Дорога никуда

И мы с тобой теперь стали заодно, Вместе не страшно и пасть на дно… Пусть враги суровы — мы принять готовы Всё, что нам с тобой отныне, Всё, что нам с тобой отныне, Всё, что нам отныне суждено!.. (КняZz «Ангел и Демон») Героин — совсем другое дело. От него так вот запросто не откажешься. Он тебе этого не позволит. Пытаться завязать с ним — это самый большой вызов, который ты можешь бросить жизни. Ирвин Уэлш «На игле»

— Погода говно, — констатирует Горшок, подходя к окну и выглядывая наружу. — Нахуй, сегодня тоже дома сидим. Пиво, чипсы и видик, да, Андрюха? Князь за спиной молчит. Опять, блядь. Опять двадцать пять. Повторение, сука, вчерашнего. Ну, почти. Сегодня Андрей наотрез от дозы не отказывался. Спросил как-то почти робко: Мих, а может, не надо?.. Ты же… ты же сам сказал, что я не торчок… Ага. Сказал, блядь. И даже почти поверил в собственные слова. Миха ответил, как и вчера: Андрюха, ну я тебя уговаривать не стану. Но если что… если что, у нас есть. Князь тут же ответил: хорошо, что есть. Ну… если вдруг что. И спросил: а ты? Ты — будешь?.. Горшок ответил: чуть погодя, может. И про себя подумал: он-то точно не вытерпит (натерпелся уже ломок, хватит… во всяком случае, пока что — точно хватит), но если Андрей сегодня не захочет, можно будет — ну, хотя бы не у него на глазах. Чтобы, так сказать, не провоцировать. В сортире там запереться — типа посрать, — или нет, лучше Князя за пивом или ещё за чем отправить, а пока его нет дома… Может, его только вчера заломало? Может, сегодня не… Блядь. Миха, ты дебил нахуй. Конечно же, вчера его заломало, а сегодня не заломает. Чудо свершится, ага. Ладно. Уговаривать вмазаться он всё равно не станет. Ведь не станет же? И не Князя. И вообще, если Андрей чего себе надумал — фиг его уговоришь. В этом они оба друг друга стоят. А самому можно чуть попозже. Себе он вчера дозу больше отмерил, так что и продержаться сможет дольше. — …Да, — наконец совсем тихо откликается с кровати Князь. — Да. Пиво, чипсы и видик. И под одеяло. А то… а то холодно. Блядь. Ну вот как это терпеть, а? Андрюха, как тебя терпеть — такого? Не могу я, сука, смотреть, как ты мучаешься… — Андрюх… Горшок идёт к кровати. Садится рядом с Князем — снова обхватившим себя руками, но пока ещё не начавшим их расчёсывать. Берёт за подбородок, заставляя повернуть к себе голову. — Андрюха, хорош над собой издеваться, а?.. Князь смотрит на него — доверчиво и немного испуганно. На лбу у него уже выступила испарина; руки, которые Горшок берёт в свои, совсем ледяные. — Миха… — всё так же тихо произносит Андрей, пока Горшок, держа его за запястья, пытается согреть холодные кисти своим дыханием. — Я… тоже с тобой… подсел, да?.. Всё?.. Бля, Андрюха. Ну вот как мне тебе сейчас прямо сказать, что — да, всё?.. — Не знаю я, ну? — сказать правду не получается, враньё выходит совершенно неубедительным, и Горшок, словно извиняясь за попытку солгать (или за что-то другое?..), быстро и крепко целует Князя в губы. — Бля, ну что ж ты смотришь так… кошаком, который валерьянки лизнул, а теперь снова охота… а мне тебе предложить пиздец хочется, чтоб не мучился, а и предлагать боюсь… — А я боюсь попросить, — Князь чуть гладит пальцем губы Горшка и легко, виновато улыбается. — Не знаю, надо ли… Может, перетерпеть?.. — Вчера перетерпел? — слова вырываются почти помимо воли. — Опять тараканов под кожей хочешь почувствовать? Хотя… если перетерпеть хочешь… Андрюха, слышь, ну я ж заставлять не… — Давай так, — быстро перебивает его Князь. — Я ещё капельку потерплю… совсем капельку, да?.. А если хуже станет… Он умолкает. Сглатывает. Бросает взгляд на свою левую руку, на следы от уколов. И снова смотрит на Миху — с отчаянной мольбой и надеждой. — Сука, — выдыхает Андрей с истерическим полувсхлипом-полусмешком. — Не хочу снова тараканов… ненавижу их, блядь… — А их не будет, — уверенно заявляет Горшок. — Мы их сегодня ждать не будем, да, Андрюха? Хочешь… хочешь, чаю пока тебе сделаю? Горячего, и сахару побольше… — Хочу, — соглашается Князь и снова обхватывает себя за плечи. — Заботливый… заботливый ты, Мишка… Да. Хочу чаю. А потом… Снова сглатывает. Прислушивается, кажется, к своим ощущениям. И видно: хочет. Пиздец как хочет. А вот терпеть — терпеть больше не хочет совершенно. Ничего, ничего, Андрюха. Зато вместе. Зато не буду смотреть на твои мучения. Вот сейчас чаю у меня попьёшь, а потом… — Ложись пока, — говорит Горшок вслух. — Дай одеялом потеплее укрою… всё, жди… Он целует Андрея ещё раз. Уходит на кухню, возится там, пару раз выматерившись и звякнув посудой, и возвращается со стаканом чая в ажурном подстаканнике хрен знает каких времён. — Давай, приподнимай голову, напиться помогу. Чего смотришь, антиквариат? А я, прикинь, даже не помню, откуда он — то ли мать принесла, уюта мне хотела добавить, то ли, бля, сам в поезде каком спиздил… Он подсовывает ладонь под затылок Князя. Помогает ему напиться, продолжая