Дорога никуда

We’re walking in the air, We’re floating in the monlit sky. The people far below are sleeping when we fly. I’m holding very tight, I’m riding in the midnight blue. I’m finding I can fly so far above with you. (Nightwish «Walking in the Air») Некоторым просто не везёт — они подсаживаются гораздо быстрее других. Ирвин Уэлш «На игле»

Горшок курит у окна, время от времени отводя взгляд от вечереющего неба и взглядывая через плечо на Князя. Всё больше хмурится; всё глубже затягивается. Блядь. Ну блядь же. Сегодня Андрей сказал: всё, хватит, с меня — хватит. Нет, Мишка, я у тебя ещё пару дней поживу… если ты не против. Домой пока не хочется, и вообще — хочется с тобой. Но с героином — всё. Спасибо, что помог, меня уже отпустило. Теперь — только чтоб ты рядом, и всё хорошо будет. Ну, хватит так хватит. Что отпустило — это главное. Когда Князь с уверенностью говорил эти слова, Горшок тоже почти верил, что — да, больше ему не нужно. А что не подсядет, верил, ещё когда вводил первую дозу. Не подсел ведь в юности? Не подсел. Значит, и сейчас… И вот он, Андрей, — сейчас. Сидит на кровати, опустив голову — растрепавшиеся, незачёсанные волосы свесились на лоб, — и зябко обхватив себя руками. Посидев так какое-то время, начинает скрести ногтями по рукам под короткими рукавами футболки — чешется, блядь. Блядь же. Наверное, надо перетерпеть. Перетерпеть… да?.. Не… Блядь, ну не заломает же его надолго! Горшок давит окурок о подоконник и поворачивается к Князю. К чёрту, Андрюха. Всё к чёрту. Для того, чтобы перетерпеть вместе с тобой, помочь тебе переждать ломку, нужен, наверное, кто-то правильный. Кто-то, кто сам — чистый. Кто в идеале не знает, каково это — пережидать ломку. А может — кто-то, кто может смотреть на тебя такого, не истекая кровью из сердца. Не думая, что дальше станет хуже… возможно… или уже точно?.. И можно, конечно, переждать; нет, нужно, необходимо переждать… Мысли рассыпаются, отскакивая от пола, словно разноцветное драже «Мишка» из советского детства. Выпавшее из детского кулачка — возможно, в процессе спора с братом за то, кому сколько горошин должно достаться. Горшок плюхается рядом с Князем на диван. Обнимает со спины, мажет носом по виску. И — выпаливает страшное, уже давно готовое сорваться с языка: — Андрюх, ну чё, сильно ломает?.. Князь вздрагивает, словно он влепил ему подзатыльник. Поднимает голову, смотрит — совершенно больными, измученными глазами. — Что?.. Миха, ты чё. Меня не… я же не… Проводит языком по пересохшим губам. Смотрит — не с возмущением и негодованием, а с отчаянной надеждой. Миха, скажи за меня. Реши за меня — сегодня. Ты же меня тоже частенько о таком просил. А сегодня не ты не в кондиции, а я; так реши сегодня за меня, ладно? Решил уже, Андрюха. Решил. — Хошь, я тебя ещё разок вмажу, чтоб полегчало? — тихо спрашивает Горшок, гладит Князя по расцарапанным рукам — успел, блядь, исполосовать. — Неполную дозу. Хочешь? Сейчас Андрей откажется наотрез. Ведь откажется же? Уговаривать он, наверное, не будет. Наверное. — Вмажь, — не задумываясь, быстро отвечает Князь. — Только… не сильно много. Он тянется за поцелуем, и Горшок целует его в губы — быстро и крепко. — Да немного, не ссы. Ты ж не торчок, ну?.. Сейчас, я быстро приготовлю… Андрей чуть выпрямляется, всё ещё обхватывая себя руками. Следит за действиями Михи — жадным, нетерпеливым взглядом. — Ты… об Анфиске… так же заботился?.. Блядь. Надумал приревновать. Прямо в ломке. А может — из-за ломки… — Не так, — сердито бормочет Горшок, стараясь сосредоточиться на приготовлении дозы. — Так — о ней — никогда. — Верю, — Князь на секунду успокаивается, но тут же снова начинает с остервенением расчёсывать руки. — Блядь… будто тараканы под кожей ползают… сука, блядь, ненавижу ёбаных тараканов… У него вырывается