорваться в плач в любое мгновение, что делало музыку ещё печальнее. Слова песни терялись, потому что Мередит пела то громче, то тише, теряя смыслы и послания в унылых переборах, но Рид расслышал последние строки: У меня была одна душа, И та, покинула меня. В снегах ей лучше прозябать, Чем в клетке о весне, несбывшейся, мечтать. Рид слушал и смотрел на Мередит — не двигался, даже не дышал. Боялся спугнуть, но она больше не пела, лишь лениво перебирала струны, постепенно стала сбиваться, а потом отложила кифару вообще, прикрыла лицо руками. Скорбь и трагедии жизни согнули её спину — она больше не держалась так гордо, как прежде, была больше похожа на уставший стебель, погибающий под зимним морозом. А Рид был частью этого холода. Мередит не услышала его шаги, а может, просто не хотела. Она даже не шевельнулась, когда он сел на самый край кровати и осторожно провёл пальцем по её обнажённому плечу. Руку прошил разряд боли, но он не отстранился. Рисовал на горячей, почти пылающей коже узоры, слушал дыхание и силу самой природы, что ютилась в её теле. Мередит становилась сильнее и чем дольше она была рядом, тем явственнее Рид это ощущал. Она развернулась, посмотрела на него, но не улыбнулась. Её улыбка уже давно стала чем-то вроде привилегии, а вот отчаяния в ней было полно всегда. Он улыбнулся ей сам. Было стыдно. Глядя на Мередит, чувствовал собственную вину. Он разрушил всё, что осталось от их любви, он сломал Мередит окончательно, стёр с её лица улыбку навсегда. По крайней мере для себя. — Чего ты хочешь? — недовольно спросила она, севшим голосом. Плакала. Рид неуверенно пожал плечами, на лице проступила странная тень, но сразу же спряталась. Так он делал всегда, не желая показывать свои слабости. — Никогда не слышал, как ты играешь, — невпопад сказал Рид, глядя на старый инструмент. — Красиво. — Красота с недавних пор для тебя в другом, — Мередит отвернулась, пытаясь незаметно вытереть слёзы. — Некоторые вещи не меняются никогда. — Что с тобой? — она вдруг посмотрела прямо Риду в глаза. В последнее время Мередит редко смотрела на него так открыто, так явно. Даже когда они делили общие ночи. В этих связях не было прежнего огня, мягкости. Теперь те ночи виделись, как кошмар. Рид неуверенно пожал плечами, убрал от неё руку. — Наслаждаюсь мгновениями свободы. — Что ты натворил? — с ужасом в голосе спросила она, слегка отпрянув. — Ничего такого страшного, — Рид махнул рукой. — Я просто устал. Поднявшись, отошёл к столу, упорно делая вид, что очень интересуется книгами, которые Томас тащил для Мередит, чтобы было не так одиноко проводить дни в ожидании. Там были сказки, повести, даже какие-то унылые стихи и Рид вчитывался в безалаберно раскиданные книги, лишь бы не думать о том, каким тяжёлым взглядом Мередит на него тогда смотрела. Вздох сорвался с губ. Казалось, следом должны были сорваться и слова, но Рид не смог заставить себя озвучить то, о чём думал. Наощупь нашёл в кармане кулон и понял, что не сможет совершить задуманное. И на что он только надеялся, когда шёл к ней с этим? Стоило бы отсидеться в ожидании Созидателя, а потом эта мысль перестала бы его так мучить. Его бы перестали мучить её слёзы и боль. — Я лишь хотел увидеть тебя, — сказал Рид, кулон выскользнул из пальцев, оседая на дне кармана. — Я думал… не важно. — Тебя не было так долго, — Мередит смотрела куда-то в сторону невидящим взглядом, на лице появилось странное выражение, словно губы говорили против воли разума. Она говорила не про дорогу и его путешествие в Кровавые Воды, Рид понял это сразу. Потому приблизился, присел рядом с ней, опустившись на колени. — Я скучал. — Будет ли когда-то время, когда мне не придётся тебя ждать? — Да, — улыбнулся Рид. Он не врал, лишь надеялся, что хоть раз