болтать. — Вот напою, а потом вмажу… да?.. И видик посмотрим, как собирались. Вдруг там чего поинтереснее покажут, чем на кассете обещано… Горшок смеётся. Одновременно безбашенно и чуть горьковато. — Красивый антиквариат, чё, мне нравится… — Князь осторожно пьёт горячий крепкий чай, тёмно-янтарный на просвет, сладкий и терпкий на вкус. — Заботливый ты, Мих, я ж говорю, заботливый. Всегда был… Ласковый… Вот допью, полежи со мной, а? Обнимай… пока обнимай просто… чуть погодя, может… Оттягивает. Всё ещё надеется обойтись сегодня без дозы. Андрюха, ну я ж тебя уговаривать не стану. Правда не стану. Может, и обойдёшься. Вдруг, а?.. — Полежу. И обниму, крепко-крепко, слышь? Иди сюда… Горшок забирается к Князю под одеяло, сгребает его в объятия. Укладывает головой к себе на плечо, зачёсывает со лба волосы. — Морозит, а сам мокрый весь… — тихо добавляет он и скользит сухими шершавыми губами Андрею по виску. — Мокрый, — соглашается Князь, по-кошачьи ластится к нему, обнимает поперёк груди, зарывается в объятия. — Погрей, Мих… хорошо с тобой… люблю… — Вот… скажешь, как оно… — Горшок взглядывает на Князя коротко, ласково и обеспокоенно, снова целует его в висок, гладит по волосам. — Не хочу, чтоб ты со мной сторчался. Но и смотреть, как мучаешься… не могу, бля. — Скажу, ага… — Андрей вздрагивает то ли от холода, то ли от чего-то ещё, прижимается теснее, прикрывает глаза. — Приятно, когда гладишь… — Буду гладить… — Миха просовывает Андрею руку под промокшую от пота футболку, растирает ладонью грудь. — Вот так… и я ж люблю, пиздец как… — Родной мой, — выдыхает Князь. Улыбается, вздыхает, подставляется под руку. — Родной… и ты… — Горшок тоже улыбается — чуть смущённо, — продолжает гладить Князя по груди. — Андрюх, ну как, а? Легче? Или?.. — он чуть хмурится и пытливо вглядывается Андрею в лицо. — Не знаю… вроде легче… или нет… руки согреваются… или нет, — полусмешок-полувсхлип снова срывается с губ Князя. — Ещё подождём, да?.. — он смотрит на Горшка с надеждой, и тот уже не может понять, надежда ли это на то, что становится лучше, — или на то… …что придётся вмазываться. — Подождём. Давай ещё погрею, — Горшок берёт одну руку Князя, подносит ко рту, снова дышит на неё, а затем начинает целовать пальцы. — Ласковый… любимый, хороший… — Князь смотрит с нежностью и чуть устало. И по нему видно: нифига, сука, ему лучше не становится. Скоро снова тараканы под кожей приглючатся. Или ещё чего похуже начнётся. Уж он-то, Миха, как никто другой знает, что может — и должно — начаться. — Ну как… лучше?.. — всё же спрашивает для проформы Горшок и снова прижимается губами к пальцам Князя. — Я бы по тебе не сказал, что особо… может, всё же вмазать чутка?.. — продолжая держать Князя за запястье, он проводит большим пальцем второй руки снизу вверх по внутренней стороне предплечья, задерживается на сгибе локтя и осторожно гладит едва заметные следы от уколов. Андрей что-то тихонько мычит под лаской. Жмурится, открывает глаза, смотрит на свою руку, потом на Миху. — Да, — тихо, глухо и твёрдо говорит он. — Чутка. Или… ты сам знаешь, сколько надо. Боюсь, но… похуй уже, да? — опять полусмешок-полувсхлип. — Давай… — он ловит Михину руку, переплетает пальцы и крепко сжимает. — Да я сам боюсь… и гадом себя чувствую, что предлагаю… а, правда похуй, всё равно дрожишь вон, и мокрый, и руки ледяные… Давай футболку снимай, закинем в стиралку потом, — Горшок помогает снять мокрую футболку, комкает её и швыряет в угол. — Сейчас я… я ж немного тебе, не так, чтоб совсем уплыл… В голове бьётся: бля, да ведь не то важно, уплывёт он или не уплывёт. Совсем не то. Сам знаешь. Важно то, что… А, правда уже похуй. Время-то назад не отмотать. Да если бы и отмотать — кто сказал, что Андрей не попросил бы снова? После… после того, что учудил? Учитывая, в какой раздербанке пришёл просить? — Немного, ага, — Князь отрывисто кивает, моргает растерянно и слегка испуганно. Откидывается влажной спиной обратно на постель, глубоко дышит. Смотрит на Горшка снизу вверх — растрёпанный, измученный и доверчивый. — Давай руку… Горшок хмурится, осторожно вводит иглу, медленно спускает поршень. Смотрит, как с лица Князя исчезает испуганное выражение — дескать, бля, точно ли я поступаю правильно? — сменяясь расслабленным и почти счастливым. Как сужаются зрачки. — Ну… вот сейчас лучше и будет… — он снова забирается к Андрею под одеяло, обнимает, мажет губами по виску. — И морозить перестанет… — Горшок чуть медлит, вдруг обхватывает ладонями лицо Князя, прижимается лбом ко лбу. — Князь, слышь, я сука последняя… я и в первый раз соглашаться был не должен… а тут и второй, и третий… но ты ж, бля, сам попросил… и пиздец сладкий, когда так валяешься… и когда ломать начинает, вот прямо смотреть не могу, будто мне это хуже терпеть, чем тебе… а, не слушай, может, назавтра и не вспомнишь, чего я нёс… лежи вот, расслабляйся, размажет совсем, видик включу… — он хрипло смеётся. — И нас