смешок. Нервный, истерический. — Сейчас я, сейчас… Андрюх, прекрати чесаться, ну? Давай лучше, кулачком работай. Сейчас, я же всегда тебя от тараканов спасаю, кто их гоняет, когда они у нас в номерах оказываются? Ну всё, давай… не боись, у меня сейчас руки не трясутся… — Не боюсь, — Князь протягивает руку, вымученно улыбается, и взгляд у него становится доверчивым и любящим. — Ты тараканов гоняешь, знаю… помню… Давай, Мих. — Всё, всё… сейчас легче станет… Князь коротко закусывает губу, глядя, как Горшок осторожно вводит иглу и медленно нажимает на поршень. Прикрывает глаза, когда героин впрыскивается в кровь, тепло и немного щекотно бежит по вене. Ёжится, глубоко вздыхает и откидывается спиной на кровать. — Я… Мих, я тебе должен… за дозы, да?.. Дорого, наверное… — Сука, да когда мы между собой чего считали? — Горшок ложится рядом с Князем, зачёсывает ему волосы со лба. — Если так, то я тебе вообще по жизни должен. За всё. Блядь, не могу, хочу тебя… вот сейчас поплывёшь чуток, и трахну… не боись, не отрубишься, я тебе совсем чуть-чуть вкатил, только ломку снять… Может, не стоило прямо сейчас говорить про «трахну»? Но — блядь, ладно, он сейчас тоже вмазанный, хоть и тоже не сильно. Уж прости, Княже, я тут подвязывать не подписывался, пока ты у меня живёшь. Да и толку-то, как выяснилось, — чтоб одновременно двоих заломало?.. — Ага, — Андрей, тем временем, более чем готов, чтоб его в скором времени трахнули: ласково бодается лбом в ладонь, смотрит более расфокусированно, но одновременно с облегчением, чувствуя, как отпускают дрожь и морось. — Не хочу отрубиться. Тебя хочу. Бля, стоит же… — он улыбается почти совсем расслабленно, пробует приподняться и глянуть на свои штаны. — Да стоит, стоит, вижу, — Горшок ухмыляется и начинает расстёгивать Князю ширинку. — Что, в штанах тесно стало? Дай сниму… и на бочок ложись… а я сзади… — он сдирает с Андрея одежду, отбрасывает её в сторону, поспешно раздевается сам, жадно гладит Князя ладонями по бёдрам. — Давай, переворачивайся… не лежи лучше на спине, ты не привык… я сам всё сделаю… — эти слова сопровождаются дорожкой лёгких поцелуев от виска по щеке к уголку губ. Его тоже начинает развозить всё больше. То ли пришло время, чтобы окончательно накрыло — никогда не знаешь, когда словишь полный приход, — то ли перестал волноваться за Андрея, и мозг понял: можно отъезжать. — Ага, тесно… — Князь улыбается шире, чувствуя, что язык начинает немного заплетаться, но тело наполняют легкость и теплота. И возбуждение, нестерпимо острое, тягучее, пиздец пьянящее. Кожа будто покрывается огненными мурашками, там, где проходятся михины руки. Он послушно ложится на бок, прижимается щекой к подушке, подгибает ноги, подставляясь. — Миха… Бля, как ебаться хочется… — бормочет Андрей искренне и как-то беспомощно. Мелькает мысль: как хорошо, что рядом Миха, а не кто-то чужой… — Ага, хочется… пиздец как хочется… — Горшок тоже слегка в кумаре, но ощущения острые, возбуждение сильное, бля, правда, как же хочется… — Сейчас я, потерпи чуток… — хочется одновременно и поскорее засадить, и продлить прелюдию — огладить всего, заласкать, зацеловать, облизать… Но лучше и правда побыстрее. — Ща, смазку найду… где она?.. А, похуй, давай так… потерпишь чуток?.. Сейчас тебе не так больно должно быть… как без ширки… — он смачно сплёвывает сквозь дырку в зубах на ладонь, мажет ребром Андрею между ягодиц и, нащупывая пальцами вход, поспешно целует его в плечо, касаясь влажной, вспотевшей во время недавней ломки кожи языком. — Потерплю, да, давай… Трахни так… — Князь рвано дышит, стонет под поцелуем, с готовностью подаётся к руке Горшка, придвигаясь ближе, больше ложась на живот, чтобы тому было удобнее. Нетерпеливо вздрагивает, почувствовав проникновение, сжимает в пальцах край подушки. Боли