Дорога никуда

I used to do a little but a little wouldn't do, So the little got more and more. I just keep tryin' to get a little better, Said, a little better than before. (Guns’N’Roses «Mr. Brownstone») Я начинаю варить ещё один дозняк. Держа ложку над пламенем свечи в трясущейся руке и ожидая, пока растворится ширево, я думаю: прилив длится всё меньше и меньше, ядовитый отлив — всё дольше. Впрочем, даже эта мысль не сможет помешать мне. Ирвин Уэлш «На игле»

— Мих, а нам сегодня… скоро?.. Ну… вмазываться? Горшок садится на кровать рядом с Князем. Смотрит, как тот обхватывает себя руками — ох уж этот его новый, но уже ставший привычным жест, — и, секунду подумав, набрасывает ему на плечи второе одеяло. — Скоро. Хочешь сейчас? — Хочу. Не хочу. Не знаю, — Андрей мотает головой, кутается в два одеяла и, чуть помедлив, откидывается головой на подушку. — Хочу, чтоб ты мне снова чаю… позаботился… нравится, когда заботишься… а потом… Рано ещё? Да, Мих? Не хочу… ну, время сокращать… хреново ведь это… — А мы и не будем, — уверенно отвечает Горшок. — Время сокращать. То есть, сегодня немного сократим, но… Слышь, Андрюха, давай я тебе чуток побольше дозу буду бодяжить… как себе, да?.. Ну, или почти… Князь выглядывает из-под одеял. Высовывает руку, кладёт на сгиб Михиного локтя. — Давай… Почти как себе, да. Может, оно легче будет… ну, не вот так… Каким же ты доверчивым и беззащитным выглядишь у меня, Андрюха. Вот в такие моменты, как сейчас. И немножко испуганным. И правда хочется о тебе заботиться. Об Анфисе никогда так не хотелось, честно. И — ты же тоже обо мне всегда заботился, так? — Да, — говорит Горшок вслух. Наклоняется, ласково и нежно целует Князя в губы. — Чаю тебе сначала, да? Сейчас поставлю… Пойти на кухню. Набрать чайник, включить, дождаться, пока закипит. С тех пор, как они живут вместе, он и заварку в доме стал держать гораздо более регулярно. И следить, чтобы заварочный чайник был всё время полон. Грёбаный уют, бля. Ну… какие-то элементы уюта. Почти семейного. И чёрт — это приятно. Горшок успевает выкурить сигарету, пока закипает чайник. Возвращается в комнату с дымящейся чашкой. — Давай, Андрюх, пей. Я поверх твоих рук чашку подержу, заодно и согрею… — Согрей… Люблю тебя, Мих, так люблю… Князь улыбается, чуть вылезает из-под одеял. Обхватывает руками чашку, осторожно пьёт горячее, улыбается шире рукам Горшка, держащим его руки. — И я тебя… — Горшок тоже улыбается беззубой улыбкой, ласково и чуточку горьковато; чмокает Князя в растрёпанную светловолосую макушку. — И это… другую руку мне сегодня подставишь… чтоб того… вены чуток отдыхали… Хорошо, когда есть кому помочь, да?.. А то оно неудобно… левой рукой в правую, когда сам себе… — Подставлю… ты же знаешь, я тебе что хочешь подставлю… — Князь смеётся, потом вдруг притихает. — Хорошо, Мих, правда ж хорошо… Когда одному оно… тошно. И… хорошо, что я к тебе тогда пришёл, верно? Нам бы обоим, конечно, не подсаживаться, но… раз уж получилось… я рад, что мы вместе… То есть… В общем, ты понял, да, ведь понял?.. — Понял, понял, всё понял… — тихо произносит Горшок, смотрит ласково и любяще. — Лучше бы, но… Я тоже рад, и хорошо, что пришёл, и вместе теперь… совсем… — он убирает чашку, снова гладит Князя по волосам и целует в губы. — Ну что? Ещё чаю? Или?.. — Или, — тут же откликается Андрей, и в его голосе проскальзывают капризно-требовательные нотки — тоже новые и тоже уже ставшие знакомыми. Но уж лучше они, чем когда он умоляюще спрашивает: «Миха, у нас же есть?». — Или. Ты почти как себе обещал… — Ну раз обещал, значит, сделаю, да?.. Сделать несложно. Привычно. И уже привычно — на двоих. Так… Андрею сегодня чуть побольше… почти стандартную дозу… Чай ещё этот перед ширкой. Вот выработал человек себе привычку, кто бы мог подумать… А хотя — почему бы и нет? Пока есть возможность. Пока они дома, а не на гастролях. Пока можно вообще ни от