через экран в грёбаную сказку затянет… как в мультике… Князь смотрит распахнутыми глазами — не только потому, что впрыснутая в кровь дурь начала своё путешествие. Потому что хочется впитать сейчас Михин взгляд, лицо, как впитывает слова. Ведь сам же хотел тогда, в самый первый раз, попробовать то же, что и Горшок, решился, а где-то в глубине души и была мысль — если Миха совсем подсядет, можно будет подсесть с ним, чтобы вместе… всегда вместе. Тогда эта мысль была далеко, была вариантом из… чёрт знает, из чего, тогда он просто решился попробовать. Но дурной приход, кошмары, то, что совсем не помнил, что было, когда накрыло ватной плывучей теплотой, оттолкнуло, заставило остановиться, лишний раз напомнить Горшку, что тому и самому неплохо бы завязать, это не для них… Потом была ещё пара раз — далеко не подряд. Как-то он, помнится, подумал, что если попросить Миху поделиться дозой, тому хотя бы в этот раз достанется чуть меньше. И было уже лучше, намного лучше, меньшая доза не отняла память, только укачала на лёгких, почти ласковых волнах, сделала близость Михи более будоражащей… хотя они с самой юности пьянели друг от друга, здесь наркотики точно ни при чём. И много позже он попросил снова — на адреналиновом угаре после очередного концерта… и на этот раз понадеявшись, что, вмазавшись с ним, Миха не пойдёт сегодня вмазываться со своей Анфиской. С ней он почему-то всегда принимал больше, чем без неё. Не подсел. Все эти разы — не подсел. Был уверен, что и в этот раз… И в этот раз ему действительно было нужно. Пиздец как нужно. Но теперь дозы были подряд. И вот — начал охватывал холод, поднимающийся откуда-то из глубины, сначала только рябь на поверхности, зябкость на коже, потом начинает потряхивать… Потом — чесотка и ёбаные тараканы. Блядь. Может, надо было перетерпеть. Отказаться. Миха не стал бы его колоть, если бы Князь сам не попросил, но… Сейчас холода нет, наркотик увёл дрожь куда-то за горизонт, есть приятная расслабленность, есть возбуждение, когда хочется оказаться в Михиных объятиях, целоваться и ласкаться до бесконечности, чувствовать, как отрастают огненные крылья. Есть безопасность, когда знаешь, что рядом только Горшок и никто чужой не может пользоваться… Андрей касается пальцами щеки Михи. — Но ты же не стал бы меня вмазывать, если б я не захотел, верно?.. Знаю, что не стал бы. Значит, я и виноват… ну, или оба, а? Я ж первый раз думал, чтоб если что — с тобой… это потом испугался… А сейчас… вот прямо сейчас не боюсь, а прокумарюсь, наверное, снова стремать будет. Если ты и виноват, то в том, что сам начал вмазываться, а не меня колоть… — кажется, эти слова удивляют даже самого Князя, его голос становится задумчивым. — А я — я виноват в том, что не могу не следовать за тобой, так? — Его взгляд становится более осмысленным, но в то же время не более трезвым. — А трахаться и мне под ширкой нравится. Если помню, как оно было. И если с тобой… — Андрей ныряет под подбородок Горшка, устраивается головой у него груди, прижимается теснее, обнимает, подтягивает ноги, чуть ёрзает. Тепло Михиного тела переходит в его собственное и тихо-сладко тревожит кожу. — Не стал бы, если б ты не попросил, никогда не стал, ну что ты… — Горшок обнимает Князя крепче, прижимает к себе, гладит по обнажённой спине. Андрея перестало морозить, вот теперь точно перестало, надо было не отпаивать чаем, а сразу… блядь. Горшок снова целует Князя в висок. Андрей чуть поворачивает голову, ловит губами его губы; зрачки сузились, взгляд доверчивый и немного расфокусированный. Блядь, ведь правда же, сам согласился, и первую дозу тоже попросил сам — в этот раз так же, как в юности, вот только в юности ему удалось не подсесть… А, какая теперь уже разница? Зато Князь лежит в его объятиях тёплый и расслабленный, и ему больше не плохо… — Главное, что нравится, ну? — собственные голос и смех отвлекают от мыслей, Горшок целует Князя в губы, ерошит ему волосы. — Да и я ж тебе чуток совсем… — не совсем чуток, но меньше, чем себе, факт. Только… Блядь. Только чтобы снять ломку. И сука, даже после лёгкой дозы Андрей становится таким сладким, что… Блядь. Сука. — Я бы никогда, — честно говорит он вслух. — Если бы не… никогда, Андрюха, слышь… И слышь, никто не виноват, понимаешь? Ни ты, ни я… А, похуй. Ладно, пускай будем оба вместе, — Князь тихо и немного удолбанно смеётся в ответ, и Горшок снова его целует. — Бля, какой же ты… какой сладкий, когда чутка вмазанный… не, ты и так сладкий, ты никогда не хуже… а, не слушай, чего несу… — озноб, недавно ощущавшийся Князем, будто передаётся ему, Горшок хмурится и дёргает плечом. Уж он-то знает, что одним чаем не согреется… — Андрюх, подожди чутка, а? — Князь тоже недовольно сдвигает брови, пытается приподняться, и Горшок ещё раз быстро целует его, укладывая обратно. — Да не ссы, не денусь я никуда! Мне… тоже надо, понимаешь? А то чего ты один вмазанный будешь? — Андрей рвано мотает головой по подушке — должно быть, это означает кивок. — Вот… подожди, я быстро… попросил бы тоже тебя, да у тебя сейчас рука шприц не удержит… ничего, мне не привыкать… Ты жди, слышишь? — руки уже тянутся за шприцом (бля, за тем же самым, что ли? А, похуй, уж друг от друга-то им заражаться нечем, а если бы и было чем, то уже бы…), за жгутом для левой руки, а он всё смотрит на Князя, удерживает взгляд. — Не сбегай никуда… всё равно догоню… — оба коротко смеются, Андрей не отрывает взгляд, и смотрит не осуждающе, как раньше, — просто ласково и самую чуточку расфокусированно. Игла входит под кожу легко — словно кусает какое-то насекомое. Чуть набрать крови, спустить, ругнуться, потому что из-за отсутствия передних зубов трудно удерживать жгут… Князь всё же садится на постели и помогает, как в самый первый день, — не со шприцом, но со жгутом. Вдвоём — как бы там ни было — получается лучше. Он ведь уже давно думал, что скоро ему будет надо. И что если Князь сегодня не станет, надо будет как-нибудь, чтобы он не видел… Не пришлось. Тайком — не пришлось. И Андрей не осуждает, а помогает. Так же ведь лучше?.. Гораздо лучше. — Вот… и отлично… всё, я к тебе… А может, всё же по пиву? А, Андрюх? Мы же сегодня не совсем уплываем… — снова отрывистый кивок Князя, и Горшок, уронив по пути табуретку, притаскивает с кухни пару банок из холодильника и пакет чипсов. — Вот… и видик щас включим… Буквы на коробке расплываются — а, похуй. Вставить диск в дисковод тоже получается не с первой попытки — но со второй. Всё, теперь можно наконец обратно к Князю под одеяло. Тот обхватывает за талию, тянет ближе, мажет носом по шее — так, будто успел за минуту соскучиться. Пульт… нажать на кнопку… — Бля, сука… это что, сраные мультики про Микки-Мауса? — оба хохочут в голос, и Горшок откидывает голову Князю на плечо. — Всё, Андрюх, будем Микки-Мауса смотреть… мне снова вставать лень… — А и пусть Микки Мауса… — рука Андрея привычно, даже не глядя, обхватывает голову Горшка, начинает перебирать волосы. На языке соль чипсов и Михины поцелуи. На экране — забавный мышонок в красных штанах снова от кого-то убегает. А они с Михой не убежали… Пальцы находят и задумчиво поглаживают маленькие следы от уколов на сгибе локтя Горшка. Наверно, у него самого их тоже скоро станет больше… Но сейчас наркотик приятно разливается в крови, будто отдалённое гудение шмелей в летний полдень, даря расслабление, томление, негу, — и об этом думается почти отстранённо. Князь делает глоток пива, холод и горечь обволакивают рот, ныряют в желудок. Но гудению шмелей это не мешает, только добавляет вкуса и взмахов крылышек. Горшок отхлёбывает из той же банки, хоть и принёс две. Андрей целует его в губы, слизывает горьковато-солодовую каплю. Банка стоит между их телами, холодит бока. Миха тоже смотрит всё более расфокусированно, и Князь задумается о том, вколол ли он себе большую дозу. Наверное, нет. Горшок всегда за ним присматривает, всегда после ширки, значит, не стал бы вмазываться сильнее… или намного сильнее. На мультике сосредоточиться сложно, Микки всё время куда-то убегает. На его почти тёзке Михе гораздо легче. Князь отпивает ещё пива, прижимается щекой к его груди, мажет губами, обнимает крепче. После ширки всегда тянет ласкаться. Даже под грёбаного Микки-Мауса. — Ласкучий… как кошак ласкучий… сейчас ещё более ласкучий… бля, люблю тебя, любым люблю… Князь… Андрюха… У Горшка слегка заплетается язык, но вмазался он действительно не слишком сильно. Только чтобы не начало ломать, чтобы растёкся по венам сладкий яд наркотического кайфа — но не так, чтобы отрубиться. Может, теперь он вообще перестанет вмазываться до отруба — потому что надо следить за Князем? Хоть что-то хорошее… Впрочем, сейчас хорошим кажется всё. Яркие краски мультфильма на телеэкране, Микки-Маус и его смешные проблемы, которые обязательно разрешатся как нельзя лучше — это ведь грёбаный мультик, грёбаная детская сказка… У них-то с Князем сказка никогда не была детской. Но они чувствовали себя как дома среди упырей и живых мертвецов из своей страшной сказки — значит, так будет и дальше?.. Теперь-то точно вместе. Теперь — до конца, каким бы он ни был. И когда бы не… главное — вместе… Андрей ластится к груди тёплым кошаком, лижет сосок, потом поднимает голову, смотрит удолбанно, счастливо и самую-самую чуточку с горечью. Снова отхлёбывает из банки, суёт её Горшку — рука вздрагивает, и жестянка лязгает по нижним зубам. Сквозь музыку из мультика, откуда-то издалека, пробивается их собственный музон, а вслед за ним и слова: Помнишь, ты вчера мне сказала, будто я Ненавистен для тебя стал вдруг? Помнишь ли тот миг, как в объятиях моих Ощутила, как расстроен твой друг? Ты теперь моя, навсегда моя, Ты молчишь, а я улыбаюсь… Князь всё пытался убедить его перестать ширяться — а потом попросил разок сам, как в юности, и вот… больше не осуждает, ластится кошаком… Ты теперь молчишь, ты мне нравишься такой… Блядь. Сука. Вот