желаемое станет действительным. Мередит шумно выдохнула, когда его руки легли на её бедра, но то был не порыв страсти, а лишь способ сказать то, для чего не хватало слов. Она потянулась к его рукам, но откинуть не смогла. Её губы дрогнули, а потом Мередит ударила Рида больнее, чем когда-либо: — Иногда я так тебя ненавижу, Гектор. Сильнее, чем что-либо во всём мире. И люблю настолько же. Я знаю, ты этого не хотел, но всё так круто повернулось, а ты… не отпускаешь. А мне и не хочется уходить, потому я жду тебя каждую ночь. Жду, а потом ненавижу тебя за то, что ты приходишь, а себя за то, что позволяю тебе приходить. — Мне жаль тебя, — он взял её ладонь в свои две, поднёс к губам. — Почему? — Потому что я уже не отпущу тебя, даже если ты попросишь. Смерть очищает, но не меня. Будь все правильно, через год ты бы забыла мои слова, через пять — поступки, а спустя двадцать лет никто даже не вспомнил бы, кого я убил. А я здесь, не живой, но и не мёртвый, а потому ты не забудешь, сколько крови я пролил, что говорил и кого обидел, потому что смерть закрыла меня лишь наполовину. И это хорошо, значит, ты будешь помнить меня всего, а не только ту часть меня, что любила тебя и умирала ради тебя. Так будет, пока твоя ненависть не вытеснит любовь полностью. А мне хватит и ненависти. — Разве одной ненависти достаточно? — спросила она. — Иногда это всё, что нужно. Я готов жить с твоей ненавистью, потому что тогда я буду знать, что ты хоть что-то ещё ко мне чувствуешь. — Всё не так просто, Гектор, — Мередит коснулась его волос. — Ты великая мука, но в то же время самая большая ценность. Нельзя ненавидеть тебя и при этом не любить. Это почти одно и то же. Рид не ответил. Решался. Рассматривал её пальцы и следы струн на них, искал новые и уже знакомые родинки, а Мередит молчала, поглаживая пальцем рану от короны. Наконец, решение пришло само. Быстро подцепил кулон в кармане, и вложил его в руки Мередит. Когда она посмотрела на своей подарок, замерла. Хотела что-то сказать, но не сумела. Рассматривала кулон, пока на лице разрасталась тень непонимания. — Что это? — едва слышно спросила Мередит. — Клятва верности, — так же тихо ответил Рид. — Можешь принять, а можешь вернуть. — Я… не понимаю. — Это добровольный подарок. Если ты принимаешь его, принимаешь меня и мою верность, и с тех пор я твой перед лицом Матери. — Ты делаешь мне предложение? — её глаза наполнились слезами. — Я предлагаю тебе всё, что от меня осталось. Возьми его, — Рид заставил Мередит сжать ладонь. — Даже если не хочешь давать мне ничего в ответ, забирай. Она откинула кулон в сторону, обхватила лицо Рида ладонями, заставляя смотреть ей в лицо. Боль прошила тело сотнями игл, но он уже давно перестал замечать страдания, что приносили её руки. Отвести взгляд не смел, потому покорно подчинился её воле. Одинокая слеза проложила дорожку на её щеке, а потом она тихо приказала: — Скажи мне правду: ты ещё любишь? — прежде, чем Рид ответил, Мередит сжала его волосы пальцами и повторила: — Только скажи правду, Гектор. — Да, — признался он, закрыв глаза. Не мог больше смотреть ей в лицо, собираясь с мыслями: — Не так, как раньше и не так, как тебе хотелось бы, но… да. Даже когда я Созидатель. Я смогу погрузить весь мир во Мрак, если ты хочешь. Достаточного лишь одного твоего слова. Это и есть та любовь, о которой ты говоришь? Последнюю фразу он выдохнул, почти касаясь губ Мередит. В ответ на вопрос она коротко кивнула, а на лице появилось странное выражение, будто её радовало то, что Рид сказал. И он не удивлялся. Ему нравилась власть над всем живым, а ей нравилась власть над ним. — Тогда скажи это без намёков, без двузначных жестов. Дай мне не только свою жажду. Я возьму всё, что у тебя есть, только скажи это так, как