кого не тихариться. И заботиться о нём правда… так чертовски приятно. Вмазать… попросить вмазать себя… молодец, Андрюха, научился… — Ми-и-ишка, — тянет Андрей, глядя уже подёрнувшимися поволокой глазами. — Уже получше… уже хорошо… заботливый мой… Полежишь со мной, а?.. Иди тоже под одеяла… — Иду, иду… всегда к тебе идти готов… — Горшок быстро раздевается до трусов, забирается к Князю в тёплый кокон одеял, обнимает его, прижимает к себе. — Ну что ты… опять слёзы… дай поцелую… — Ага… слаб я под ширкой на слезу, да?.. — Князь усмехается, с удовольствием ныряет в тёплые объятия Горшка, подставляется под ласковые губы. — Хороший мой… С тобой все хвори проходят… — Ничего… таким и люблю… любым люблю… — Горшок осторожно целует веки Князя, слизывает с лица тёплые солоноватые капли. — Всегда с тобой буду, слышь? Всегда… — Будь, будь… и я с тобой… м-м-м… — Князь прикрывает глаза под лаской, тянется, чтобы поймать губами губы Горшка, и вовлекает его в поцелуй. Горшок проникает языком ему в рот, целует глубоко и сладко, поглаживает по плечам, рукам и спине. — Миха… Мишка… — Князь шепчет в поцелуй, отвечает, тоже скользит рукой на спину Горшка. — Сладко с тобой, всегда так сладко… — И с тобой… люблю… как же, блядь, люблю… Приласкать тебя?.. Или просто погладить? — Приласкай… хочу, да… встаёт на тебя… — бормочет Князь и лижет Горшку нижнюю губу и подбородок. — Ага… и на тебя ж тоже… а ещё говорят — героиновая импотенция, а?.. У кого другого, а не у нас… — Горшок довольно усмехается, приспускает Князю трусы, высвобождает член, обхватывает ладонью и гладит по всей длине. — Да… — Андрей откидывает голову, подаётся навстречу Михиной руке, притягивает его голову ближе, целует ещё, мажет губами по лицу, обнимает за шею. — Чай… и ширка… и ты будто ширка… Хочется тебя… Сладко, так сладко стало… — Сладко… и с тобой сладко… бля… Миха сжимает пальцы плотнее, несколько раз проводит ладонью по всей длине члена. Касается губами шеи Андрея, лижет кадык, вжимает язык там, где пульсирует под кожей венка. Андрей порывисто ёрзает бёдрами, подставляется поцелуям, зарывается пальцами в его волосы, притягивая ближе. — Хочешь… хочешь, забирайся на меня, Мих… Прям под этими всеми одеялами… Будем как в тёплом коконе… Иди ко мне, пойдёшь?.. — он тянет Михины трусы вниз, одновременно целуя в висок. — Пойду… бля, когда я к тебе не шёл?.. — Горшок переворачивается, оказываясь на Князе и укрывая одеялами их обоих, рвано выдыхает, соприкоснувшись налившимися членами. — Как… как хочешь?.. Потрёмся просто? Или… хочешь, чтоб трахнул?.. Андрей устраивает его удобнее между своих бёдер, снова ёрзает, притираясь, и оба сбивчиво стонут. Тепло. Тепло, и как же сладко… Князь смотрит растрёпанный, часто дышит. — Чтоб трахнул… М-м-м, чай твой волшебный… И весь ты… тоже… и ширка… — он целует Горшка в губы, скользит ладонями на спину, на ягодицы, оглаживает, слегка сжимает. — Какой ты приятно тяжелый, Мих… Я даже от тяжести твоей всегда пьянею, знаешь… Наверное… наверное, я и не мог с тобой не сторчаться… — Князь быстро взглядывает Горшку в лицо, вдруг испугавшись, что тот может обидеться. — Потому что прежде дури сторчался от любви… — От любви сторчался, говоришь?.. Бля, и я тогда тоже… — Горшок чувствует, как у него тоже подозрительно щипет глаза — блядские слёзы, заразны они, что ли? — Чай волшебный… а чё, как в сказке… может, я его тебе на костре забодяжил… из травок каких… — он снова ловит губами губы Андрея — искусанные и шелушащиеся после недавних ломок, — увлажняет их слюной, потрахивает языком рот. Шарит рукой по постели, нащупывает в складках простыни и одеял полупустой тюбик смазки. — Я потом нам снова мультецы включу… может, нам Микки-Маус того… тоже помогает, а?.. — он выдавливает прохладную вязкую субстанцию на пальцы, просовывает руку под Князя, помогает ему закинуть одну ногу себе на пояс. — Иди сюда… Князь стонет в Михин рот, пробует