Сонная артерия

Храм заполняло прекрасное песнопение прихожан. Слова разносились по всему пространству, а эхо вторило им, придавая разнородным земным голосам чистоты и невинности. В один момент пение прекратилось и пространство заполнил звучный, сильный голос преподобного, начавшего совершение литургии Евхаристии. Люди опустились со своих лав на генуфлектории — встали на колени, и Лилах непроизвольно последовала их примеру, осторожно пригладив ткань своего лучшего платья, сшитого специально для воскресных месс. Несмотря на молитвенную позу, которую она заняла, девушка была не в состоянии вникнуть во что-либо. Занимающая второй ряд по левую сторону зала молодая семья Гайзеров приносила ей невыносимые страдания, и Лилах уже сложно было отличить физическую боль от ментальной. Они, казалось бы, слились в единое целое, оттого головокружение, слабость и ломка плотно скрепились с невыносимым чувством пустоты, растёкшимся в районе груди, глотки и живота. С первого дня, как ей стало известно о женитьбе Яноша, Лилах будто впала в длительное состояние шока. И родные, привыкшие к её своенравию, взбалмошности и громкому веселью, не могли привести её в норму. Она стала молчаливой, задумчивой и совершенно безэмоциональной. Лилах смотрела на алтарь, у которого свершалось великое действо, где с помощью молитвы сущность хлеба и вина пресуществлялась к сущности Крови и Тела Христа. Глаза девушки продолжали блуждать, поднимаясь выше и выше, по внутренним стенам храма, украшенным фресками, по большому кресту с распятым на нём Иисусом, по витражам и куполу… Мысли её находились и близко, и далеко одновременно, но даже самой Лилах было сложно уловить их и предать суду трезвого рассудка. Девушка ощущала собственное бессилие и покорность в этот момент. Она не противилась боли, которую чувствовала, находясь близ предавшего её человека, позволила ей свободно разгуливать по телу и разуму. Ощущала власть Господа над своей судьбой и добровольно вложила её в его руки, надеясь на прощение грехов и милость. Взгляд Лилах медленно и бессмысленно опустился к преподобному, затем привычно скользнул левее и там зацепился за чужой. В то время как остальные прихожане прикрыли глаза, сложив руки в молитвенном жесте, младший Гайзер смотрел на Лилах со страхом и сожалением. «Мы грех венцом прикроем», — так говорил Янош, обворожительно улыбаясь Лилах, сидя вместе с ней на сочной траве в тени у подножия леса. Туда они сбегали каждый своей тропой, чтобы никто из местных не прознал об их встречах. Лилах не любили в деревне, и это стало более заметно после того, как Йолан ушёл из дома. Девушки, которых Лилах считала подругами, показали свои истинные обличья и намерения. Кто-то желал сблизиться с Йоланом через сестру, а кто-то хотел его дружбы и покровительства. Юноша обещал перенять отцовское ремесло, считавшееся одним из самых почётных и в какой-то мере даже божественным, ведь не каждому смертному удавалось подчинить себе огонь. В отсутствие Йолана многие парни, поверженные красотой Лилах, наконец получили шанс с ней сблизиться, но Янош Гайзер быстрее остальных нашёл верный путь к сердцу девицы. Благодаря настойчивости, образованности, умению красиво говорить, щедро дарить и ухаживать, молодой человек сумел завоевать доверие Лилах. Янош не выбирал путь лжи изначально и не хотел её обидеть. Сгорая от безумной любви, молодой человек намеревался сходиться с отцом в словесных поединках, пока не сумеет добиться благословения жениться на дочери Бреннера. Но когда все попытки были исчерпаны, а будущая его судьба — предрешена без его на то согласия, Янош всё равно не желал отпускать Лилах. Кривясь от собственной подлости, продолжал лгать, что с отцом вот-вот достигнет лада, лишь бы глотнуть ещё немного девичьего аромата, ощутить на себе ласковый взгляд Лилах и прикосновения ладоней… Они всё чаще стали сбегать в лес, чтоб провести вместе время. Густые ветви и плотные стволы скрывали влюблённых не только от людских глаз, но и от солнечного света. Едва заметные тропинки верно вели их сквозь чащу друг к другу, а звуки поющих птиц, треск сухих веток и отдалённый шум реки укутывали мнимым спокойствием. Первая любовь дарила дни, полные счастья, и каждое прикосновение Яноша с упоением вспоминалось девушкой дома перед сном. Отцовские наказания воспринимались несерьёзно, с затаённой улыбкой и подшучиваниями. Тем