Дорога никуда

Thirty-six hours Rolling in pain. Praying to someone Free me again. Oh I’ll be a good boy, Please make me well. I promise you anything, Get me out of this hell. Cold turkey has got me on the run… (John Lennon «Cold Turkey») Я люблю мою маму, люблю её очень сильно, но мне трудно подобрать слова, чтобы выразить это чувство, и поэтому трудно, вернее — почти невозможно, сказать ей об этом. Но я всё равно люблю её. Настолько люблю, что не хочу, чтобы у неё был такой сын, как я. Я хочу, чтобы она подыскала мне замену. Я хочу этого, потому что сомневаюсь, что когда-нибудь стану другим. Я не могу подойти к двери. Ни за что на свете. Вместо этого я решаю сварить ещё один дозняк. Мои болевые центры говорят мне, что уже пора. Ирвин Уэлш «На игле»

— Андрюх, давай вмажу… Князь лежит на животе, листая собственную тетрадь с рисунками. При звуках голоса Горшка переворачивается на спину, смотрит снизу вверх, расслабленно улыбается. — Мих, поцелуй меня, а?.. А потом — да, вмажь… Чуток, да? — Чуток, чуток, я ж тебе не как себе… давай поцелую… Горшок убирает тетрадку подальше — не хватало ещё помять, — наклоняется, обхватывает ладонями лицо Князя, целует в губы. Привычным ласковым движением зачёсывает со лба растрепавшуюся чёлку. — Кулачком работай… сейчас приготовлю всё… — усмехнувшись ласково и чуть горьковато, он надавливает пальцем Андрею на губы и проталкивает его на фалангу в рот. Князь кивает, смотрит доверчиво, начинает сжимать и разжимать руку. Одновременно обхватывает губами палец Михи, слегка жуёт, обводит языком, щекочет кончиком. — Вот… сейчас… Горшок уходит, вскоре возвращается со всем необходимым. Перетянуть руку жгутом, протереть спиртом, похлопать пальцем по вене… — Не боись. У меня ж рука лёгкая, ну?.. Он снова взглядывает с ласковой горечью. Послушный, доверчивый Князь, который не столько пытается заботиться о тебе, сколько о нём нужно заботиться самому, — следить, чтобы опять не заломало, заставлять надевать шерстяные свитера, кутать в одеяла, поить горячим чаем… От этого горько и сладко одновременно. И почему-то тоже важно — чтобы было о ком заботиться. Чтобы заботились не только о тебе. С Анфисой это чувство ответственности и желание заботиться было гораздо меньше… если было вообще. С ней просто было весело, отвязно и кайфово — когда не срались до драки. С Андреем, конечно, тоже, но… Получается, её и правда — недостаточно любил? Или вообще не любил, а… так?.. — …Не боюсь. Уже почти не боюсь… — Князь смотрит, повернув голову вбок, как Горшок вводит иглу, и снова улыбается. — Вот… смысл бояться, да, Андрюха?.. И введу осторожненько… вот, уже всё, зажми на чуток… давай я сам тебе подержу… Горшок зажимает Князю руку. Заставляет его приподняться и откинуться спиной себе на грудь. — Вот так. Сейчас всё хорошо будет… и смысл бояться… — Да… Смысла нет… Люблю тебя, Мих… — откликается Князь и мотает головой по плечу Горшка. — И сладко… когда колешь, сладко… Не от дури даже, а оттого, что ты… — он облизывает губы и прикрывает глаза. — Да… знаю… мне тоже слаще, когда ты мне… просто потому что ты… — Горшок снова зачёсывает Князю волосы со лба и вспоминает, как на днях в первый раз попросил его помочь и себе — с уколом, а не только со жгутом. На удивление, у Андрея всё получилось с первого раза… тоже, наверное, лёгкая рука. — И я ж тебя… пиздец как… хоть и виноват, наверно, во всём… а, похуй, лежи, сейчас совсем хорошо