сосать язык, гладит безостановочно от ягодиц до самого затылка и обратно. Приятно, пьяняще сладко. Под тяжестью одеял, под тяжестью Михи, когда руки скользят между его горячей спиной и тёплыми одеялами. — Вот забодяжишь мне потом ещё твоего чайку… если вдруг замерзну… И мультики… Миха… — он пробует поднять ногу выше, льнёт к Горшку, обняв за шею, чувствуя, как пальцы проникают внутрь, вырвав еще один стон. — Ага, забодяжу… и чайку, и дозу… и мультики… — Горшок проталкивает пальцы глубже, проворачивает, накрывает губами губы Князя. Они по-прежнему укрыты одеялами — как в детстве, когда тихаришься с фонариком, чтобы дочитать перед сном кайфовую приключенческую книжку… — Сладкий ты, Андрюха… пиздец какой сладкий… Надавить пальцами, вырывая у Князя стон. Погладить по бедру, слегка царапнув неровно обрезанными ногтями. — И греть буду, если замёрзнешь, — шепчет он Андрею в губы. — Чаем, ширкой, одеялами… собой… — Грей… Ты тоже сладкий… Ласковый, горячий… Всё время тебя хочется… — Князь смотрит влюблённым расфокусированным взглядом, в крови разливаются и отрава, и страсть, смешиваясь в сладостную истому, когда прикосновения, взгляды хочется пить большими глотками — подхватывать губами, распробовать на языке… Когда хочется делиться своими, будто поднося в ладонях родниковую воду, до того чистую, что она пьянит. Андрей зарывается в шею Михи, целует, лижется, проводя тёплым языком по ключице, смыкает руки на спине в замок, делая трение их тел более неразрывным. — Люблю тебя… Хочу, Мих… — И я тебя… бля, и я тебя всё время… — Горшок снова ловит губами губы Князя, вытаскивает из него пальцы — Андрей протестующе мычит, ощутив пустоту, — тут же подхватывает под оба колена, ёрзает, пытаясь не дать одеялам соскользнуть с плеч. Князь хихикает и, скользнув ладонями по его спине, ловит края одеял, снова укрывает их обоих почти с головой. — Люблю, слышишь, люблю, блядь… Не потому что со мной сторчался, понял? Всегда… всегда, блядь, одного тебя любил… Князь обхватывает его ногами плотнее, снова с нажимом проводит ладонями под одеялом по спине сверху вниз — и Горшок наконец толкается в горячую, пульсирующую вокруг члена тесноту. Бля, как же… — Понял… Знаю же, я ж тоже тебя одного… Как только увидел… — Князь гладит Горшка по щеке, убирает прядь отросших волос за ухо, тут же шумно выдыхает, стонет, потому что Миха толкается в него, плавно и до упора, заполняя, заставляя остро-жаркую волну взвиться по позвоночнику вверх. — Да, так… — шепчет он, обхватывает Горшка руками под мышки, словно старается затащить больше на себя. Теперь уж им точно не замёрзнуть… — Тоже согреюсь, да?.. — шепчет Горшок Князю в губы. — В тебе… — Согреешься… Во мне тепло, и ты… сам тёплый, горячий… — Андрей замирает, слегка сжимает Миху внутри себя, обнимает теперь мягче, ощущая, как тот дышит — нетерпеливо, но сдерживаясь, — и давая привыкнуть. Они снова целуются, Миха обнимает его, сгребя в охапку, подсунув руки под спину, и Андрей чувствует себя в двойном коконе — из Михиных объятий и одеял. Защищённым от всего. — Можно, Мих… — шепчет он, глядя в родные глаза, доверчивый и готовый разделить всё. — Ага… — Горшок откликается полувыдохом-полушёпотом; сейчас, укрытые одеялами, они словно спрятались от целого мира. Спрятались, укрылись… Он осторожно делает толчок бёдрами, другой, третий; Князь стонет, вжавшись затылком в подушку, и Горшок только сейчас — кажется, впервые — обращает внимание на появившиеся у него под глазами глубокие тени. Проклятье, раньше ведь не было… Блядь. Миха, а чего ты ждёшь — что он будет с тобой торчать, а выглядеть как ходячая реклама ЗОЖ?.. Похуй. На всё похуй. Любого люблю, любого, какого угодно… — Буду тебя греть… — выдыхает Горшок, толкается в Князя снова, гладит не то растирает его ладонями. Андрей улыбается, постанывает под ним, обнимает, время от времени поправляя на них одеяла. — Всегда буду, слышишь? Вот