временем женская зависть вокруг Лилах лишь продолжала расти и укрепляться. Замечая восхищённые, тайные взгляды мужчин на молодую девицу, многие оставались этим недовольны. Злые языки и старых, и молодых без устали её бранили, во всём винили, будто девица использовала нечестные средства, будто вела дела с нечистой силой. А частые прогулки Лилах в лес стали основой для безумной клеветы. Ложь на ложь накладывалась, словно снег на горные вершины, рождая новые россказни о дочери Бреннера. Кто-то солгал, что видел Лилах обнажённой в лесу поздней ночью, кто-то слышал женский крик вместе с отдалённым волчьим воем, кто-то додумал, будто девушку искусил дьявол… Твердили, что отдавая ему тело своё и душу, она получала взамен страшную силу и неземную красоту. Говорили, что Лилах соблазняла чужих мужей, чтобы использовать в своих целях или увести их подальше от деревни и погубить. И когда кто-то из женщин увидел Яноша, возвращавшегося в семейное поместье из леса, снежная лавина клеветы наконец сошла с горных вершин. Только тогда Лилах стало известно, как говорили о ней за глаза и в чём винили. Девушка только звонко смеялась с этих глупостей, но мороз страха всё равно пробегался по её плечам, обдавая мерзким холодом. Уверенность в Яноше позволяла ей быть смелой на первых порах, но когда новость о его скорой свадьбе прогремела на всю округу, Лилах утратила даже надежду. Не выдержав отстранённого взгляда любимой, Янош отвернулся и, сдвинув брови к переносице, с силой зажмурился. Литургия подходила к своему завершению, капеллан подготавливал генуфлекторий близ престола для свершения таинства, а люди неспешно покидали свои места, чтобы встать в очередь на получение причастия. — У тебя ледяные пальцы, — обеспокоенно прошептала Дитке, взяв дочь за руку, но ответа так и не дождалась. Девушка улыбнулась ей слабо и снова мысленно пропала где-то. Дыхание Лилах было частым и затруднённым, в глазах расплывался мир и приглушались внешние звуки. Она делала осторожные шаги вперёд, следуя очереди. Преподобный отец погружал кусочек освящённого хлеба в чашу с вином и клал на язык преклонившему колена со словами, эхом разносившимися по храму: — Плоть и Кровь Христа. — Аминь, — отвечал ему прихожанин. Очередь передвигалась быстро, потому совсем скоро Лилах сделала последние шаги к генуфлекторию. Слабость в конечностях отзывалась мелкой дрожью, потому девушка приложила максимум усилий, чтобы преклонить колена. Костяшки пальцев побелели от того, как Лилах держалась за верхнюю перекладину. Слова отче доносились до неё по-прежнему размыто, а эхо, царившее в храме, превращало голос в подобие мелодии. — Плоть и Кровь Христа. — Аминь… — ответила Лилах, подняв голову и глаза кверху. Она слегка приоткрыла рот, чтобы получить причастие, стать единой с Господом. Девушка поднялась с колен, чувствуя, насколько за эти мгновения ослабели её ноги. В зале вслед за этим послышался первый приглушённый возглас. Люди вдруг оживились, засуетились, зашептались… Дитке оглянулась, пытаясь понять причину всеобщего оживления, но взоры большинства стоящих близ были направлены к ним. Женщина не успела обернуться, как Ольгерд резко приблизился, пытаясь подхватить Лилах под руки. Она обмякла и осела, но благодаря отцу была осторожно опущена на пол. На гранитном полу храма у ног девушки остались кровавые следы. Святое действо прервалось. Кто-то отошёл подальше, а кто-то, наоборот, приблизился, желая понять, что произошло. Лекарь Даньо, также присутствующий на воскресной мессе, проложил себе дорогу к лежащей на полу Лилах. Преподобный отче последовал его примеру. Ольгерд придерживал её на своих коленях, тогда как Дитке пыталась дозваться до дочери. Лекарь встал на колени, поспешно осматривая девушку. — Нужно отнести её в кровать и привести в чувства, — уверенно проговорил он, прощупывая слабый пульс. Лилах слегка кривилась, обессиленно поворачивая голову, но не имея сил произнести хоть что-то. — Она совсем плоха, — добавил лекарь Даньо, поднимая голову и смотря на преподобного, отрицательно качая головой. — Скорее несите её к дому, — обратился он уже к Ольгерду. Не теряя ни мгновения, мужчина подхватил дочь на руки и поспешил к выходу. Лекарь Даньо поднялся следом, встал лицом к алтарю и, глядя на распятие, перекрестился. — Помолитесь за душу Лилах, отче, — попросил он его напоследок перед тем, как уйти.