говорил раньше. Он не коснулся её поцелуем, не подарил мимолётной ласки, лишь окинул взглядом мрачное лицо Мередит — его единственной слабости на грани жизни и смерти, — и тихо проговорил, растягивая слова: — Я люблю тебя, — она попыталась украсть поцелуй, но Рид ловко увернулся, прошёлся уверенной лаской вдоль её шеи, губы замерли возле уха, дыхание шевелило волосы Мередит, кожа покрылась мурашками. — Даже если ты меня ненавидишь. — Ты теперь только мой, — Мередит отстранилась, горделиво вздёрнув подбородок. В тот момент они оба были похожи на себя прежних в равной мере, но в глазах обоих появилась странная жестокость. Словно жестокость была заразной и Рид заразил Мередит этой скверной ровно в тот момент, когда впервые коснулся её, как Созидатель. А потом она поцеловала его. Жадно впивалась губами в мёртвое тело, царапала щёки и шею ногтями, выпуская маленькие капли отравленной крови на свободу, пока Рид с силой сжимал её талию, наслаждаясь болью. За столько времени Мередит научилась причинять ему страдания так, как Рид теперь любил, и сейчас он задыхался от каждого её прикосновения. Их поцелуй был похож на сражение — злобный, почти яростный, беспощадный. Она не жалела Рида, а он не думал от крови, которая теперь ощущалась на языке так явно. Он прокусил ей губу, вырвав из груди тихий стон удовольствия. Мередит научилась не только приносить боль, но и наслаждаться ею — одно из немногих преимуществ ненависти, ведущей пляски в ногу с любовью. Руки Мередит дрожали, она нервно дёргала шнуровку его одежды, а Рид нагло владел её губами, надеясь снова почувствовать вкус крови. Одно движение и Мередит рухнула спиной на кровать, прижатая весом тела Созидателя. Лёгкое платье полетело на пол, открывая взгляду тело, покрытое испариной. Его руки были холодными, а потому, когда ладонь накрыла грудь Мередит, она вздрогнула. Они теперь оба были слишком разные, но нашли общую дорогу в страсти, которая уродовалась её ненавистью и его жадностью. Ещё храня на губах привкус живой крови, Рид осыпал её лицо быстрыми поцелуями, с силой раздвигая ноги Мередит коленом. Она поддалась, но больно сжала его волосы, словно мстила. Их языки сплетались, пока тела предавали обоих. Мередит снова поддалась возлюбленному врагу, а Рид давал очередной повод себя ненавидеть. И это была необходимая жертва. Он балансировал на грани между страстью и жестокостью, но Мередит уже её перешагнула, когда резко толкнула Рида в грудь, заставляя отстраниться, а в следующий момент уже сидела сверху. Он нагло улыбнулся, за что получил обжигающий удар по щеке, а затем болезненный поцелуй. Рид позволил ей окончательно обнажить себя, наслаждаясь каждым всплеском её гнева, но долго играть в поддавки не хотел. Быстро поднялся на локтях, схватив Мередит за шею, врезался в губы очередным требовательным поцелуем, бесстыдно освобождая её тело от оставшихся преград. Она громко выкрикнула его имя, когда Рид прижал её бёдра к своим и также грубо овладел ею. В каждом её движении скользил гнев, каждый поцелуй отдавал горечью сожаления, стыда и ненависти, но Риду нравилось. Только он мог вызывать в ней эти чувства, а Мередит была последней, кто имел на это право. Мередит обхватывала его обеими руками, давилась стонами и несдержанными криками, когда Рид переходил грань страсти, а потом снова отдавалась в плен жестокости, которой теперь в них было слишком много. На пике этой жестокости они и любили друг друга, потому что иного уже не помнили. Её зубы оставляли следы на коже Рида, но он с гордостью принимал эти метки, как награду за каждое движение, что приближало Мередит к удовольствию. А потом оставлял свои. Новый болезненный поцелуй и новая капля крови, выступившая на губах, и Рид разорвал кольцо объятий, но лишь для того, чтобы