хули вспомнилось? В песне-то у них мужик свою бабу — Марию эту — убил. И хули… вот хули?! Он что, правда рад, что Андрей теперь тоже… Бля, ведь не рад же!.. — Мих?.. — Князь поднимает голову, заглядывает в лицо. — Мерещится чего? На вот, ещё хлебни… допьём эту банку, вон ещё вторая стоит… — Ага… — глоток пива, и песня отдаляется, снова остаются только звуки мультика — и близость Андрея. Вспомнилось да и вспомнилось. Под кайфом ещё и не такое вспоминается. Главное, что им сейчас хорошо… Микки-Маус если и унывает, то ненадолго. А ещё есть такая страшилка — дескать, где-то в Интернете можно найти про него мультик, который начинается хорошо, а заканчивается хреново, Микки становится страшным, и если досмотришь до конца, точняк сдохнешь… Рассказать Андрею?.. Нет, не надо. А то точно чего-нибудь приглючится, как тогда с мёртвой бабой. В тот раз это ему помогло не подсесть, а теперь… Ладно, Миха, признай. Теперь — уже поздно. Так пусть уж… Блядь. Пусть хоть приходы у Князя будут хорошие. Как сейчас. Как у них вдвоём. И пусть всегда и будет — вдвоём. — Допьём, ага… Андрюх, ты чипсы ешь, даже если аппетит пропал… — Горшок, не глядя, суёт чипсину в рот Князю, тот смеётся. — Вон, вишь? У Микки-Мауса всегда в конце всё хорошо… и у нас будет… ласковый ты… ласкучий… — Он кладёт руку Андрею на голову, ерошит волосы. — Вот допьём… и приласкаю… Оба смеются. Обоим хорошо. Краски на экране кажутся особенно яркими — и мультик совсем не собирается становиться чёрно-белым и страшным. Как в той грёбаной страшилке. Андрей раздавливает чипсину языком, нарочно слегка царапаясь о рифлёные края — кажется, так лучше ощущаешь вкус: специи, картошка, соль и иллюзия бекона. Он успевает прихватить губами кончики Михиных пальцев, когда тот вкладывает ему в рот ещё одну. Пиво допивается быстро, мультик звенит бодрой музыкой, приятным жизнеутверждающим фоном. Шмелей становится больше, они будто теплеют, обрастают дополнительной шёрсткой. Стук пустых банок о пол, это Миха поставил их возле кровати. Поутру они наверняка об них споткнутся, и банки покатятся куда-нибудь в угол, оставляя за собой бледно-янтарные невыпитые капли, и будут обруганы. Но это будет потом. Миха возвращается к нему, когда мышонка Микки кто-то с силой шваркает по голове. Князь удолбанно смеётся, потом глядит на Миху, и дурацкий мыш перестаёт существовать. Как когда-то перестал существовать весь мир, потому что он увидел добрые глаза, в которых резвилось так много солнечных зайчиков, что отличить одного от другого и сосчитать было невозможно, они все слились в сплошной неиссякаемый свет. Андрей до сих пор видит этот свет, хотя теперь тот бывает сокрыт густым туманом, болотным мороком. Но сейчас Горшок смотрит теми же глазами, только более расфокусированными… Солнечные зайчики тоже пускают отраву по своим солнечным венам. Но любят по-прежнему. Князь притягивет Миху к себе, на себя. Обводит пальцами линии бровей, тёмные ресницы, нос, щёки, губы. Как делал и много лет назад, в самые первые их разы, вдруг притихнув после шумной возни, полной смеха и возбуждения, когда Горшок придавливал его к скрипнувшему дивану и смотрел, будто на какое чудо. Целует в губы, привычно добираясь языком до голых дёсен, полизывая и щекоча их — тогда им обоим это сразу понравилось, хотя Миха чуть морщился от боли и у обоих губы оказались перепачканы кровью. Сейчас крови нет, она вся внутри, отравлена гудящими шмелями. Долгий-долгий глубокий поцелуй, глоток воздуха. — Я вижу твой свет, Мих… — шепчет Князь. — Свет?.. — Горшок переспрашивает, улыбается шире, смотрит Князю в лицо. — Раз видишь, значит, есть… бля, а мне всегда казалось, что это ты светлее… чище… чем я… но раз видишь, значит, есть… свет… и во мне… Язык слегка заплетается. Светлее, чище… Ему правда всегда так казалось — насчёт Князя. А теперь что? Теперь у обоих по венам растекается одна отрава, одна грязь… Что же получается — оба замарались? А может, ему где-то глубоко в душе, на её мутном донышке, и правда хотелось замарать Андрея вслед за собой — чтобы… не отпустить? Нет. Нет, не хотелось же, ну сука… И Князь говорит про свет. В нём, в Михе. Значит, есть. Может, и отрава, разбавившая их кровь, — не грязь, а свет… Поверить в это хотя бы сейчас. Под кайфом часто многое видится иначе. Если повезёт, то кажется лучше, чем есть, а если не повезёт… В одурманенном мозгу снова всплывает сраная страшилка про Микки-Мауса, которую у него хватило ума не рассказать Андрею. Вроде бы мыш там должен ходить по кругу, обходя одно и то же здание… в чёрно-белом цвете… а потом расплываются тротуары, всё становится… Да похуй. Плохим приходом всё становится. Если этот грёбаный мультик и правда существует, значит, тот, кто его рисовал, вмазался и словил плохой приход. Бывает. Но от мультиков всё равно никто не дохнет — как и от плохих приходов как таковых… вроде бы. Вот от наркоты дохнут. Но зачем об этом думать — сейчас? Ничего всё равно не