***

Свечи потрескивали в тишине комнаты и мрачно освещали стены дома Бреннеров. Худощавый, жилистый и добродушный на лицо Даньо мыл руки в деревянной кадке. Рукава его камизы были закатаны чуть выше локтей, а ткань кое-где выпачкана кровью. — Сошью вам камизу, достойную графа, лекарь Даньо, — продолжала тихо говорить Дитке, хлопоча вокруг дочери и мужчины. Глаза её всё ещё были красны от слёз, а голос дрожал от напряжения. — Не сомневаюсь в вашем мастерстве, госпожа Бреннер. Но если хотите отблагодарить меня, не забывайте моих слов и тщательно их придерживайтесь. Только тогда у Лилах появится шанс на жизнь. Я сделал всё, что мог… Мужчине легко давались разговоры о жизни и смерти, без лишних эмоций и мягкости. Дитке же было страшно даже представлять, что её дитя могло умереть на самом пике жизни. Лекарь Даньо приблизился к небольшому столу, на котором лежали использованные порванные тряпки и уже вымытые инструменты. На краю его лежал небольшой тканевой свёрток. Мужчина аккуратно его развернул и внимательно взглянул на отторгнутый девичьим организмом плод. Он был размером с мужскую ладонь, так мал и хрупок, что кожа его прозрачная не скрывала расположения формирующихся органов и костей. Околоплодный пузырь разорвался во время преодоления родовых путей, но и без того у ребенка не имелось и шанса в отличие от его «матери». — Я буду молчать насчёт ребёнка… — тихо и доверительно проговорил Даньо, словно кто-то мог их подслушать. — И если даст Бог, Лилах поправится. Пусть проживёт долгую и праведную жизнь. Дитке Бреннер скривилась от немого плача и, схватив лекаря за руку, горячо её поцеловала. Лилах, измученная болью и схватками, слышала их разговор будто сквозь сон. Никогда прежде не приходилось ощущать такую слабость, и потому она решила, будто умирает. Вопреки всем своим прежним страхам, Лилах не испугалась и не пожалела о возможной скорой смерти. Всё, чего она желала — покоя и забвения. Когда Лилах уснула, а лекарь Даньо отправился домой, Дитке задремала у постели дочери. Маленький свёрток так и остался лежать на прежнем месте под дрожащим светом зажжённых свечей.

***

Весь день с самого утра Лилах с матерью у реки занимались стиркой вместе с остальными женщинами их поселения, пока Лика́, виляя хвостом, обследовала окрестности, то поднимая чёрный подвижный нос к небу, то опуская его к земле. Лилах глянула на свои руки. Впервые за долгое время они выглядели такими чистыми и белыми, хотя кое-где костяшки пальцев и подушечки на ладонях покраснели от излишнего трения. Стирка позволяла избавиться не только от неприятного запаха и пятен на одежде, но и от въевшейся грязи под ногтями. Развернув руки ладонями кверху, девушка принялась задумчиво изучать «узоры» на одной из них. Некогда огонь оставил эти знаки, смешав линии жизни, судьбы и сердца в гладкие на ощупь разводы на чувствительной коже Лилах. Чуть выше, вокруг запястья, мелким шнуром из ивовой коры был прикреплен кулон. Когда-то давно отец Бреннеров держал путь в ближайший город, собираясь купить там металл для работы. Йолан ездил с ним не впервые, но юноша никогда ранее не попадал на праздничную ярмарку. Именно там одна из приезжих торговок уверила его потратить свои сбережения на пару камней необычного цвета. «Если возьмёшь для себя и полюбившейся девицы — будет он оберегать вас обоих от бед и душевных терзаний. Укрепит силу духа и соединит сердца ваши, даже если будете в разлуке…» Закат этим вечером был воистину красивым и страшным. Привычно голубое небо сегодня окрасилось красными тонами, и горизонт пылал ярким, но безопасным пожаром. Заворожённая этим зрелищем девушка подняла руку так, чтобы можно было взглянуть на солнце через кристалл, висящий на запястье. Под преломлением последних лучей его густая, чёрно-фиолетовая текстура наполнилась жаром и ожила, вобрав в себя волшебную живительную силу светила. Вздохнув, Лилах опустила руку, отчего висящий на шнуровке камешек тут же оказался в девичьей ладони и потух, утратив яркий свет. Аметист