ещё не много, её перекрывает будоражащая сладость, желание скорее ощутить Миху в себе, отдаться ритму, страсти под кайфом… пусть обычно он и предпочитал, чтобы кайф приходил не от наркоты. Но сегодня, сегодня хочется так, сегодня это почти нужно… — Я осторожно, не боись… я ж всегда осторожно, а?.. — Горшок смеётся Князю в ухо, щекочет его дыханием, касается губами, прихватывает мочку, качает языком серёжку, облизывает ушную раковину. Пальцы проникают глубже, гладят, разминают, слюна — не слишком хорошая смазка, но сейчас слишком кайфово, они вдвоём, во всём вдвоём… Второй рукой Горшок гладит Князя по боку, скользит по груди, тревожит соски, выкручивает один, добиваясь лёгкого стона, отвлекая от другой боли. Поднимает руку выше, надавливает Андрею на губы. — Хошь, пальцы мои оближи… просто так… — Всегда… Ты ласковый, Мих… Всегда со мной ласковый… И горячий… — Князь тоже смеётся и тут же стонет, прижимается спиной к Горшку теснее, сильнее склоняет голову набок, подставляясь под тревожащую ласку губ и языка. — Бля, люблю, когда ты так ухо… м-м-м… — сейчас он чувствует себя обнажённей, чем обычно, кажется, каждая клетка тела поджигается язычком дурманящего пламени в ответ на ласку, стремится, чтобы её загладили, зацеловали. Андрей запрокидывает голову, смотрит на Миху сквозь русые ресницы расфокусированным, но полным наслаждения и заворожённого обожания взглядом. — Хочу, да, хочу… — он вбирает подставленные пальцы в рот, сосёт, негромко постанывая, лижет языком между ними. — М-м-м… М-м-миха… — и Андрей коротко сжимает пальцы Михи внутри себя. — Конечно, ласковый… а уж с тобой-то… — Горшок снова целует Князя открытым ртом в ухо, слегка потрахивает его языком, поглаживает пальцами правой руки внизу, внутри, а левой — во рту. — Бля, Андрюх… вот знаю, что нельзя тебя подсаживать… что ты не хочешь… но бля, нравишься чутка вмазанным… хотя и так нравишься… а, похуй, не думай ни о чём, сейчас тебе совсем кайфово будет… Готов, а?.. Мне невтерпёж пиздец… Князь стонет в голос, всхлипывает сладко, продолжая держать во рту пальцы Михи, втянув их до самых костяшек. Удовольствие, предвкушение посылает дрожь по всему телу, но совсем не такую, как была при ломке. От этой — сладко до невозможности, горячо, чувствуешь себя раскрытым, уязвимым, и в то же время ощущаешь полёт. И знаешь, что Миха рядом, поймает, удержит, и можно довериться целиком, всё позволить… Андрей отрывисто кивает, разрешает, ёрзает в нетерпении на ладони Горшка, по позвоночнику — бисеринки испарины. — Ага, щас… м-м, пиздец сладкий… слышь, тебе если почудится… что летим… ты не бойся, я всё равно удержу… — Горшок практически читает мысли Князя, как они всегда читали мысли друг друга… почти всегда. Он убирает руку, отводит одну ногу Андрея, продолжая поглаживать пальцами его язык, и медленно втискивается внутрь, коротко прорычав от нетерпения и попытки сдержаться. — Как же… как же я тебя хочу… — И я тебя… бля, да-а-а… — голос Князя звучит невнятно из-за пальцев во рту, он откидывает голову назад, прогибает спину, впускает глубже. Огненные искры будто вспыхивают и внутри, и снаружи, обретают маленькие крылья, ласкают… везде. Боль остаётся где-то на краю сознания, на краю эйфории. Миха придерживает его за бедро, погружается до упора, обхватывает поперёк груди, прижав к себе, замирает, давая привыкнуть. Андрей чувствует, что им обоим замереть тяжело, до взаимной дрожи. — Знаю, Мих, знаю… Ты удержишь, — он целует пальцы Горшка у себя во рту, лижет, немного неуклюже, но благодарно. — Удержу… вишь, держу же… — Горшок ерошит носом волосы Князя на затылке, слегка шевелит пальцами у него во рту, обводя кромку зубов, начинает двигаться внутри. Бля, как же сладко… — Вместе щас полетаем… ты расслабься просто и отпусти… и не боись, в этот раз всё запомнишь… Внутри