будет… — Ничего, я тоже виноват… — всё с той же расслабленно-счастливой улыбкой отвечает Андрей. — Уже… уже хорошо… — он чуть поворачивается набок, утыкается лицом Михе в шею и целует. — Вот… я же говорил… — Миха улыбается широко и беззубо, перебирает волосы Андрея. — И слышь, Князь… не терпи ты больше до последнего, а?.. Вот сейчас ты вмазанный уже, не испугаешься, вот и скажу как есть… не хочу услышать, как ты ором орёшь… лучше сразу говори, как чуток мандражить начинает… Несколько дней у них об этом разговор не заходил. Горшок заводил речь о вмазке сам; Князь, к счастью, больше не упрямился. Двух ломок — и тараканов под кожей — ему, похоже, хватило. В турах перерыв. В репетициях тоже. У группы вроде как отдых. Угораздило же Андрея «отдохнуть» с теми двумя… Всё, Миха, забудь. Может, и к лучшему… Что — к лучшему? То, что теперь, похоже, сторчитесь вдвоём? А с другой стороны. Никто теперь «более правильного» Князя в пример не поставит — в том числе и сам Андрей. И — вместе, теперь совсем вместе… Пока что никто не знает — про Андрея. Знают только, что он к Михе на съёмную квартиру переехал — и, похоже, уже насовсем. Ну а что? Кому какая разница; никто ничего и не подумает. Логично, что Андрею надоело (вроде как) жить с родителями; логично, что двум друзьям-холостякам, ещё и занимающимся общим делом, удобнее жить вместе. Места, опять же, хватает. Не подумают ни на то, что вместе спят… …ни на то, что вместе торчат. А если и подумают… если и поймут. Похуй. За руку их никто не ловил. И опять же — с Анфиской вон тоже вместе торчали. Ещё и куда хуже. В группе, конечно, рано или поздно всё поймут. Про ширево. Не скроешь. Но — что они без них, а? Без них обоих? Без обоих — точно ничто. А про то, что трахаются, и так давно знают — в группе. Просто вслух Миха говорил об этом только с Балу. Свои — знают. А кому попало вообще ни о чём знать не нужно. — Хорошо, буду говорить… — отвлекает его от ленивых мыслей голос Андрея; тот снова возится и смотрит странно внимательно и серьёзно для вмазанного. — А то я правда терпеть привык… — Князь ласкается к гладящей его по голове руке, пытаясь потереться лицом о запястье. — Да знаю я… и я тоже поначалу… всё думал, если вдруг что, ну можно же перетерпеть… Но ладно я. А на тебя не хочу смотреть, как мучаешься, — Горшок кладёт ладонь на щёку Князя и целует его в губы — долго, крепко и нежно. — Да, кажется, что можно перетерпеть… — шепчет Князь в рот Михи, отвечает, тепло и тягуче ласкает языком язык. Тянется обнять за шею, прихватывает губами верхнюю губу, слегка всасывает её в рот. — Вот… а оно только кажется… — Горшок гладит Князя по груди под футболкой, снова глубоко целует, чуть шевелит языком у него во рту. — Люблю тебя пиздец… — Только… — эхом отзывается Князь, чуть выгибается навстречу руке Михи, пробует поймать губами язык, пососать. — И я тебя… м-м-м, сладко так ласкаться… когда всё будто тягучее… и никуда не спешишь… — Ага… сладко, знаю… ласкучий… нравишься… — Горшок опять вовлекает Князя в поцелуй и сплетается с ним языками. — Нравится… тебе подставляться и ластиться… — Князь блаженно мычит в поцелуй, дышит глубже, накрывает руку Горшка под футболкой своей рукой. — Да… И мы в сказке, да, Андрюх?.. — Похоже… похоже, что да… — Вот… и наконец-то в нестрашной… Страшное — оно пока далеко? Да? — Далеко… м-м-м, Миха… слышь, мне на днях к родителям надо будет съездить… — Съезди, — Горшок чуть