изменить — и раз Князь говорит, что свет остался… Они переворачиваются, целуясь, и теперь над плечом лежащего на его груди и гладящего ладонями лицо Андрея виден телевизор. Там, кажется, начали праздновать Новый год… а, нет, это же американцы, они празднуют не Новый год, а Рождество. Ёлка, переливается огоньками, Микки хочет, чтобы получился хороший праздник… Интересно, американцы кладут под новогоднюю — рождественскую — ёлку вату, чтобы было похоже на снег? В детстве так клали, он помнит… в детстве верилось, что сказка будет доброй… Вата и конфетти из советской хлопушки. И запах ёлки, и блеск хрупких стеклянных игрушек. Как мало в детстве надо для сказки… — Раз говоришь… — голос звучит неожиданно отчётливо, взгляд Горшка становится почти ясным, — значит, есть… свет… на двоих разделим, да, Андрюх?.. На двоих теперь — всё. Яд по венам, возможные ломки. Но с Андреем они хотя бы друг за другом присмотрят… у Князя всегда хватало рассудительности (сравнительно), с ним не будет так, как с Анфиской, чтоб обдолбаться вдвоём до полного невменоза… Андрей широко лижет его подбородок, снова лезет целоваться. А даже если не хватит рассудительности — если её уже смыло тонкой струйкой яда, — похуй. Всё равно — вдвоём. Вместе. — Всё разделим, — уверенно и снова почти отчётливо повторяет Горшок, ловит руку Князя, целует следы от уколов — прижавшись к ним губами чуть сильнее, чтобы было ощутимо. — Так, слышь… я приласкать обещал… как сегодня хочешь, а?.. Андрей смотрит, как Миха прикасается губами к сгибу его локтя, согревает маленькие точки, поселившиеся на коже, — одни исчезают, появляются новые. Маленькие безобидные точки, у которых теперь завёлся собственный цикл жизни и смерти. А у Князя с Горшком завелась для них новая ласка — всегда после укола и ещё время от времени, обычно когда в груди начинает тянуть тем, что сложно выразить. Но маленькие точки всё понимают. Им можно нашептать губами любое послание. Вот и сейчас грудь теснит тягучая нежность, а ширка обволакивает её мягко-мягко, и дремотно, и возбуждающе, стелит пуховую перинку и бормочет что-то на несуществующем языке. — Ласкаться хочется… И чтоб зацеловал всего… Иди ко мне… — Князь тянет Миху, переворачивается вместе с ним, так, что теперь лежит на спине, а Миха на нём. И глядит доверчиво, и получает поцелуй, и сам тихонько скользит ртом по Михиному плечу снизу вверх, но точкам в этот раз не достаётся ничего, потому что хочется говорить не им, а Михе. — Иду, ага… заласкаю… зацелую… — Горшок вытягивается на Князе, проводит ладонями по его бокам, бёдрам, ловит губами губы. Из-за спины продолжают доноситься звуки мультика, сливаются в неразборчивый писклявый шум — и в памяти, одурманенной ширевом, снова упорно всплывают байки о «неправильном» Микки-Маусе из страшной версии. Вдруг… он-то отвернулся, а Андрей сейчас видит… над его плечом… …вдруг там мультик… …поменялся… — Андрюх… — хрипло шепчет Горшок, нехотя оторвавшись от губ Князя, и тот тут же обхватывает ладонями его лицо, гладит, пытается притянуть обратно. — Андрюх… там с этим… с мультецом… всё нормально?.. — А?.. — непонимающе переспрашивает Князь, но тут же послушно кидает взгляд ему через плечо. — Да нормально всё… бегают себе… пусть идёт, мне нравится… Забей, Мих, а? Иди сюда, ну… Он тянет Горшка к себе уже увереннее, и тот снова вовлекается в поцелуй, снова начинает оглаживать ладонями тёплое тело под собой. Всё нормально… Значит, нормально. Классный он, мультик. А страшилка — просто страшилка. Забить, и впрямь. Да их, блядь, сказочный мир куда реальнее этой сраной страшилки. А самый реальный — Князь. Без него ничто не реально. Без него ничего не нужно. — Иду, иду… — он начинает целовать всё лицо Андрея, скользит губами по подбородку, на шею, целует за ухом. — Мне просто… ты прости, Андрюх, я… — Приглючилось? — взгляд Князя на секунду становится более осознанным. — Бывает… я знаю… теперь — точно знаю… — его губы на секунду вздрагивают в невесёлой улыбке, но тут же взгляд снова затуманивается — ширевом, любовью, желанием. — Но я же не видел, так? Значит, глюки… иди сюда, давай целоваться… Мультик продолжает идти за спиной — весёлый, нестрашный. Правильный. Горшок беспорядочно целует шею и плечи Князя. Руки гладят тела, прижимают друг к другу теснее. Хорошо. Всё — хорошо. Никаких страшилок… Князь перебирает тёмные растрёпанные волосы Михи, вплетает в них пальцы, как в травинки на лугу, где когда-то в юности они занимались любовью. Тогда их заливал солнечный свет, бесконечное июльское солнце распахивало объятия… А в голове мутит, и ангелы лета-а-ают, И все проблемы тают-исчезают… Сейчас солнце лишь белёсо просачивается сквозь плотные шторы, гаснет на подступах к кровати, оседая в пыли на полу. Но это неважно, важно, что Мишка целует его как прежде и в карих глазах светятся всё те же нежность и страсть. Андрей выгибается навстречу ласке, чувствуя, как кровать начинает тихонько качаться, это больше