Князя тесно — на боку особенно. Слегка покачивает их обоих кровать, и бля, ненавидеть бы себя за то, что снова помог Андрею вмазаться, но — ведь совсем чуток… И какой же он пиздец сладкий сейчас. Хотя — чего уж там, он всегда такой. Всегда… Князь отзывается новым стоном на движение; не открывая глаз, трётся языком о Михин палец. Огненные искры вспыхивают ярче, сливаются в единый поток, устремляющийся вверх по позвоночнику, превращающийся в сияющие крылья за спиной. Миха будто ласкает эти крылья, гладит Андрея по спине, не сильно, но ощутимо надавливая, толкается внутрь размеренно и глубоко. И Князь правда отдаётся этому полёту, расслабляясь окончательно, податливо подставляясь толчкам, гладит до локтя и обратно Михину руку, ту, что ласкает рот. Полёт, полёт на огненных крыльях, как два феникса, взмывающих в небо… Что бы ни случилось, всегда можно взлететь и исчезнуть в ночной синеве. Он гортанно стонет от каждого движения, доходящего до самого нутра, в теле будто опьянение мягким, тёплым воздухом и взбитыми невесомыми облаками. — Миха… М-миха… люблю… — И я люблю… пиздец как люблю… всё, расслабься, летим… — толчок, ещё толчок, Князь слегка сжимается, и от этой тесноты ещё кайфовее. Снова погладить ладонью по боку, пальцами другой руки по языку, зарыться носом во влажную кромку волос на затылке. Так пахнет только от Андрея — чем-то… чем-то родным. Горшок тоже вмазан, на него — долбаная сила привычки — действует меньше, но главное, что им сейчас обоим хорошо, и Князя перестало ломать (ведь ломало же! Нет, понятно, что он не нарик, но…), и… И главное, что они вместе. — Летим, да, Андрюх? — он тихо, ласково, чуть хрипловато смеётся, ерошит носом волосы Князя и толкается глубже. — Летим, ага… — Князь улыбается оранжево-жёлтым световым брызгам и ласковости Михи. — Всё сверкает… И крылья… Чувствую крылья… — он снова плотнее обхватывает губами пальцы Горшка, тянет, потом пытается поцеловать ладонь, в конце концов лижет её. Стонет от очередного толчка, спиной откидывается Михе в объятия, заводит руку за голову и пробует погладить по волосам, получается короткая ласка. Наклоняется вперёд, подставляется глубоким толчкам, крепче прижимаясь ягодицами к паху. Хорошо, хорошо… По телу расходятся горячие волны, отдаются в самых кончиках пальцев, и Князь трётся ногами о ноги Михи. Говорят, у некоторых особая предрасположенность к наркоте — сильнее вмазывает, быстрее старчиваются… Может, у Андрея так же — вон как накрыло?.. И тогда, давно, в юности, в самый первый раз — даже отрубился почти сразу, хотя, судя по дозе (он ведь сам ему, блядь, ввёл, сам рассчитал — как и сегодня, и вчера тоже… и позавчера!), было особо не с чего… Нет. Блядь, нет. Наоборот. Князь просто не привыкший, не торчок — вот его и вмазывает быстрее и легче. Всё логично. А, похуй. Слишком хорошо — им обоим, — чтобы думать о всякой дряни. Да и смысл о ней думать?.. — Вот… на твоих крыльях и полетим, вдвоём… удержишь, а?.. — Князь мотает головой, подтверждая, и Горшок толкается в него ещё, ещё, чуть резче. Просовывает руку между их телами, кладёт Андрею между лопаток, гладит — то место, откуда должны расти радужные крылья, покачивающие сейчас их обоих. — Бля… хоть лететь, хоть падать… пиздец кайфово с тобой… но не, мы не падаем, мы летим… летим, да?.. — снова кивок Князя, поворот головы, и им удаётся встретиться губами. Сладко, тесно и горячо… И покачивают, несут где-то в мягких облаках переливающиеся разноцветными отсветами крылья. Князь стонет громче, когда Горшок начинает поглаживать его с нажимом между лопаток — то более лёгким, то ощутимым, — и вздрагивает от удовольствия всем телом. — Да, хоть лететь, хоть падать… — эхом выдыхает он сквозь сбивающееся дыхание. — Но хочу лететь… Удержу, удержу… — Андрей снова поворачивает голову, ловит