Гори как огонь

Утром она конечно же сто раз пожалела, что разнылась перед бабушкой. Не стоило этого делать. Мирабель вытянулась на спине, раскинув руки и закатив глаза. Господибожемой! Она же сильная, она же разрушила и вернула волшебство, нашла пропавшего дядю… Дядя. Дядюшка Бруно. Мирабель застонала и повернулась на живот, пряча лицо в подушке. Она вернула волшебство, она молодец, вот бы еще вернуть себе душевный покой, но как? Как? Сперва ей было просто интересно с дядюшкой Бруно. С ним действительно было здорово. Он совершенно не походил на старшего родственника, уж скорее на еще одного кузена, вроде Камило. И у него и правда был талант к лицедейству. Он, не обладая даром Камило, кажется даже рост мог менять по желанию. То становился высоким и загадочным рыцарем Хорхе — он расправлял плечи, и взгляд из-под капюшона светился настоящей дикой опасностью, в такие моменты у Мирабель аж дыхание перехватывало, и она сама вся подбиралась, готовая сбежать. Или, вдруг, неожиданно, становился бесстрашным разбойником Эрнандо, и увлекал её и других своих племянников в какую-нибудь совершенно невозможную игру. Они все вместе визжали и орали, как полоумные и начинало казаться, что они не в роще за домом, а в волшебном лесу, еще более невероятном, чем тот, который когда-то был в комнате Антонио. Бруно даже двигался иначе, в движениях появлялась зачаровывающая пластика и сила. Она сама видела, с какой легкостью он ухватился за высокую ветку дикой груши, подтянулся и скрылся в густой кроне. Но стоило появиться чужаку, как дядя тут же вновь становился сутулым, милым и совершенно неопасным Бруно, строя из себя беззащитную овечку, словно говоря: «Смотрите, я чудак Бруно, какие от меня могут быть неприятности? Я растяпа Бруно». Но и с ними он мог быть пугающим — она видела, как Фидель Гонзалес, пришедший на стройку выпившим, столкнулся с Бруно и, увидев блеснувшие из-под капюшона зеленым огнем глаза, тут же протрезвел, перекрестился, и постарался больше на глаза Бруно не попадаться. А дядя откинул капюшон и опять стал выглядеть самым милейшим и безобиднейшим существом на свете. Его многоликость будоражила, его ровное, почти что отеческое отношение к ней, словно вопреки здравому смыслу, бередило в душе что-то такое, название чему Мирабель еще не знала, это проникало в кровь, меняло ее, подчиняло и лишало силы. Будь она постарше или помудрее, она бы, наверное, напомнила себе, что Бруно — ее родственник, старше ее на… она считала снова и снова: на целых двадцать семь лет! Ему больше сорока! Да её маме столько! Как можно думать о своем дяде и краснеть от пока неясных, но таких приятных ощущений? Это надо-надо-надо было прекратить и она обещала себе, что перестанет думать о нем и тут же забывала об этих обещаниях. Так заманчиво было глядеть на заходящее солнце и думать о Бруно, лежа в гамаке на террасе приютившего их дома Гасинов. Дядя иногда заходил их проведать, садился на ступени и тихо вел неспешную беседу с Хульетой и потом уходил, растворяясь в темноте: он ночевал у своего старого приятеля — падре Франциско, в доме при церкви. Мирабель слушала его голос, смотрела на его руки, освещенные неярким светом луны и счастливее ее в этот момент никого не было. Она засыпала с мыслями о Бруно и просыпалась с ними. Святая Дева, разве был у нее шанс не влюбиться? И все-таки она уговаривала себя, что все ее чувства — нежность, желание быть рядом и коснуться, хоть невзначай, ничего общего с любовью не имеют. Осознание, что она влюблена в него по уши, пришло неожиданно и ударило под дых. Эсмеральда, дочь пекаря, девица на выданье, чуть младше Исабель, и почти такая же красивая как Исабель, принесла свежего хлеба к обеду, и, выложив ароматные буханки на блюдо, задержалась, о чем-то разговорившись с Бруно. Мирабель смотрела на нее и понимала, что дышать не может, да и стоит с трудом. Она видела, как Эсмеральда накручивает на палец локон, как улыбается, застенчиво прикрывая глаза, как ее дядюшка Бруно, облокачивается на лопату, улыбается ей в ответ и совсем не робко! Она видела, как колдовской зеленью начинали мерцать его глаза! И следом пришло жгучее желание вылить на Эсмеральду ведро помоев. Мирабель только вцепилась покрепче в полотенце, которым протирала тарелки, прежде чем выставить их на огромный, еще пахнувший недавно обструганным деревом, стол. А потом, когда все уселись обедать, она тихо сбежала в поле, где было так легко затеряться между рядов кукурузы. Она сидела там, оглушенная неожиданным пониманием, что она влюблена — впервые в жизни и так неудачно! Она даже не плакала, да и шевелиться