бросить Мередит на прохладные простыни, глядя, как она пытается не показывать, что ей нравится все, что происходит. Что ей нравилось это всегда. Насладился зрелищем, а после накрыл её тело своим, возобновляя гонку жажды и злости. Его рука скользнула по талии Мередит, опустившись к бёдрам. Он потянул податливое тело на себя, получил в награду глухой стон, и довольно улыбнулся. Второй рукой зарылся в волосы и ускорился. В нос бил запах её страсти, желания и удовольствия, боль волнами ходила по телу, пока Рид добровольно принимал эту пытку. Жизнь Мередит не была ненавистной, она была необходимой. Мередит вздрагивала каждый раз, когда их тела соприкасались. Она попробовала потянуться за поцелуем, но Рид не позволил. Оставил на её щеке свой стон и короткий поцелуй, и лишь тогда отстранился. Мередит недовольно выдохнула, когда его тяжесть перестала вжимать её в кровать. — Иди сюда, — позвал он, откидываясь на спину. Горячие бёдра поспешно обхватили его тело, а потом волна жара снова приняла в свои объятия. Холодные руки изучали каждый её изгиб, пока он следил за тем, как расцветает удовольствие на лице Мередит. Когда она протяжно застонала, Рид схватил её за шею, но не сжал, лишь тихо приказал: — Не останавливайся. И она не посмела. Лишь слегка замедлилась, красиво выгибаясь. Звук, слетевший с её губ, был похож на музыку, а Рид отдал бы всё, чтобы услышать нечто подобное снова. Впиваясь ногтями в его грудь, Мередит с гневом отдавалась пику своей жажды. Ненавидела и себя и Рида за то, что желала всего, что между ними происходило. Ненавидела то удовольствие, которое он дарил ей будучи и собой, и Созидателем. Он смотрел на неё из-под полуприкрытых век и чувствовал, как безумие, навеянное жаждой, овладевает им. Когда Мередит упала на него в блаженном бессилии, Рид обхватил её обеими руками и, слушая над ухом тихие стоны, ускорился. Она дрожала в его руках, не в силах разорвать эту связь, кусала его шею, а потом бросала мягкие поцелуи на израненную кожу, пока Рид прижимал её к холодному телу. Их губы встретились в яростном, жадном поцелуе и он глухо застонал, когда волна удовольствия стёрла все мысли, унося с собой лишь часть той жажды, которую нельзя сполна утолить. Мередит лежала на нём ещё какое-то время, не в силах подняться, а Рид не отталкивал, слушал, как успокаивается её сердце, пока разряды боли блуждали по телу. — Гектор? — позвала она, слегка приподнявшись. На её щеках осел яркий румянец, губы опухли, но в глазах плескалось наслаждение. Он бросил на неё беглый взгляд и что-то проворчал, показывая, что слушает. — Пообещай мне кое-что, — тихо попросила Мередит. — Что угодно, ар’айле. Услышав от него это слово спустя столько времени, Мередит болезненно улыбнулась. А потом прошептала: — Если я умру первой, не возвращай меня, — прежде, чем Рид успел выразить протест, Мередит приложила пальцы к его губам. — Пожалуйста. Я не хочу жить… так. Я буду ждать тебя среди звёзд, но я не хочу быть рабой твоего бога. — Хорошо. Рид не знал, было это правдой или нет. В тот момент был готов пообещать всё, что угодно, лишь бы Мередит осталась довольна, но не был уверен, что сумеет сдержать своё обещание в должный час. Рид просто надеялся, что найдёт окончательный покой быстрее, чем она. — Поклянись, — потребовала Мередит, с отчаянием глядя в его мёртвые, пустые глаза. — Клянись мне, что позволишь уйти, если моя жизнь закончится быстрее, чем срок твоего служения. Ты же говорил, что сделаешь всё, чего я хочу. — Клянусь, — пробормотал Рид, а потом оставил на губах Мередит мягкий поцелуй. Он часто так делал: сначала был груб, а потом пытался загладить свою вину мимолётными нежностями, хотя и знал, что это ничего не исправит. — Я могу рассчитывать на ответное обещание? Мередит