губы Михи, целует крепко, сладко, жадно. — Блядь, я люблю тебя… Жить с тобой хочу… или уж помереть — тоже вместе… Но лучше жить, а?.. Хочу жить… И ты чтоб жил… И летать могли… — в глазах Князя совершенно заоблачное выражение, он притягивает руку Горшка к своей груди, кладёт туда, где стучит сердце, и шепчет что-то неразборчивое. — Будем, будем жить… вместе жить… и жить, и летать… — Горшок шепчет это как заклинание, в перерывах между поцелуями. Ещё толчок, ещё, рваный выдох от блаженства горячей тесноты вкупе со сладостью растекающегося по венам яда. Снова погладить Андрея между лопаток — кажется, что там и впрямь крылья, мягкие, пушистые… — Ну хорошо же, когда вместе летим, Андрюха? Хорошо, правда? Завтра всё будет иначе. Завтра он прокумарится первым — сразу ясно, чей организм более привычный к наркоте, — и будет долго сидеть рядом со спящим Князем, поглядывая на него, куря сигарету за сигаретой и время от времени поправляя одеяло. И думать — а стоило ли… а что, если Андрей возьмёт и нахуй не проснётся, вон как надолго вырубило… И успокаивать себя тем, что — спит же, просто спит, слышно вон, как дышит. И поздняк уже метаться, и сам ведь попросил, ну, то есть, не первым попросил, но сразу же согласился… И если бы вдруг не проснулся — осталось бы только вмазать себе такую дозу, чтоб наверняка, лечь рядом, поцеловать напоследок, обнять и… ну, в общем, догонять. Что ещё-то. Но это всё будет завтра — и когда Андрей наконец проснётся и посмотрит любящим и всё ещё чуть мутным после прихода и отходняка взглядом, все сомнения снова улетучатся. На время. А сейчас их покачивают мягкие крылья, и блядь, как же сладко и тесно… — Князь… Андрюх… давай на живот… поглубже хочу… давай?.. — он гладит Князя по груди, спускается ладонью на живот, шепчет на ухо, прихватывает губами мочку. — И полетим дальше… ты летишь, я — на тебе… — не слишком внятная речь заканчивается коротким смешком и новым рваным выдохом. — Ага… — Князю нравится эта мысль: распластаться на постели — нет, в нежно-серебристых облаках с огненной кромкой, будто тихо светятся они изнутри, а по краям их поджигает невидимое солнце, — ощущить всю Михину тяжесть, от которой шалеешь быстрее, чем от впрыснутой в вену дозы. Он бы и сам сообразил, чуть раньше, но, кажется, немного заплутал среди сверкающих огоньков… Поэтому сейчас с готовностью ложится, пластается на кровати, раскинув руки и ноги, касаясь приоткрытыми губами смятой, пропахшей ими обоими простыни, стонет, потому что Горшок не выходит из него полностью, и пока они устраиваются в новое положение, угол проникновения меняется, добавляя и тому, и другому острых и немного болезненных ощущений. Но вот Миха вжимает его в постель своим весом, жарко целует влажный загривок, торчащие мокрым ёжиком волосы, оглаживает бок, погружается в тело по основание, и Андрей стонет громче. Теперь всё как надо. И искр вокруг становится больше, парят, взлетают по комнате; облака по краям становятся нестерпимо золотыми. Он коротко и крепко сжимает Миху в себе, а потом расслабляется, открывается, доверяя ему этот головокружительный полёт. — Можем лететь, да, Мих?.. — заплетающимся языком выговаривает Князь и блаженно-удолбанно улыбается. — Ты на птице-фениксе… — Да… на тебе… — выдыхает Горшок в ухо Князю, облизывает его, гладит плечо, надавливает на него, сильнее вжимая в постель. — Крылья у тебя мягкие, Андрюха… и яркие, красивые… Видишь, а ты их расправить боялся… Сомнения — запоздалые, уже неспособные ничего изменить — будут завтра. А сейчас кажется, что всё правильно, всё так, как и должно быть… и так будет казаться ещё неоднократно, каждый раз сменяясь сомнениями… каждый раз — всё более бессмысленными. Ещё толчок, ещё — глубоко, резко, до упора. Их покачивают облака и крылья Князя, им не упасть… Андрей снова