не могла, а потом просто повалилась на спину, признаваясь себе, что все это время, убежав, надеялась, что Бруно — дядя Бруно, придет за ней. Но он не пришел. Ей потребовалось пять дней, чтобы окончательно убедиться, что ей не показалось. Ей было всего пятнадцать, но она была не по годам умной — по крайней мере ей так говорил папа, да и самой так казалось. Она прислушивалась к себе, следила за Бруно глазами, подмечая любое изменение в собственном дыхании, в настроении, она отчетливо понимала, что не может, вот совсем-совсем не может не думать о нем. Он стал ее наваждением. Святая Дева, помоги! Конечно, она никому не сказала. Да и кому о таком расскажешь? В лучшем случае это вызовет смех, но скорее всего — брезгливое сочувствие. Ни того, ни другого ей не было нужно. И она молчала, уподобляясь дядюшке Бруно, училась лицедействовать и, вроде как, неплохо получалось. «Надо просто продержаться до того момента, как будет восстановлена касита,» — твердила она себе, и действительно верила, что стоит отстроить новый дом, как и ее проблема решится сама, как по волшебству. Но даже после того, как магия вернулась в семью, лучше не стало. Ей стали сниться сны, такие, о которых точно не стоит рассказывать никому. Она просыпалась красная от стыда, и долго лежала, не зная, как смотреть в глаза своему дяде, который уж точно не подозревал о чувствах племянницы и оставался с ней мил, как и с другими своими племянниками. С ней он выбирал себя-растяпу. И ее это раззадоривало, ей так хотелось вывести его из себя, чтобы он показал какой может быть — другой. Чтобы смотрел на нее так же, как тогда на Эсмеральду! Она провоцировала его, конечно же, делая вид, что случайно, что не ведает, что творит. Они же родственники, а значит ей можно обнять своего дядю, повиснуть у него на шее, ей можно касаться его так, как Эсмеральде нельзя, и даже сесть к нему на колени, склоняя голову к его плечу. И ей можно тащить его на реку купаться, расходиться с ним в разные стороны, гадая, думает ли он о ней, которая плещется рядом в одной тонкой сорочке, прозрачной от напитавшей ее воды. Ей можно было дергать его за руку — совсем не почтительно, скакать на лошади вдвоем и без седла, подбивать на приключения, требовать, чтобы он подсадил ее, поднял за бедра, помогая перелезть через забор в сад старухи Энзалес. Но что бы она ни делала, он оставался с ней дядей Бруно, и только дядей Бруно. Но однажды Мирабель не выдержала. Касита была восстановлена, все устраивались в своих комнатах и с интересом ходили друг к другу в гости. Теперь и дверь Мирабель сияла золотым светом: вокруг свечи вился рой мотыльков, но, как и у абуэлы, за порогом была пусть красивая и просторная, но вполне обычная комната, не то что у других членов семьи. И конечно же, Мирабель пошла посмотреть как устроился дядя Бруно. Больше не было крутой лестницы с миллионом ступеней, все было проще и одновременно страшнее: и шагу не сделаешь, с порога в комнате дяди Бруно непрошеного гостя окутывал густой туман. — Дядя Бруно! — крикнула Мирабаль, страшась сделать шаг вперед и зная, что сделает: упорство в получении желаемого всегда побеждало любые доводы рассудка. — Мирабель? — он вышел из тумана, словно соткался из него, и Мирабель невольно вздрогнула. Бруно взмахнул рукой и туман пропал. Мирабель с интересом огляделась: из зала, в центре которого плиткой был выложен рисунок песочных часов, выходило несколько дверей. Мирабель рассматривала их, гадая, куда они ведут. — Я… — она заложила руки за спину и покачалась с пятки на носок. — Вот… зашла посмотреть, как ты тут. Любимое кресло на месте? — она немного кривовато улыбнулась. — Проходи, посмотри, — он смущенно улыбнулся, потирая ладонью предплечье и глядя на неё исподлобья. — Спасибо, — она легко пересекла зал, покружилась на месте, позволяя юбке обвиться вокруг ног, оголяя лодыжки и икры. — Так просторно и хорошо. И нет этих жутких ступеней. Я чуть не умерла, когда шла к тебе прошлый раз! — Видимо, касита решила, что нет смысла скрываться от своей судьбы, — сказал Бруно. Мирабель резко остановилась, поворачиваясь к нему. — Ты так думаешь, tio? — Так думает касита, — он опять пожал плечами, проходя мимо и открывая одну из дверей. — Вот моя комната. В ней было почти так же, как в тайной комнатке, в которой он провел десять лет, скрываясь от семьи, но более чисто и просторно. И никаких крыс. Кресло, точно такое же, как старое, но чуть выше и удобнее, стояло около окна, выходящего в патио, ещё — стол, кровать, узкая, по-холостяцки простая, застеленная зеленым покрывалом, стеллажи с огромным количеством