Гори как огонь

Их дары изменились, он почувствовал это еще до того, как Мирабель вставила ручку в паз двери, и вся касита налилась золотом магии. Он выполнял на стройке тяжелую работу, как и все мужчины и был рад, что чаще всего мог при этом молчать: молчать и думать. Он думал, глядя на образовавшийся пролом в скале, что лучше бы ему действительно уйти. Хоть семья и была рада принять его обратно, хоть все они старались быть к нему подчеркнуто внимательными и Мирабель все время вилась около него, готовая защитить его от любого, согревала теплом заботы, он знал, что другие не забыли его пророчеств. Нет дыма без огня. У него было достаточно времени, чтобы это понять. Пророчество, скрытое от людей, не имело силы, двоилось, оставляя зазор между двумя версиями реальности. Но стоило его произнести… Облысел бы Франциск, не скажи ему об этом его друг Бруно? И рыбка может быть утром еще виляла бы золотым хвостом, не сделай Бруно этого дурацкого предсказания о том, что она издохнет. Он что-то такое понимал, прячась ото всех в стенах каситы, но полностью уверился, увидев, как пророчество дрожит и меняется, словно подстраиваясь под их ожидание, когда они вдвоем с Мирабель думали и гадали, что сделать, чтобы спасти магию семьи Мадригаль. Ненужный дар, дурацкий дар, злой дар. Он все равно жил в нем, даже когда у других от магии и следа не осталось. Он не видел картин будущего, песок не вставал над ним куполом, но Бруно все равно чувствовал, что грядет. И молчал об этом, зная точно — стоит рассказать и уже никуда не укроешься от предначертанного. Ему не хотелось снова быть тем, кто проносит беду. Может он и не любил шумных сборищ, но и одиночеством он наелся до отвала. Он давно научился прикидываться безобидным, нелепым, немного робким. Он не хотел никого пугать и наделся, что такой вид поможет ему расположить к себе: «Эй, глядите, я не опасен», но иногда его темная сущность, его другое Я, вырывалось на волю. И тогда он натягивал капюшон, пытаясь загнать свое Альтер-эго на самое дно души. Но невозможно было так жить всегда, скрываясь, иногда ему до боли в мышцах хотелось расслабиться, стать сами собой. «Какой ты настоящий?» — спрашивал он сам себя и не находил ответа. На людях с каждым днем ему было все труднее и труднее. Амплуа застенчивого нервного парня ему порядком надоело, смелый, отважный до глупости Эрнандо тут был не нужен, а настоящего Бруно надо было узнать самому. — Бруно, нам надо поговорить, — Альма вывела его из задумчивости. Он сидел на пороге каситы и смотрел, как заходящее солнце окрашивает края гор в золотой цвет. — О чем, мами? — он оттер руки о штанины и пошел вслед за Альмой. Она стала мягче — он видел это и видел, что далось ей это с усилием. Как раньше она наращивала броню, специально становясь все более жесткой и непреклонной, стараясь защитить всех ото всех, так теперь она слой за слоем, с болью, отдирала это броню от себя. И Бруно не был уверен, что терпения Альмы хватит надолго. — Бруно, я понимаю, что в последний раз, когда я просила тебя заглянуть в будущее дело кончилось тем, что ты сбежал, но… Я хочу попросить твоего совета. Если ты сочтешь нужным сделать предсказание — то это останется между нами, я обещаю тебе. — Что тебя волнует? — Меня волнуют две вещи, но я чувствую, что они связаны. Присядем? Они сели за небольшой столик, на котором уже стояли два стакана и кувшин с домашним лимонадом, приготовленные руками Хульеты. Напиток если и не лечил, то точно придавал сил телу, а разуму — ясности. — Ты же тоже заметил, что наши дары изменились? — спросила Альма, разливая лимонад по стаканам. — Мне кажется, что я теперь лучше слышу, хотя не могу сказать, что меня это радует, — она вздохнула, — и я стала немного… предчувствовать. И меня кое-что очень и очень беспокоит. — Ты права, мама, дары изменились. Но я не думал, что такое произошло и с тобой, не заметил, — он покачал головой. — Я не настолько внимателен, как ты. — Это потому, что ты привык быть один, и в этом и моя вина, — она склонила голову, но тут же выпрямилась. — Но что толку сожалеть? Я рада, что ты снова с нами. И мы должны жить дальше. Магия имеет цену. Я знала это всегда, но думала, что если мы будем помогать всем вокруг, не требуя ничего взамен, то этой платы будет достаточно, но я ошибалась. Цена куда как выше… — она отсалютовала ему стаканом и отпила лимонад. Он кивнул. Он не торопил мать, предполагая, что она спросит — это вопрос так или иначе волновал всех в Энканто, каждый нет-нет, да бросал взгляд на образовавшийся проход в горе. — Мирабель, — проговорила Альма. — Что? — он отставил стакан. Руки моментально вспотели. Неужели Мирабель нажаловалась? Неужели хватило смелости рассказать о своей влюбленности в дядю самой Альме? Он был уверен, что поступил правильно. Он не врал Мирабель: он любил ее, как любят сестер и племянниц — совершенно невинно. Ему нравилось ее личико, она была милой, веселой и доброй, рядом с ней было хорошо. Она была полна жизни и той силы, которая бьет через край только в юности, и которая привлекательна всегда. Но