представь… что мы сейчас в лесу где… у костра… тепло от него, жарко даже… и я… и ты… и лес шумит… и всё… Князь смотрит снизу вверх широко распахнутыми глазами. Кажется, в них отражаются — звёзды над лесом, искры костра. Что там ещё… Горшок наклоняется и одновременно с новым толчком накрывает его губы поцелуем. Князь и правда вдруг видит всё это: синие и тёмно-зеленые тени деревьев переходят в черноту, которая светится по краям едва уловимым серебром — лунным светом. То гаснет, то мерцает вновь, луна играет в чехарду с облаками. Потрескивает огонь, добавляет рыжих, желтоватых красок и сполохов. Они укрыты толстым лоскутным одеялом, под таким ни за что не замёрзнешь, даже если к утру припорошит снегом. Миха заполняет его всего, лежит сверху, горячий, тяжёлый, гибкий, вжимает в походную подстилку, целует так сладко, что в груди становится горячо-горячо, вот жарче, чем в сердцевине костра, и кажется, сейчас это тебя разорвёт, но нет — оно лишь расходится по телу тягучими волнами, омывает сиянием, доходя до кончиков пальцев рук и ног, прогоняет любой озноб. И все шорохи, все отголоски в лесу, кажется, от них двоих да от огня, играющего в поленьях с мурлыкающим потрескиванием. Им всегда удавалось увлечь друг друга в сказку, сотворить вокруг волшебный мир, оживающий перед глазами. Теперь ничего не изменилось, быть может, он стал даже ближе… Горшок целует его шею, тёплые шероховатые губы ловят бьющуюся под кожей венку — чистую, не проколотую многократно иглой, как её сестрицы на руках. Андрей притягивает голову Михи ближе, стонет, откликаясь на размеренно-ритмичные толчки, прочёсывает худыми пальцами тёмные волосы, целует в ухо и за ним — и вдруг вскидывается, смотрит куда-то в бесцветный потолок. — Мишка, звезда упала… — Звезда?.. — Горшок вскидывает голову, чуть прищуривается — и тоже видит ночное небо над лесом и вспыхнувший на нём серебристый росчерк. — Ага, точно… Загадывай желание, Андрюх… какое-нибудь… чтобы здесь сбылось, в этом мире, в нашем… раз звезда здесь упала, значит, в обычном мире не подействует… Князь согласно кивает — растрёпанная светловолосая голова мотается то ли по подушке, то ли по тому, что они подстелили себе у костра, — снова поправляет на них одеяла, снова зарывается пальцами Горшку в волосы. До чего же приятно… Потрескивает костёр, шумят в вышине деревья, воют где-то далеко волки — сыты, сюда не придут, да и огня боятся. Им хорошо сейчас, так хорошо, они вместе в своём сказочном мире; вот и какого лешего Князь боялся прийти сюда вместе раньше? Всего-то один комариный укус иглы… Но в отблесках костра и звёзд — или ещё чего, может, на самом деле он, Миха, включил в квартире светомузыку и забыл, но нет, нет, это не светомузыка в грёбаной квартире, это костёр на опушке леса и звёзды в ночном небе, — всё равно видны синяки под глазами Андрея, синяки у него на венах, когда поднимает руки, чтобы огладить его лицо. Как ни старайся — если вмазываться регулярно, чистенькими вены не сохранишь… И губы у Князя — искусанные, обшелушившиеся. Раньше такими не были… Похуй. На всё похуй. Какая разница? Они в сказке, в своей, только их сказке. Вдвоём. А вены можно найти другие, пусть эти пока отдыхают… а губы и глаза — зацеловать… Горшок это и делает — покрывает лицо Князя лёгкими, быстрыми и нежными поцелуями. Губы, веки, щёки… Проводит ладонями по рукам Андрея от запястий до локтей — по исколотым венам, в которых кровь смешалась с отравой. Резко покачивает бёдрами — Князь такое любит, он знает, — заставляя захлебнуться стоном и податься навстречу. — Ты… у тебя вид такой… будто ранен был… волки в лесу подрали, а?.. — Князь то ли смеётся, то ли всхлипывает ему в губы, и Горшок заглушает этот звук новым поцелуем. — Но ничего… я заботиться буду, выхаживать… и ты меня, если что… мы же вместе, да? Навсегда? Ещё толчок. Ещё раз качнуть бёдрами. Снова поцеловать — губы, веки. Зачесать со лба