задирает футболку Князя, продолжает поглаживать по груди, задевая пальцами соски. — Не сбежать от меня пытаешься, нет?.. Сбежать. Переломаться и соскочить где-нибудь подальше. Там, где некому будет предложить вмазаться. Хоть бы и дома у родителей, да?.. — Не, — Князь мотает головой по его груди. — Ты чё?.. — в его размазанном голосе на секунду проскальзывает искреннее возмущение — будто он прочитал все мысли Михи. А может, и прочитал, они всегда умели влезть друг к другу в голову… — Куда я от тебя… теперь… и вообще?.. Просто… мать говорит — знала, что ты рано или поздно насовсем к Мишке переедешь… но хоть в гости зайди… Знала. Родители про их отношения тоже знали. От них — тоже не скроешь. В основном молчали. Делали вид, что думают, будто между ними только дружба. Скандал устроил только отец Горшка — давно, ещё в юности. После чего, собственно, Миха и свалил из дома. — Зайди… зайди, конечно, — говорит он Князю, дразняще обводит его сосок пальцем по кругу и с нажимом трёт гитарной мозолью, заставляя шумно вздохнуть. — Только слышь, Андрюх… кофтец с длинными рукавами надень, как пойдёшь… а то это… Миха скашивает взгляд и смотрит на левую руку Андрея — пока что только левую. На первые следы от уколов и один разлившийся под кожей синяк. Проводит по ним кончиками пальцев, лаская, — и у Князя вырывается ещё один громкий вздох. — Ага, — Андрей заглядывает ему в лицо, на секунду в его глазах всплёскивается тревога — но тут же смывается кайфом. — Надену… Мих, нам же… в ближайшие дни… больше никуда не надо?.. Никуда… не хочу… — Никуда, — успокаивает его Миха и убирает опять упавшие на лоб волосы. — Ребята тоже знают, что мы съехались… Балу пошутил, что у нас медовый месяц… Князь хихикает, и Горшок целует его в губы. — Сказал, что рад, — возможно, не стоило бы говорить об этом Андрею, но они оба вмазанные, слова не удержишь на языке… да и Князь воспримет их куда легче, чем если бы был чистый. — Что теперь спокоен… что ты за мной присмотришь… присмотришь, да, Андрюха? И я за тобой… Они смеются уже вместе. Сейчас кажется, что ширево — это их маленький общий секрет. Что они всех обманули — и смогут обманывать дальше. — Да… да, присмотрим… Мих, поцелуй ещё… Андрей переворачивается, вытягивается на нём, переплетаясь ногами, обхватывает ладонями лицо и снова тянется губами к губам. Кайф…

***

Горшок меряет шагами квартиру. Квартиру, которую он уже привык называть их с Князем — общей. Блядь, да куда же, сука, запропастился Андрей?! Руки, зажигающие очередную сигарету, дрожат; она чуть не падает на уже пропалённый в нескольких местах ковёр. Так, Миха, спокойно. Поехал человек навестить родителей — что, не имеет права? Что он, по-твоему… …свалится где-нибудь под кустом?.. Блядь. Да блядь же. Беспокоиться о Князе — это и правда что-то новое. Нет, конечно, нельзя сказать, чтобы прежде он о нём не беспокоился, но Андрей всегда был более благоразумным и рассудительным из них двоих. Далеко не святым, конечно же, — но беспокоиться за него, отпустив к родителям, точно не стоило. Да и не только к родителям — хоть куда. И чистым ведь уехал. Горшок предлагал чутка вмазаться на дорожку — нет, сам отказался. Сказал: ничего, Мих, пока не нужно. Потом, ладно? Как вернусь. Не хочу, чтобы родители поняли. Чтобы узнали. Ясное дело. Никто не хочет, чтоб родители поняли. Хоть сколько тебе лет… и им. Горшок всё же спросил: тебя не заломает? Не на один час ведь