сжимается, заставляя не то выдохнуть, не то прорычать ему в плечо… — Летим… — хрипло повторяет Горшок и гладит Князя по бедру. — Боялся… А потом решился… И видишь, они красивые… Тебе тоже нравятся… — Князь стонет в голос между словами, Миха целует его вспотевшую спину, плечи, оглаживает бока. Каждый толчок — как сноп искр, взвивающихся от костра в ночную синеву. Андрей приподнимает бёдра навстречу Горшку, пытается потереться ягодицами о его пах и сладко всхлипывает, когда это удаётся. Пальцы комкают простыню. — Красивые… пиздец какие красивые… — Горшок улыбается, лижет плечо Князя, прихватывает губами. Погрузиться глубже, ещё глубже, крылья держат хорошо, не уронят. И правда же красивые… Погладить Андрея по бёдрам, сжать их, удерживая на месте, чуть сдвинуться внутри, чтобы вырвать более громкий стон. Цветные перья и цветные искры. Жар тела Князя — такой родной, такой… настоящий. Всё — настоящее. Сейчас. Для них двоих. — Миха… Миха… — самозабвенно бормочет Князь, облизывает пересохшие губы. Жёлтые, оранжевые огоньки кружатся вокруг него всё быстрее, закручиваются вихрями, облизывают тело, обжигают и тут же испаряются, чтобы на их место пришли новые. Горшок погружается в него ещё, и ещё, и ещё, толчки становятся чаще, Князь гортанно стонет и всхлипывает, кажется, непрерывно. — Мих… Я, кажется, скоро… Так много искр… — он вытягивает руку на простыне назад, пытаясь поймать то ли их, то ли Михину руку. — Много… — Горшок улыбается Князю в плечо, ловит его руку, переплетает пальцы. — Я ж тоже вижу… — обоюдных глюков, наверное, не бывает, но, может, у них так получилось, потому что они озвучивают всё друг другу. А может, дело не в этом, может, они и правда попали в грёбаную сказку? Должна же она быть — для них двоих… — Давай, Андрюх… давай, я тоже скоро… тесный… и горячий… и на крыльях твоих лететь хорошо… Подрочить тебе? — он проводит второй рукой по бедру Князя, пока что не подсовывая её под живот. — Или так… к простыне притрёшься? К простыне… или к облакам… а, похуй… Ещё один глубокий толчок. Чуть качнуть бёдрами, лизнуть влажное плечо Андрея. На языке пощипывает. Может, лизнул не плечо, а искрящиеся радужные крылья… — Давай… к простыне попробую… — светловолосый затылок дыбится влажными, стоящими гребнем прядями, будто они сами складываются в подобие ирокеза — или гребень фантастической птицы. Князь чуть сдвигается, старается пристроиться так, чтобы проезжаться плотью по складкам простыни, в паху сладко ноет, и он вздрагивает. — А ты… ты поясницу гладь… И ниже… И понадавливай… — он выпускает Михину ладонь и вытягивается, выпростав руки вперёд, как перед прыжком с высоты. — Ага… надавлю, да… — Горшок снова касается губами и языком то ли плеча Князя, то ли краешка его крыла, с нажимом проводит ладонью сверху вниз по спине — где-то там, под распростёртыми крыльями, — поглаживает поясницу, проминает, заставляя прогнуться сильнее. Второй рукой сжимает ягодицу, оттягивает в сторону — так получается погрузиться ещё глубже, так ещё кайфовее… Накрыть бы руками руки, но Андрей попросил — так. И может… ему руками надо… махать? Вместе с крыльями? Наверное, надо. — Давай, Андрюх… — погладить ещё, надавить сильнее, вжать пальцы в тугую плоть, наверное, до синяка. — Давай вместе, да? Всё — вместе… Я… я ж тоже так скоро… в тебя… Он лижет плечо Князя ещё. Потом — шею, за ухом. Крылья, кажется, щекочут щёку. А может, это волосы Андрея. Похуй. Всё равно — кайф… Андрей стонет почти измученно и, кажется, едва понимая, что издаёт эти звуки вслух. Михина рука надавливает, гладит, плоть ритмично погружается в нутро — и вся поверхность кожи и перьев взрывается фейеверками световых брызг, жёлтых, оранжевых, красных, голубых… До боли напряжённая плоть раз за разом проезжается по мокрой простыне, приближая грань, головокружительный