стал почти чёрным. Лилах погладила пальцами твёрдые грани кристалла и предусмотрительно заправила оберег повыше — так, чтобы рукав камизы его скрыл. Увиденный ночью сон ещё долго будет отзываться мнимой болью в девичьем боку и странным чувством. Он был таким реальным, не похожим ни на один другой. И Йолан в нём точь-в-точь как в жизни. Лилах хорошо помнила ощущение тепла брата подушечками собственных пальцев, его запах, что так давно не вдыхала, прикосновение к щетинистой скуле… А глубоко в душе засела горечь, ведь Йолан смотрел на неё и будто бы не мог узнать. Был чем-то поражён, холоден, молчалив и неподвижен, словно Лилах с момента их последней встречи стала совсем иной. А под конец, когда меч брата вонзился ей в бок, взгляд его так стал похож на взгляд Яноша. Полный сожаления, боли и твёрдости, будто точно знал, что Лилах заслужила. Отец уже заканчивал вечернюю уборку в кузне. Его день выдался трудным и загруженным, исходя из количества выполненной работы. Тем лучше для Лилах, ведь в таком случае он меньше придавал внимание её поведению, меньше упрекал и расстраивался. Ольгерд попрощался с подмастерьем, не отвлекаясь от протирания рук влажной тряпкой. Будто ощутив на себе взгляд дочери, замер и повернулся. Волосы его были убраны в хвост, но отросшие короткие пряди всё равно нависали надо лбом. Его строгий взгляд скользнул по силуэту Лилах и остановился на ответном взоре. Девушка пыталась как можно смиреннее опустить глаза, принять обычную осанку, лишь бы не разжигать его недовольство. Но уже давно поселившийся в Лилах гнев лишь настороженно притаился, однако никуда не ушёл, а воинственно надломленные брови не желали разглаживаться. Ольгерд поджал губы, брови его слегка разгладились, а взгляд омрачила тень сожаления и бездонной грусти. Всё это быстро исчезло так же, как и появилось. С уходом Йолана он потерял не только сына, но и дочь. При всей внешней кротости поведения, при всей скромности одеяния Лилах на людях, она не была ни кроткой, ни скромной, ни послушной. Даже перед грозным отцом, которого уважал каждый житель поселения, Лилах умудрялась сохранять сдержанность и строгое спокойствие. Его брань и периодические поучения розгой не вызывали ни слёз, ни мольбы, ни обещаний стать лучше. Девушка будто бы просто стоически терпела и выжидала того часа, когда наконец сможет проявить свой голос и волю перед ним. И Ольгерд чувствовал, что Лилах уже ему не по зубам… Держа глиняную чашу с зажжённой свечой, Лилах осторожно поднималась в свою комнату, чтобы приготовить себя ко сну. Приблизившись к двери, Лилах обнаружила её слегка приоткрытой. Подозрения тут же закрались в голову девушки. Она замерла и затихла на пару мгновений, пока брови заново сходились у переносицы, а глаза мстительно сужались. Лилах, казалось бы, устала злиться так долго, но гнев подпитывал сам себя, делясь силами и со своей обладательницей. Потому поджав губы и изобразив как можно более безразличное выражение лица, девушка тихонько отворила дверь, после чего намеренно медленно вошла внутрь. Одна свеча с трудом освещала даже треть пространства комнаты, потому материнские ткацкие материалы и принадлежности, расположенные близ кровати девушки и покрытые старыми, утратившими прочность тканями, выглядели словно бесформенные привидения. На небольшом столе у кровати стояло ещё несколько свечей различной высоты. Воск растёкся причудливыми волнами по всей длине, тем самым делая их схожими с горными вершинами. Лилах приблизилась к столу и осторожно зажгла каждую из свечей, используя ту, которую принесла с собой уже зажжённой. Они замерцали вразнобой, будто бы в доме гулял ветерок. От этого тень Лилах то полностью занимала противоположную стену, то становилась меньше и искажалась. Девушка отставила чашу со свечой рядом на стол и села на край кровати. Несмотря на пляшущие в комнате тени, от её внимания не укрылось то, как легонько подрагивали полотна над материнскими материалами. Лилах сняла домашнюю обувь, повязку с головы, после