едешь. А тебе бы уже сейчас пора. Хоть чуток. Да и мне тоже. Давай вдвоём, да? Как обычно? Князь рассмеялся, поцеловал в губы, отмахнулся. Ответил: что, думаешь, я уже совсем сторчался? Лишние полдня не потерплю? Успеется. А тебя могу чуток, сейчас я… А как вернусь, так вместе… вдвоём?.. Вдвоём. Конечно, Андрюха, вдвоём. Миха, только ты меня дождись, слышишь? Без меня не догоняйся. Я вместе хочу. Ну конечно, дождусь. Конечно, вместе. Дождётся, куда денется. У него сейчас трясутся руки — больше, наверное, всё-таки от волнения, что долго не возвращается Князь, — но до ломки ещё далеко. Хорошо, что, в отличие от Андрея, не взялся терпеть весь день. Бля, Андрюха, ну куда же ты, сука, делся, уже не то что вечер — ночь почти… Позвонить тебе? Да нет, что я буду как… чёрт его знает — как ревнивая жена. Ну поехал к родителям. Вернёшься скоро. Блядь… Ты же от меня не сбежал? Не надумал соскочить — без меня? Нет, ты бы так не поступил; никогда. Если бы решился завязывать — сказал бы. Мы же… мы же с тобой — не как мы с Анфиской? Ты бы ни за что не вышвырнул меня из своей жизни, как я вышвырнул её, — как человека, с которым твоя жизнь разрушится гораздо быстрее, чем без него. Я же и не был бы против, если бы ты сказал, что завязываешь, что готов перетерпеть, переломаться… если бы ты твёрдо отказался, когда я предлагал не мучиться, а вмазаться, — уговаривать бы не стал… а в первый раз — в первый раз ты же сам попросил, ты сам говорил, что я не виноват… И не пацан же ты, чтобы родители — если вдруг поняли — силой отправили тебя в ад на земле, называемый наркодиспансером. Я-то уж точно лучше сдохну, чем ещё хоть раз туда лягу, да и сколько раз ни ложился — всё равно всё по новой… и тебе бы такого ни за что не пожелал, но уж если бы ты сам захотел… Мысли хаотично мечутся в голове. Их можно было бы унять вмазкой, ему уже пора догоняться — но он же обещал дождаться Князя, обещал, что они вместе… Я же тебя дождусь? Андрюха, ведь дождусь же?.. Миха уже собирается зажечь ещё одну сигарету, как дверь квартиры — оставленная незапертой в ожидании Андрея — распахивается настежь. Князь не входит — вваливается, спотыкается о порог, и Горшок, с ругательствами бросившись навстречу, буквально подхватывает его на руки. — Андрюха… — он заглядывает в бледное, покрытое испариной лицо Князя, — Андрюха, что, блядь… Накрывает волной новой паники — но в то же время и радости. Вернулся, вернулся, никуда не делся; Андрюха, Андрюшенька, как я вообще мог хоть на секунду подумать, что ты… — Задержали, — у Князя искусаны губы — так, что на них выступили капельки крови. — Мать задержала… побудь, говорит, ещё, ты как у Мишки поселился, так я по тебе скучаю… блядь, Миха… Миха, вмажь меня, а-а-а… Князь захлёбывается протяжным стоном. Его всего трясёт — приходится тащить на диван волоком. Сука, тяжёлый; Андрюха, что ж я никогда не замечал, какой ты тяжёлый? И на весу тебя трахал, и как только не — а не замечал… А впрочем, немудрено. Одно дело, когда человек сам старается на тебя или там на стену опереться, — и совсем другое, когда кулем у тебя на руках висит. — У нас же есть? — Князь заглядывает ему в лицо: жалобно и испуганно. — Есть, да?.. — Есть, есть, как не быть, я уже всё приготовил… — Андрея всё-таки получается дотащить до дивана, усадить; теперь можно броситься к столу, схватить заранее приготовленный шприц с ширкой и всё ему сопутствующее. Князь, скрипя зубами, дёргает