полёт вниз. В груди тоже зреет огненный цветок, собирает силу в своих лепестках, чтобы в один миг раскрыть их все, заменить собой бешено стучащее сердце, рассыпать пыльцу до самого дальнего уголка, до кончиков пальцев и встрёпанных волос. Андрей несколько раз выстанывает имя Горшка как в полузабытьи, тот наваливается на него, вжимает в постель всем своим весом, и наконец цветок распускается, взрывает изнутри ослепительным светом, пламенем. Кажется, Андрей кричит, но всё поглощает только чувство падения и полета. От оргазма мышцы Князя сжимаются сильнее — так, что Горшок чувствует почти боль, и у него вырывается хриплый полувздох-полурычание. Они… всё ещё летят?.. Падают?.. Вроде бы, летят… Нужны ещё несколько движений, чтобы догнать Андрея, — но что, если он перестал махать руками и они сейчас упадут? Вместе, конечно, нестрашно и упасть, но… но лететь всё-таки лучше. Надо Князю помочь… немножко помочь. Вот так — убрать руки с его бёдер, накрыть ими распластанные на постели запястья. Вжать… то есть, помочь махать крыльями… вот, вот так, вместе. Андрей мычит в подушку что-то довольное и согласное — значит, всё правильно. Всё получается. — Сейчас я… сейчас мы… ты лети пока… приземляйся… вишь, мы вместе… — неразборчиво бормочет Горшок Князю в плечо, делает ещё несколько резких сильных движений бёдрами и тоже выплёскивается в него, в горячую пульсирующую тесноту. Вот, вот так… Крылья Андрея покачивают их мягко и плавно. Кажется, опускают обратно на смятую постель — из радужных искристых облаков. — Кайф… — выдыхает Горшок и лижет мокрое и солёное от пота плечо Князя, всё ещё не выскальзывая из его тела. Крылья язык не щекочут — но, похоже, ещё не исчезли. Искрятся, переливаются. Мягкие… Тёплые… — Кайф… — эхом отзывается Князь, едва шевеля пересохшими губами. Тело гудит целым роем шмелей, вспыхивает неоновыми огоньками светлячков. Несколько провалов сквозь облака, и они снова на Земле, та качается, будто лодка на волнах, постепенно замедляется. Оседает переливающаяся всеми цветами радуги пыльца, взмывают ввысь огненные струйки из искр, разлетаются по своим домам светлячки. Но крылья пока здесь. Андрей чувствует их еле ощутимый вес на лопатках. Шевелится под Михой, пытаясь повернуться на бок, и тот плавно, нехотя выскальзывает из его тела. Сил хватает только на то, чтобы чуть сдвинуть подушку, лечь почти наискосок на напрочь измятой постели, вздохнуть глубоко, дёрнуть ногой, потому что, кажется, к ней прилип клочок облака. — Мишка… Спать хочу… Давай спать… — Ага, давай… и я хочу… — сонно, удолбанно и счастливо отвечает Горшок, тоже поворачивается набок, возится, собираясь обнять Князя со спины. Постель вся смятая и влажная от спермы, но похуй, на всё похуй… Под ширкой, конечно, и на асфальте в подворотне заснёшь — и будет казаться, что всё зашибись. Но сейчас всё зашибись не поэтому. Сейчас — потому что они вместе. Вместе засыпают, только что пиздец сладко потрахались, перед этим вместе вмазались… Вместе летали. В мягких, просвечивающих насквозь облаках, на радужных крыльях Князя. — М-м-м, — Андрей недовольно дёргается, сбрасывая его руку с плеча. — Дурак… крылья помнёшь… Бля. Ведь правда, помнёт же. — Ага, — согласно бормочет Горшок. — Точно. Извини. — Ничего… давай я тебя… и крыльями укрою… Они переворачиваются. Теперь Андрей сзади, тепло дышит в плечо, обнимает одной рукой поперёк груди. Горшок, уже закрывая глаза, чувствует, как укрывают их обоих огромные мягкие крылья. Крылья Князя. Как же хорошо… Чуть покачивается кровать. На земле… в облаках… неважно. Дыхание Андрея выравнивается. Сон утягивает их обоих куда-то в бархатную черноту бездны, разбавляемую серебристыми искрами звёзд. Крылья укрывают. Согревают. Защищают. Хорошо… Как же хорошо. А что будет завтра — сейчас совершенно похуй.