чего, склонив голову набок, принялась бережно распускать свою длинную косу. Тонкие пальцы ловко скользили между освобождённых прядей непослушных крепких волос, пока давление у корней не оставило девушку полностью. Движения Лилах были нежными и тягучими, словно застывающий воск свечи. Девушка прикрыла глаза, проводя по волосам руками и наслаждаясь ощущением лёгкости, своеобразной свободы. Она встала с ложа, принимаясь развязывать и ослаблять шнуровку верхнего платья под грудью. Брови Лилах не разглаживались, продолжали выражать смиренный вызов, обращённый, казалось бы, к самой жизни. Пальцы нетерпеливо потянули за плотную ткань лифа, опуская его ниже и ниже, но аккуратно, ведь Лилах воспитывалась с большим уважением к материнскому труду. Освободившись от плотного и ещё немного влажного платья, девушка шумно вздохнула, испытывая облегчение, ведь впервые за долгое время могла ощутить чистоту собственного тела. Босая поступь Лилах была совершенно неслышной. Она сложила вещь и аккуратно оставила её у изножия кровати. Следовало лишь сменить нижнюю рубашку на ночную, и девушка полностью будет готова ко сну. Но вместо того, чтобы заняться сменой рубахи, Лилах резко развернулась, склонилась и быстрым движением вверх сорвала ткань с ткацких принадлежностей. — Пошли вон, мелкие упыри! — закричала она на двух младших братьев, всё это время прятавшихся здесь и наивно полагавших, что Лилах их не приметит. Её выкрик был настолько внезапным и громким, а гневный взор убийственным, что мальчишки вздрогнули в унисон, выпучив глаза и рванув со всех ног к выходу. Поднялся́ шум, началась возня, и весь дом заполнился звуками быстрого топота ног по деревянному полу и последующими за порогом комнаты ступеням. Владелица комнаты проследовала за сбежавшими братьями к двери. Она встала у порога и застыла на пару мгновений, слушая, как звонко звучали отцовские шлепки по затылкам Энке и Тео. Боясь рассмеяться во весь голос, Лилах поспешила закрыть дверь. Подхватив подол камизы, девушка торопливо подбежала к кровати и легла поверх, чтобы скорее уткнуться лицом в постельное белье и позволить себе немного злорадства. Лилах вся тряслась от смеха и невозможности хохотать ещё громче. Одному из младших братьев Бреннеров было восемь, а второму около двенадцати лет отроду. Лилах специально тянула время — давала Тео и Энке возможность струсить и сбежать раньше, чем она снимет верхнее платье. Но мальчишки притаились, собираясь дождаться желанного, но запретного зрелища — вида обнажённой груди их сестрицы. Лилах не особо жаловала своих младших. Не потому, что они не могли заменить ей Йолана, и не потому, что ещё были глупыми мальчишками, а потому, что благодаря их любопытству и болтливости люди в деревне прознали о потерянном ею ребёнке. Пусть многие не стали верить детским выдумкам, но те, кто поверил, до сих пор изрядно портили Лилах жизнь, выплёвывая в её сторону обвинения. По их мнению, на том церковном служении сам Бог исторг из тела греховной девки демонское уродливое отродье, имевшее и рога, и хвост. Знали бы они, что дьяволом, зачавшим этот плод, был никто иной, как Янош Гайзер, трусливо присоединившийся к толпе людей, лишь бы не быть порицаемым ими. — Лилах… — послышался тихий голос матушки позади. Дитке Бреннер вошла едва слышно на фоне громкой брани супруга. — Ты плачешь? — вопрос прозвучал более громко с чёткой окраской сочувствия и нежности. Лилах замерла, и безудержное желание смеяться полностью оставило её. Она продолжила лежать в прежнем положении, прежде всего желая узнать, что собиралась сказать ей Дитке. Матушка всегда была тем человеком, который умел глядеть на Лилах лишь под преломлением безропотной любви и заботы, так что многие пороки молодой девицы на корню отвергались ею. Дитке Бреннер была более наблюдательна и по-женски догадлива, потому многое из того, что Лилах пыталась хранить в тайне, несомненно становилось ей известно. Тем не менее, матушка продолжала держать секреты дочери при себе. Она оберегала