вверх рукав рубашки, и Горшок мельком думает, что в следующий раз надо будет попросить его дать другую руку — пусть на этой вены немного в порядок придут. — Андрюх, ну вот чего ты, а? Я же говорил: давай вмажу чутка на дорожку… а ты — потерплю, успеется… потерпел он… Игла наконец входит под кожу. Князь стонет от нетерпения — а может, и оттого, что ему херово. Крупные капли пота стекают по его вискам. — Я и дотерпел, — бормочет он. — У родителей… ничем себя не выдал… бля, наконец-то… — Руку зажми… Давай я тебе подержу. Всё, всё, я здесь… Он — здесь. И ширево — тоже здесь, растекается наконец у Князя по венам, заставляет его обмякнуть на диване, перестать сжимать до скрежета зубы. Горшок тянет его ближе, обнимает, устраивает у себя на плече. — Мать только сказала — уставшим выгляжу, — Князь блаженно прикрывает глаза, улыбается, когда Горшок зачёсывает ему волосы с мокрого лба. — Да, Миха, приятно… ласковый… Говорит: Мишка на тебя плохо влияет. Я, дурак, испугался… А она: репетировать… репетировать, небось, сутками заставляет… Андрей смеётся. Ну вот, и правда: наконец-то. — Я такси… такси взял… говорю: гони скорее… к тебе хотел… скорее… не мог уже… Князь запрокидывает голову. Смотрит Горшку в лицо. — К тебе хотел, — повторяет он. — Не потому что… не потому что вмазаться… не только. А ты уже… небось… без меня, а? Догнался? — Чего б я вдруг без тебя? — Горшок усмехается, ерошит Князю волосы — и чувствует, как разжимается что-то в груди, уходит изводившая его весь день тревога. — Уговорились же. Вмажешь меня?.. — Доверяешь? — Андрей тоже отвечает усмешкой, взгляд у него уже чуточку поплыл — но не сильно, Миха всё ещё бодяжит ему меньшую, чем себе, дозу. — Вчера я тебе мимо вены промазал… — Как промазал, так и заново попал. Вон даже медсёстры иногда мажут, что, нет? Подумаешь, синяк. Пройдёт. Давай сегодня… вмажь, а не промажь! Оба хохочут — прежде чем Князь сосредотачивается на шприце. Сегодня и правда не промазывает. Бля, кайф… От руки Андрея — вдвойне кайф. И пусть промазывает хоть сколько. — Миха, — Князь валится головой ему на колени, смотрит снизу вверх, пока Горшок снова прочёсывает пальцами короткие светлые пряди. — Я… я пока в такси ехал… думал… Миха, мне казалось, я за дозу убить могу… или не убить, а… не знаю… тогда двоим дал, а тут, блядь… десятерым был готов… Наверное, если бы не дурь, Князь бы сейчас даже всплакнул. Но он уже вмазанный, поэтому только удолбанно смеётся — и Горшок, наклонившись, закрывает ему рот поцелуем. — Ну тихо… Тихо, Андрюх, слышь? Никого нам убивать не придётся. И давать за дозу тоже. Что мы, музла не налабаем, чтоб заработать? Князь смеётся уже тише. Ласковее. Не без труда подняв руку, гладит его по щеке. — Налабаем, конечно… Мих, спасибо тебе… — За что спасибо? — Горшок ловит руку Князя у своей щеки, целует ладонь; усмехается, хотя смеяться нечему. Но по венам растекается сладкий яд, и кайфово, и ведь правда смешно… — За то, что подсадил? — Не, — Князь мотает головой по его коленям. — Да и не подсадил ты… я же сам… Просто. За то, что есть. — И тебе, — тихо отвечает Горшок. — За то, что ты. А давать за дозу… бля, удумал же… а чё, вон в Средневековье, говорят, проституткам зубы специально выбивали, чтоб не кусались, когда сосут, так я и сойду… Оба смеются. Сейчас — после вмазки — это правда кажется смешно. — Думал… — Князь вдруг перестаёт смеяться, его взгляд становится одновременно