книг. — Ничего себе! — воскликнула Мирабель. — Откуда у тебя столько книг? Книги в Энканто были редкостью и драгоценностью. Весили они много, редкие торговцы, которые как-то умудрялись перебраться через Анды и забрести в их зачарованный город, не возили с собой бессмысленный груз. — Касита где-то взяла. Не удивлюсь, что однажды кто-то из следующего поколения семьи окажется перед волшебной дверью в библиотеку. — А можно мне?.. — Мирабель подошла к стеллажу и, протянув руку к тому в яркой зеленой обложке, замерла. — Тебе можно все, моя жизнь, — ответил он ласково. «Лучше б ты этого не говорил, tio Бруно…» Мирабель отдернула руку от книги, подошла к дяде, поправила очки и, сложив руки за спиной, посмотрела ему прямо в глаза. — А можно тогда спросить, tio… Он тут же подобрался, вытягиваясь и отводя глаза. — Ты уверена, что это стоит делать? — Да, — ответила она смело, подходя ближе. Он положил руки ей на талию, не позволяя сделать последний шаг, удерживая на расстоянии. — Не надо, — хрипло проговорил он. Мирабель слышала, как гулко стучит его сердце: он совершено точно волновался, а значит он не был к ней равнодушен. — Я люблю тебя, — прошептала она, хмелея от собственной смелости и прикрывая глаза. — Я люблю тебя не как дядю, Бруно… — Она была уверена — он поцелует ее, а потом они вместе решат, как им быть с этим всем. — Я тоже тебя люблю, Мирабель, но, милая, — его голос звучал совсем иначе, так он разговаривал редко, и уж точно никогда с ней. — Но? — она открыла глаза. — Ты моя племянница и тебе всего пятнадцать лет. Ты для меня ребенок, я люблю тебя ничуть не меньше, чем Антонио, может даже немного больше. — Немного… немного больше Антонио? — она поднесла руку ко рту. — То, что ты принимаешь за страсть, это всего лишь песок и ветер, — он поднял руки над головой и из них — только что пустых, тонкой струйкой полился песок. — Раз и нет, — он показал ей чистые ладони. — Пройдет совсем немного времени, ты и думать обо мне забудешь. Тебе хочется нравиться, хочется кружить головы всем мужчинам, в том числе мне. Я понимаю. Но это не любовь. Беги, наслаждайся этой жизнью и выкинь меня поскорее из своей хорошенькой головы. Сейчас перед ней стоял не милый дядюшка Бруно, и даже не Эрнандо или Хорхе. Нет, это было кто-то другой, еще незнакомый — мужчина, колдун, жесткий до жестокости, достойный сын своей матери. Мирабель вспыхнула и закусила губу. — Ты ничего не понимаешь! Я… я — как бабулита, если я полюбила — это навсегда! — Мирабель, — он провел по ее волосам рукой, и она, против своей воли, потянулась за его ладонью, прикрывая глаза. — Тебе пятнадцать, поспорим на что угодно, что в твой восемнадцатый день рождения, мы оба будем смеяться над этим разговором, и ты первая расскажешь своим родителям о нем, приговаривая: «Представляете, я думала, что влюблена в дядю Бруно!» — Посмотрим, — она сузила глаза и поправила очки. — А если нет? Если в свои восемнадцать я приду и повторю свое признание? Ты снова прогонишь меня? Опять скажешь: «Иди, наслаждайся жизнью, ты еще ребенок»? Или… — она побледнела, — ты видел будущее и знаешь наперед… — Нет, — ответил он резко. — Я не заглядывал в твое будущее больше. И свое тоже я не знаю. Я не знаю, как сложатся наши судьбы. Мирабель, — он устало прикрыл ладонью глаза. — Я действительно люблю тебя всей душой, но только как часть своей семьи. Я не обманываю тебя, пытаясь сохранить честь и достоинство. Так и есть. Ты слишком молода, ты будешь красивой женщиной, станешь ей однажды, но сейчас — ты ребенок, так наслаждайся этим временем, очень скоро оно пройдет. Ей очень хотелось залепить ему пощёчину, как сделала бы взрослая женщина, но она не стала, вздернула нос и прошла мимо него к двери из комнаты. — Не обижайся, моя душа, и прости меня, — донеслось ей вслед. — Мне не за что тебя прощать, — она даже смогла улыбнуться. Ей казалось, что она неплохо держится. А то, что ей не хотелось есть, не хотелось смеяться, жить не хотелось, она списывала на усталость и зной, который пришел в Энканто. Днем от липкой жары было некуда деться, а тетя Пепа все время проводила за городом, пытаясь выправить погоду хоть там и заботясь о будущем урожае. «Все пройдет, все пройдет», — повторяла Мирабель, надеясь, что однажды сможет в это поверить. Что ж удивляться, что вчера она не выдержала и все-таки расплакалась, и бабушка — хорошо хоть не Долорес, — пришла к ней. — Ладно, — Мирабель сбросила с себя одеяло и резко встала. Ладно, она сможет, сможет прожить эти три года и прожить хорошо. Может прав Бруно, и она забудет его? Станет счастливой, а он потом пусть кусает локти.