не пугает, не мешает доверчиво раскинуться на ней. Он мотает головой по простыне, улыбается чему-то. Можно представить, что ты на облаке. И пофиг, что никуда то облако не улетит, не превратится в пушистого дракона, не умчит в сказочную страну. Они сами придумают себе сказку, как и всегда. Горшок стаскивает бельё с него, потом с себя, ложится сверху, ловит запястья, целует возле подмышки. — Меня будто всего пухом набили… Мягко внутри… — Мягко?.. Ага, ты тоже… мягкий… — лежать на Князе правда мягко, и тепло, и хочется притереться сильнее — что Горшок и делает. Заводит Андрею руки над головой, гладит большим пальцем следы укола на левой — легко, дразняще, так, чтобы послать по коже мурашки. Снова целует подмышки — одну, другую, тревожит языком щекотный светлый пух. Говорит, пухом набили… Смешно. Весело. Хорошо. Где-то за спиной крутятся уже, наверное, на повторе приключения Микки-Мауса. — Видишь… видишь, Андрюха, как хорошо… вот она, наша сказка… хорошая, нестрашная… — мысль о том, что страшной их сказка всё равно станет, можно пока что отбросить на задворки сознания, забыть, забить на неё к чертям, — видишь?.. — Князь согласно мотает головой, и Горшок целует его губы, шею, грудь, втягивает в рот сосок, заставляя поджаться тёплым твёрдым комочком. — Андрюха… как хочешь, а? Что сделать? Что захочешь… сделаю — что захочешь… — он легонько царапает короткими твёрдыми ногтями Князю по подмышкам, и тот стонет от удовольствия. В паху наливается всё сильнее. Андрюха, как же тебя хочется… как же с тобой хочется — всего… — Просто… зацелуй меня всего, занежь… Чтобы мы будто среди облаков, пушистых и светящихся… — Андрей не знает, как лучше выразить это желание полёта, мягкого, словно среди коробочек белого хлопка, которых становится так много, что они, отринув стебельки и чешуйки, соединяются в одно огромное хлопковое облако, мягкое-мягкое, пахнущее солнцем и ветром, и чем-то травяно-диким и далёким, из совсем других земель. Внутри него безопасно и светло, и будто погружаешься в дремоту, но всё чувствуешь, и не надо выныривать, не надо спешить… Даже время задрёмывает на этой хлопковой перине, взбитой невидимыми руками, и точки в местах уколов тоже спят, не чешутся, спрятали свои крошечные цепкие лапки, не норовят разодрать тебя изнутри. Миха обхватывает его, подложив ладони под спину, и Князь оплетает его руками и ногами, шепчет ласковое в скулу, в висок, тёмным ресницам. — Мишка, Мишенька… Давай полетаем на хлопковом облаке… Вдруг это спящий хлопковый дракон… Знаешь, такие бывают… — Ага… бывают, да… давай… — Горшок сейчас верит Князю во всём, хочет согласиться с ним — на всё. Андрей же с ним тоже на всё согласился… да? Наконец согласился… Окончательно исчезли — на время — сомнения. Едва не случившийся плохой приход (это всё Микки-Маус… но нет, у них хороший мультик, у них хорошая сказка) сменился хорошим. Можно зацеловать Князя — всего, как тот и хотел. Покрыть отпечатками горячих сухих губ, огладить шершавыми ладонями, не столько ласкающими, сколько натирающими — в тех местах, где кожа нежнее. Легко. Хорошо. Радостно. Облака. Драконы. Привкус пива и чипсов на языке у Андрея. Микки-Маус, празднующий своё американское Рождество. А может, и советский Новый год — ну, чего бы не отпраздновать за компанию? Можно снова взять Андрея на облаках — как вчера… Или на драконе. Погрузиться в его тело, в его объятия, как в то самое хлопковое облако, о котором он рассказывает. Можно всё. Сегодня. Пока не сменилась кассета. Пока сказка не стала страшной… Не давая себе снова отъехать в мрачные (хмурые?..) мысли, Горшок глубоко и крепко целует Князя в губы и спускается ниже. Покрывает поцелуями его грудь, ещё раз обведя языком поочерёдно каждый сосок, оставляет мокрую дорожку слюны к пупку и ниже, на секунду (или дольше?..) утыкается носом в мягкую поросль русых волос в паху. Тоже мягкая, тоже — как облако… Член Андрея мажет влажной головкой по щеке, и Миха, чуть повернув голову набок, со счастливым смешком ловит её губами. Вобрать бы до горла, но нет, под кайфом опасно — вдруг рвотный рефлекс… Он об этом помнит. Молодец. Отмерил сегодня правильную дозу, не обдолбался до невменоза. Потому что с Князем. С ним всегда всё правильно. Ведь так?.. Андрей чуть подаётся поощряюще бёдрами навстречу. Чувствуя смутное чувство вины за то, что не рискует сегодня взять в рот как следует, и одновременно веселье, счастье и собственное всё растущее возбуждение, Горшок несколько раз облизывает набухшую головку, играет с ней губами и языком, позволяя то выскользнуть изо рта, то снова скользнуть внутрь. Прокладывает дорожку поцелуев по всей длине члена до основания, так же щекочуще-дразняще посасывает яички. — Андрюх… хочешь, дальше тебя полижу?.. — прямым текстом говорить «вылижу тебе задницу» не хочется, но Князь понимает, тоже хихикает, позволяет соскользнуть ещё ниже, устроить свои ноги на плечах. — Я не сильно долго… ну… мы вмазанные с