более поплывшим и будто бы задумчивым — как бывает у него иногда под кайфом, Миха уже хорошо узнал его таким. — Думал просто родителей навестить… соскучился ведь по ним, правда соскучился… А приехал и… терпел, всё херовее было, руки ледяные, самого трясёт, даже странно, что мать не поняла… и только о том думал, как тебе руку подставлю… Горшок гладит Князя по волосам и вспоминает вдруг, как навещал с Анфисой её родителей. Как те долгое время не понимали, почему они, приходя в гости, постоянно спят; как следили за тем, чтобы не ездить к ним в одежде с открытыми руками… Что лучше? Уснуть в гостях у родителей среди бела дня — или… Блядь. Уж лучше уснуть, чем так, как сегодня Андрей. Так и намучаешься (без толку, намучаешься без толку, сколько раз он, Миха, не просто терпел ломку, а искренне пытался завязать и даже на какое-то время завязывал — прежде, чем подсесть по новой?..), и родители как бы ещё и не быстрее поняли. Хотя, конечно, рано или поздно всё равно… Но лучше попозже. Так или иначе — всегда лучше попозже. И почему опять вспомнилась Анфиса? У них с Андреем ведь не так. Всё равно не так. Её он никогда так сильно не любил — а Князя любил всегда, даже когда был с ней. И даже если с Андреем они тоже друг на друга плохо влияют… а, похуй, не влияют они друг на друга плохо. Они друг о друге заботятся… и вообще друг без друга не могут. Ни в творчестве, ни в жизни. — Ну всё, всё, — говорит он Князю — тихо, хрипловато и с нежностью, от которой тесно в груди. — Ты здесь уже, со мной. — Здесь… Миха, родной мой… люблю… Андрей всхлипывает, не переставая улыбаться. Приподнимается, цепляется за его футболку, зарывается лицом в плечо. — Я тебя на ширку подсадил, а ты всё равно любишь… Горшок тоже чувствует, как на глаза у него наворачиваются слёзы. Прижимает Князя к себе за затылок, снова начинает перебирать пальцами взлохмаченные пряди. — Люблю, — Андрей опять всхлипывает и крепче сжимает футболку в пальцах. — И я тебя… блядь, может, потому и подсадил, что люблю… хоть и не хотел вроде… ну что ты, не плачь… — Миха обхватывает его лицо ладонями, беспорядочно сцеловывает слёзы, слизывает. — Солёный… солёный и сладкий… — Может… А и всё равно, почему. Я ж сам пришёл. Миха, Мих, никто мне, кроме тебя, не нужен… — Андрей улыбается и плачет одновременно, подставляясь тёплым губам. — Сам, помню… и мне, и мне, кроме тебя… ну что ты, ну иди сюда… — Горшок целует его ещё — губы, щёки, глаза. Гладит по волосам, по уже исколотой левой руке. Князь обнимает крепко, вцепляется, трётся лицом о Михино лицо — и наконец зарывается в шею и притихает. — Ну вот, — Горшок тихонько покачивает его в объятиях, не отводит взгляда от светловолосой макушки — чтобы не отъехать в трип, не сейчас, когда он нужен Андрею здесь. — Хорошо всё… хоть деньги на ширку есть, а?.. Мой… навсегда мой… любимый… — Вот это точно… А то так бы и сдохли от ломки. А может быть, не подсели… — шепчет Князь, обвивает Миху руками за шею, тоже начинает тихо гладить по волосам. — Твой, только твой… Всегда твоим был… — Да и те, у кого ни шиша, подсаживаются… бля, да я… не знаю, как, но на двоих бы заработал… чтоб тебя не ломало… всегда, да, всегда мой, всегда… — Горшок откликается эхом и ловит губами губы Князя. — Миха, я тебя… Сказать не могу, как люблю… — И я тебя… м-м-м… ласковый… Они целуются — медленно и сладко. Им хорошо. И все тревоги отступили куда-то за пелену наркотического дурмана.