кивнула. — Убей меня. — Гектор, я не… — Молчи, — теперь он перебил её, чувствуя, как жар желанных губ полыхает совсем рядом. — Меня пугает магия, касаться тебя больно каждый раз, и я боюсь, когда чувствую, как ты становишься сильнее. А недавно кое-кто сказал мне, что в милости и гневе природы моя погибель. Я думаю, ты тоже понимаешь, что это значит? — Я поняла, как только ты сказал. Гнев и милость природы — это магия. Магия сотворила Созидателя, она же его и уничтожит. — Да, — кивнул Рид. — Когда всё закончится, убей меня. — Хорошо, — Мередит припала к нему с жарким поцелуем, выдохнула прямо в губы: — Я сделаю это не потому, что ненавижу тебя, а потому что слишком люблю. Как я пойму, что пора? — Когда мы окажемся в Белдене. Ты заметишь. Это будет вторая самая большая радость, которую ты сможешь мне подарить. — Ты страдаешь, — это был не вопрос, Мередит всё видела. Тот, кто доволен своей ролью, не станет просить о том, чего просил Рид. — Каждый день, — Рид выдохнул эти слова, удивляясь, как долго эта мысль не могла сорваться с его уст. — Я служу, но потому выбора мне не дали. Совмещаю службу с местью, но всегда думаю о смерти. Мрак манит меня, а жизнь оскорбляет больше, чем можно описать. — Почему я тоже думаю об этом? Иногда я жалею, что не погибла ещё тогда, в детстве. Всё было бы проще. Ты был бы жив, а если бы даже и нашёл смерть, она была бы обычной. — Тогда я бы не имел шанса любить тебя. Жизнь всегда стремится к балансу. Я любил тебя больше, чем мне было позволено, и заплатил за это соразмерную цену. Так, — он обвёл пальцем свое лицо и синяки на шее, — я вернул долг судьбе. Даже в хаосе моего нынешнего состояния есть баланс, просто сложно рассмотреть. — Но ты не можешь отрицать, что иное сделало бы наши жизни проще? — Проще не значит лучше, Дита. Она мрачно усмехнулась, поднимаясь. — Я иногда забываю, насколько ты старше. — Это уже не важно, — Рид лежал и смотрел, как Мередит приводит в порядок волосы. На её теле виднелись следы его страсти и это тоже было приятно. — Может, ты и прав, — выдохнула она, бросив на него беглый взгляд. — Какая жизнь была бы у тебя тогда? Бродил бы по Эмерону, пока не нашёл смерть. Только то, что сейчас, едва ли лучше. В какой-то мере ты получил свободу, пусть даже от самой жизни. И ужасающую власть, которая не стоила того, чтобы за неё умирать, ведь если выбирать между двух зол, всё равно выбираешь лишь зло. — Если что и стоило смерти, так это ты, — Рид закрыл глаза. Это признание было сложным, Созидатель внутри зашевелился, пробуждаясь. — Я пользуюсь властью не для себя, а для справедливости. А ты скоро получишь свою месть. — Что ты имеешь в виду? — Я начал войну, Дита. Падёт Браденмейн, а затем и Форфилд, после я разрушу Империю. И тогда, войдя в Белден, я буду считать, что добился всего, чего желал. — Что будет с Арнэ? — Я убью его или заставлю желать смерти. Этот выбор за тобой. — Уничтожь их всех, Гектор, — обернувшись, взмолилась Мередит. — За то, что они сделали с тобой, со мной. Мы бы могли встретиться в совершенно иных обстоятельствах, если бы они не сделали тебя рабом, а меня оскорблением богов. Тебе бы не пришлось умирать, а я бы могла любить тебя, не опасаясь потерять. Тогда у нас была бы хорошая жизнь. — У нас она есть и сейчас. Из всего, что мы могли бы получить, это не худший вариант. Поверь, — Рид поднялся и поцеловал её плечо, прерывая поток возмущений, — могло быть хуже. — Этого мало, — прошептала она. — Я знаю. Потому я подарю тебе месть. А ты подаришь мне покой.