девушку от отцовского гнева, насколько позволяли ей её возможности, оправдывала нелицеприятные поступки Лилах и приберегала в тайне от супруга некоторые сбережения, которые зарабатывала на службе у баронессы Гайзер. Дитке села на кровать и нежно прикоснулась к спине дочери. — Не принимай всерьёз выходки глупых мальчишек. Отец уместит им в головы немного толка. Лилах медленно повернулась на бок и взяла материнскую руку своими двумя. Только наедине с матушкой девушка могла отложить в сторону воинственный настрой и расслабиться. — Преподобный отец был прав, — тихо проговорила Лилах, закусывая губу и пряча взгляд в сплетении их рук. Дитке склонила голову набок, зная, что ставить под сомнение слова церковного настоятеля — дело грешное. — О чём ты, дитя? — спросила она осторожно. Девушка перевела глаза к лицу матери, после чего снова опустила к ладоням, принимаясь ласково поглаживать своими пальцами кисть её жилистой руки. — Однажды на исповеди он мне сказал… что моя красота от дьявола. И это великое испытание не только для меня, но и для всех меня знающих. Дитке склонила голову и опустила взгляд, принявшись едва заметно покачиваться. — Он советовал мне не пользоваться дьявольской силой и всеми способами её подавлять, — добавила Лилах. — Ибо если почувствую власть, которую она дарует, то уже вовек не смогу от неё отказаться… Кажется, матушка, всё это уже случилось и нет у меня пути назад. Женщина вскинула жалостливый и нежный взгляд к дочери. Протянув руку к девичьему лицу, она несколько раз ласково погладила ладонью по волосам. — Даже если это так, то путь назад есть всегда. Стоит тебе лишь искренне пожелать вернуться. Дитке чуть выпрямилась, чтобы легче было вынуть из-за пазухи повязку дочери. Женщина вложила её в руку Лилах, чуть склонилась и громко прошептала: — Я видела, как ранним утром младший Гайзер оставил у нашего двора корзину, полную брусники. К ручке была привязана твоя повязка, Лилах… Не позволяй этому юноше впредь приближаться и сама не ищи с ним встречи. Сколько бы все не твердили о дьяволе, я знаю, кто именно повинен в грехах, которые присудили тебе. Девушка сжала ладонь матери крепче, смотря при этом благодарно и нежно. — Некоторые вещи мне не подвластны. Я и сама была бы рада больше вовек его не видеть. Дитке поднялась на ноги, устало поглаживая трудолюбивыми ладонями обыденное платье. Глядя на руки матери, Лилах не могла оставаться равнодушной. Девушка вполне ясно осознавала, что их вид ей совсем не нравился и что она, Лилах, приложит все возможные и невозможные усилия, лишь бы её собственные руки не стали похожими на эти. Внутреннее чувство, будто вся эта грязная и изнуряющая работа не для неё, будто она была выше крестьянских забот или вовсе должна была родиться в семье феодала, плотно жило в ней с самого детства. Лилах лучше умрёт молодой, красивой и полной сил, чем позволит себе покориться этой безрадостной, полной тягот и труда жизни. Здравый смысл и жажда жить всё-таки продолжали борьбу внутри Лилах, побуждая быть более смиренной. Когда матушка пожелала ей добрых снов и вышла из комнаты, девушка тихо поднялась. Она осторожно встала на колени у сундука с одеждой и, держась за деревянные его края, оглянулась. О том безумстве, которое Лилах чётко вознамерилась исполнить, не должен был догадаться никто. Девушка знала, что задуманная выходка явно не останется незамеченной, но прежде, чем отец накажет Лилах, и прежде, чем господин Рамьяр станет её женихом, она собиралась узнать о судьбе, настигшей брата. Вынув с самого низа одежду Йолана, девушка переместилась с ней ближе к свечам. У кровати были припрятаны принадлежности для шитья, и Лилах торопливо их достала, собираясь доделать нужную работу по ушивке камизы и шосс, которые и без того были брату малы. Однажды поздней ночью, когда все звёзды на небе будут ясными, как солнце днём, когда у кузни оставят пару лошадей, когда Лика́ будет сытой и молчаливой, Лилах покинет родной кров, принеся в жертву сон, и отправится в Братство.