тобой… но пока ничего… хочу тебе хорошо сделать… Блевать по-прежнему не хочется — это хорошо. А значит, можно развести ладонями ягодицы Андрея, широко провести между ними языком, чувствуя привкус мыла и пота, и прижаться губами к анусу. То, что не каждый день делаешь по трезвяку, сейчас хочется сделать как никогда. Бля, кайф… И уже не понять, от ширки или от Князя. Андрей протяжно стонет, почти поёт длинную ноту, похожую на вздох, она дрожит на губах, постепенно испаряясь, уступая место коротким толчкам воздуха из лёгких. Хорошо, хорошо… Тёплый язык Михи лижется, и кажется, всё внутри Князя обволакивает этим дразнящим, томительным теплом, заставляя блаженно подставляться, раскинуть на постели руки, мотнуть головой по простыне. Хлопковое облако становится шире и мягче, мерцает по краям серебристым и бледно-розовым светом, яблоневый цвет и иней… Тепло такое нестерпимо нежное, что хочется то ли заплакать, то ли смеяться от счастья, но Андрей только стонет как вздыхает и улыбается. — Мишка, Мишенька… Хорошо… светится всё… Белый дракон приподнимает дремотную голову и тянется к розе возле своей передней лапы. Искрится иней на лепестках, подрагивают они от осторожного драконьего дыхания из замысловатых ноздрей. Роза склоняет свою цветочную головку и несколько кристалликов льда остаются на белой чешуе. Горшок коротко, щекотно смеётся, касаясь губами кожи Князя, — счастливый оттого, что тому хорошо, что им обоим сейчас хорошо. Отступил страх, что неправильным станет крутящийся за спиной на повторе мультик; отступила вина за то, что подсадил Андрея на героин. Им ведь хорошо? Хорошо… Он разводит ягодицы Князя шире, вминает в них пальцы, сильнее прижимается к анусу раскрытым ртом, глубже погружая язык. Вылизать, насколько возможно, тесные ребристые стенки, подразнить, вырывая новый стон… Кажется, что сейчас полностью растворишься в Андрее, сольёшься с ним телом, душой, разумом… всем своим существом. И будете — совсем-совсем одно целое. И станет совсем хорошо. Горшок ещё несколько раз погружает язык в пульсирующий вокруг его кончика анус и заставляет себя приподнять голову. Прямо сейчас рвотного рефлекса нет, но в любой момент может появиться. Под кайфом лучше всё же не работать ртом слишком долго. — Андрюх, давай… — он подтягивается, снова ложится на Князя, чуть выше поднимает его ноги, устраивает у себя на пояснице, прижимаясь членом к раскрытому, чувствительному, влажному от слюны входу. Не пытается вставить — только слегка ёрзает, добавляя возбуждения обоим. — Потрёмся сегодня просто… да?.. Хочешь? Наклониться, поцеловать в губы. Член Андрея мажет по животу — да, вот так будет совсем хорошо… Горшок раскидывает руки Князя по сторонам и впечатывает запястья в постель. Или в хлопковое облако, о котором говорил Андрей… — Давай потрёмся, да… Люблю с тобой, всё люблю… — Князь отвечает на поцелуй, смотрит доверчиво, счастливо, беззаботно, как в юности. Переплетается пальцами с Михой, сжимает их. Сейчас героин будто разгладил черты, стёр следы усталости и беды, так свойственной этой отраве, взгляд Андрея расфокусированный, но странно ясный, устремлённый туда, где небо всегда синее, а пламенеет лишь на закатах и рассветах. Туда не добираются страхи, не проникает боль, только облака меняют формы своей бесконечности. Князь подставляется поцелуям, запрокинув голову, открывая горло, чуть приподнимает бёдра, потираясь о Горшка, и они быстро находят общий ритм, трение становится горячее, более частым, под стать дыханию. — Люблю тебя… Люблю с тобой летать… Мишенька… — И я… и я с тобой… Хорошо ведь… хорошо, когда вместе летаем?.. Хорошо, да… Видишь… а ты боялся… Горшок не замечает, что у него заплетается язык, почти не осознаёт, что говорит. Только снова и снова ловит губами губы Князя, скользит по ним языком, слизывая привкус пива, соль чипсов, вкус самого Андрея. Поглаживает большими пальцами вены на внутренних сторонах его запястий — вены, по которым растекается сейчас убаюкиващий страхи и боль яд, — целует ту вену, что бьётся на шее, у горла. Притирается ещё сильнее, проезжается членом по приоткрытому, раздразнённому входу, ложится на Князя так, чтобы тому удобнее было тереться о его живот. Вот так, Андрюха, вот так… сейчас мы… сейчас мы — вместе… Князь всхлипывает от удовольствия первым. Бессильно дёргает руками, пришпиленными к простыне хваткой Горшка, и Миха чувствует, как на живот ему брызгают тёплые струи. Уткнувшись лицом в плечо Андрея, он совершает ещё несколько резких движений и тоже кончает, стараясь вжаться так, чтобы часть выплеснувшейся спермы затекла Князю в анус. За спиной Микки начинает петь какую-то дурацкую весёлую песенку. Миха счастливо и удолбанно хихикает и ласкается о вспотевшую кожу Андрея щекой. Хорошо… — Андрюха, — невнятно шепчет он. — Андрюшенька мой… Князь что-то согласно мурлычет — почти по-кошачьи — и мажет губами по виску. Легко и невесомо — и правда как прикосновение хлопкового облака.