***

Первый снег выглядел как жалкая попытка природы скрыть преступление, совершённое Созидателем против всего живого. Он смотрел на мрачное небо, бросавшее на озябшую землю свои оледенелые слёзы, и думал о крови. Браденмейн лишился правителей быстрее, чем Рид ожидал, а когда они присоединились к какофонии мёртвых голосов, его одолело странное ощущение — чувство близкой победы. Это была твёрдая уверенность, лишённая надежды, потому что в том случае игру вели лишь реальные факты и последствия его поступков. Беженцы повалили в Форфилд волной, разнося с собой вести о наступлении Империи. И, как прежде, никто не упоминал о Культе. Томас выполнил всё, что от него требовалось — харамы жаловались, что Совет сбежал, как только войска вошли в Кристол, а затем падение Браденмейна стало лишь вопросом времени. Гвардия не устояла перед натиском Империи, многие сбежали, рассыпаясь по Эмерону. Армия приближалась с каждым мгновением. Необъяснимое ощущение, которое так и осталось для Рида загадкой, приносило странные картины надвигающейся на Форфилд войны. Он слышал, как звенят их мечи, чувствовал отголоски боли, на коже оседала грязь и кровь, которая проливалась слишком далеко, чтобы он мог взаправду это чувствовать. Наверняка, дело было в Томасе. Жрец оставался в Браденмейне, чтобы собрать часть орды, а уже потом двинуться на Форфилд смертным маршем. От этой мысли трепетала каждая клетка тела Созидателя, Весифер ликовал, а Рид ощущал пустоту. Похороненный под слоем божественной силы, собственной власти и мощи, он понимал, что не смог бы вернуть всё назад, даже если бы хотел. А он и не хотел. Всё происходящее было пропитано неотвратимостью, жестоким замыслом лишь одного проклятого эльфа. Думать о том, насколько Рид породнился с собственным отцом, было неприятно. Он убеждал себя, что делает это потому, что должен, а не из-за собственной злобы. Гнев не был чем-то непривычным, просто тогда он стал всем, что Рид когда-либо имел. Гнев и боль, дремлющие в душе долгие годы, наконец, нашли выход. И эта волна уже начала разрастаться, сметая города, посёлки, унося жизни тех, кто знал Рида и тех, кто даже не подозревал о его существовании. Рид оправдывал себя простым аргументом — он пытался поменять положение вещей, не проливая кровь напрасно. Мало кто сделал ради перемен столько, сколько сделал он, но никакие усилия, никакие жертвы не могли изменить то, что строилось задолго до его рождения. Рид погиб ради этих перемен, но эта смерть, как и многие другие, ни к чему не привели. Всё осталось, как прежде, а он так и не смыл с себя рабское клеймо, а значит, имел право на каждый свой поступок. Если нельзя что-то исправить, нужно это уничтожить, чтобы потом начать всё сначала. Харамы познают гнев Созидателя, увидят мощь эльфийских богов, отдадут судьбе кровавый долг, а потом будут жить, чтобы помнить, чего стоила их жестокость. Никто больше не поставит себя выше его народа, никто не посмеет сомкнуть на их руках кандалы и продавать жизни, которые им не принадлежат. И женщины, вроде Аранны, не будут давать жизнь детям, вроде Рида, чтобы потом до самой смерти их ненавидеть. И больше не будет самого Рида, который пользовался милостью проклятого бога, чтобы вершить свою мрачную справедливость. Мертвецы ждали приказа, морозный ветер трепал их одежды, снег забивался в волосы и под доспехи, но они не чувствовали переменчивой милости природы. Им больше было не страшно. Всё, чего они желали, заключалось в Созидателе, который сейчас стоял и смотрел на караван солдат, призванных Арнэ. Король стал собирать армию, как только по Форфилду пошли тревожные слухи. Надеялся ли он остановить войну переговорами, или готовился к сражению? Как знать. В любом случае, если Томас сделал всё согласно приказу, переговоры между Форфилдом и Империей будут иметь место только после разгрома королевских войск. Голос Гнева взмыл в воздух — немая команда, призыв к действию. Мёртвая лошадь, на которой восседал Созидатель, встала на дыбы, и орда двинулась в бой.