в маленькой племяннице еще не было той женственности, которая кружит голову, лишает сна и заставлять видеть объект своих грез во сне. Ведь не было? Нет, она не разбудила в нем любовь. Конечно нет! Но, прости Святая Дева Гваделупская, она напомнила ему, что он мужчина. Он почти задавил похоть, позволяя себе лишь иногда, закрыв глаза и закусив губы до крови, удовлетворять порочные желания в темноте стен (и даже крысы разбегались и затихали где-то в такие минуты, не решаясь приближаться нему), но теперь ему хотелось ощутить рядом женское тело, мягкую податливую плоть, вдохнуть пряный дурманящий аромат, потонуть в судорожных всхлипах. Хорошо, что в любом, самом благочестивом городе, даже в таком невероятном как Энканто, всегда есть женщины, о которых не принято упоминать. О них не говорят — нет-нет-нет, более того — все делают вид, что их вовсе не существует. В доме сеньориты Энсперанцы пахло травами и горячем солнцем, три ее племянницы, которые конечно же были никакими не племянницами, за небольшую плату принимали мужчин, желающих сбросить напряжение. Бруно скользнул за калитку сада, подошел к дому и, тенью проникнув внутрь дома, остался до утра. Рыженькая, крутобедрая и смешливая Консуэло была готова на что угодно. Кажется, это древнее занятие и правду нравилось ей и если бы не сеньорита Эсперанца, то она и деньги бы не брала. Все было отлично, так как он того и хотел, но в момент высшего блаженства, когда тело прошило судорогой, у него под веками заплясали, ослепляя, золотые бабочки и он почему-то, вопреки здравому смыслу, прошептал имя влюбленной в него племянницы. На следующий день он то и дело ловил на себе взгляды Мирабель, но стоило ему повернуть в ее сторону голову, как она сразу отпускала глаза и закусывала губу. С того дня прошел почти месяц, и вот Альма пришла к нему с вопросами о будущем Мирабель. Он снова напомнил себе, что сделал всё правильно. — Что ты хочешь знать? — он нашел в себе силы продолжить разговор, не бросаясь оправдываться и убеждать мами, что не из-за него Мирабель стала все время грустной, осунулась и как-то разом повзрослела. — Я чувствую, что будущее Мирабель и Энканто неразрывно связаны, как когда-то судьбы Энканто и моя жизнь. Но я не знаю — как, и надо ли что-то делать. Если проход образовался, не значит ли, что мы должны принять новое? Впустить тот мир в свою жизнь? Только вот — что там происходит? Ты знаешь? Он пожал плечами. — Вот и я не знаю, — продолжила Альма, глядя на расколотую гору. — Сколько бед нам может принести это проход? Я боюсь, Бруно, — она нахмурилась. — Очень боюсь. И я переживаю за Мирабель, она влюблена и чувство ее не взаимно. Неужели ей придется повторить мою судьбу и навсегда остаться одной? — Это пройдет, должно пройти, — сказал он поспешно и тут же прикусил язык. Но мать словно и не слышала его. — И тебе надо подумать о женитьбе. Вон, пекарь Гонзалес намекал мне, что его Эсмеральда не прочь сменить свою фамилию на Мадригаль. Тебе она нравится? Она ему нравилась, да и кому б не понравилась красавица Эсмеральда, но вот только жениться он на ней точно не собирался. Он сам себе напророчил ждать восемнадцатилетия Мирабель. Он был уверен, что маленькая племянница к тому моменту избавиться от своей детской влюбленности, но нарушить данного слова — не себе, будущему, — не мог. — Пока Мирабель не подрастет, я не женюсь. Да и вообще, поздно, не стоит мне уже, — он потер лоб ладонью. — Я десять лет жил затворником, я не смогу… лучше ничего не менять. Альма кивнула, принимая его решение и снова задумалась. — А если Мирабель решит все-таки выйти замуж, не принесет ли это беду и ей, и городу? Ах, Бруно, — Альма покачала головой. — Ты можешь мне помочь? Он долго думал, опустив голову и глядя как последние лучи солнца играют на грани стакана, зажатого в его руках. — Я посмотрю, мами. В его комнате царил постоянный полумрак, было тихо — только шуршал песок, едва-едва, постоянно, вечно, тек, как вода, появлялся ниоткуда и исчезал в никуда, как время. Бруно сел в центр круга, выполнил все приготовления, почти автоматически, не задумываясь, скользя по краю сознания, взмахнул руками и песчаный купол накрыл его с головой. Картины понеслись, меняя одна другую, он смотрел-смотрел-смотрел до рези в глазах. Никаких табличек отныне — ему они были не нужны, он впитывал в себя вероятности, песок опадал и снова поднимался куполом, подвластный его воле, опять смыкался над его головой, одна вероятность судьбы заменяла другую, знакомые лица, сотканные из зеленых искр, мерцали, маня за собой и растворялись. Бруно еле держался, руки тряслись, воздуха для дыхания не хватало, казалось все легкие забил песок, но Бруно смотрел и смотрел, надеясь увидеть среди ужаса и мрака, которые сулило будущее, взмах золотистых крыльев, проблеск горящей во мраке свечи, но видел только горе, надвигающееся на Энканто. Он продолжал смотреть, игнорируя текущую из носа кровь, не обращая внимания на боль, ввинчивающуюся в висок. Он смотрел, пока не обессилел окончательно и не опустился на пол, теряя сознание.