мокрые волосы, огладить руки. Навсегда… — Ага, подрали чутка… Такое оно — волчье дело… А наше — отгонять их да пытаться уцелеть самим… — Князь улыбается, но на последних словах его лицо становится почти задумчивым. Можно ли уберечься от волков, вгрызающихся в твои вены, волков с отравленными когтями и зубами? Пока им это удаётся, пока они просыпаются по утрам — пусть голова и не всегда светла, иногда гудит ульем рассерженных пчёл, но музыка пишется, истории сказываются, и сейчас одна из них окружает их бархатным ночным коконом. Андрей прикрывает глаза от очередного толчка, облизывает влажные от поцелуев губы, проводит языком по шелушинкам, которые всё равно ощущаются, стонет. В глазах снова появляется улыбка, он смотрит на Миху. — Это я и загадал. Чтобы нам не разлучаться. Всегда быть вместе. Оно же исполнится, даже если вслух произнести, да? В нашем мире всё исполняется… Бёдра Михи вплавляются между его бёдер, ещё, ещё, и кажется, затягиваются волчьи раны, разглаживается обезвоженная кожа губ, исчезают тени под глазами. И Князь глядит на Горшка светло-светло, и звёзды мерцают в глубине зрачков. — Исполнится, исполнится, ну конечно, исполнится… Как не исполниться? — шепчет Горшок в губы Князя, двигается глубокими, плавными, медленными толчками, иногда чуть покачивая бёдрами, чтобы растянуть сильнее, и стараясь попадать по нужному месту внутри — так, чтобы Андрей сладко вздрагивал и подавался навстречу. В груди что-то сжимается — от наркоты?.. Нет, от слов Князя… — А я думал… ты загадаешь… чтобы хотя бы в сказке меня, дурака, не встретить… — Андрей что-то протестующе всхлипывает на эти слова, и приходится снова зажать ему рот поцелуем. — Ну всё, всё… не расстанемся, ни за что… И после волков тебя выхожу, друг друга выходим… избушку какую найдём, печку затопим… По запрокинутому лицу Князя скользят тени — от костра или это всё-таки светомузыка в дурацкой квартире?.. Нет, от костра. И луна висит над деревьями расплавленным серебряным блюдом… Горшок наклоняется, целует бьющуюся венку на шее Князя, пьёт губами неровный от возбуждения и наркоты ритм пульса. Просовывает руку между их телами, проводит ладонью Андрею по груди, животу, касается налившегося члена. Надавливает шершавой подушечкой пальца на нежную чувствительную головку, раскрывая сочащуюся смазкой щель и заставляя коротко простонать. — Подрочить? А, Андрюха? Деревья качаются над головой — и качается с ними луна. Деревья тихо шепчутся, макушками качая И совсем внимания на нас не обращая… Волки воют где-то вдалеке. Потрескивает костёр. Какой таинственной казалась мне та ночь, Я затушил свечу, я стал ждать, Чего не знаю, В тишине, вдруг представилось мне: Блуждают тени возле дома разных сказочных зверей, Исчезнут и возникнут снова, Стучатся еле слышно в мою дверь, Мою дверь… И они — вместе. Навсегда. — Глупый… вот точно глупый… — выдыхает Андрей, ловит губы Михи, целует ещё, ещё. — Как же я мог не захотеть тебя встретить… — пальцы прочёсывают Михины волосы, убирают за ухо, серые глаза смотрят ласково и со странной хрупкостью. — Я тебя везде хочу встречать… в любом мире… и в любой жизни, ну, если они есть… — он глубоко вздыхает, мотнув головой — от руки Горшка становится сладко и горячо в паху, в груди. — Подрочи, ага… Хочу тебя, всего хочу… — Князь крепче оплетает Миху ногами, гладит ладонями по груди, тревожа тёмные комочки сосков. Горшок сгребает его, целует крепко. На них обоих падают разноцветные блики. — Как думаешь, а северное сияние… в нашем мире может быть?.. — Сияние?.. Может, конечно… должно… как не быть, ну?.. — Горшок беззубо улыбается, снова целует Князя в губы, начинает поглаживать член. Андрей взглядывает над его плечом — в бездонное ночное небо, заменившее потолок, туда, где мигают серебряные звёзды и, может, уже разлились разноцветные сполохи. — Вон, смотри… Видишь, да? Видишь? Князь кивает, мотая головой по подушке; тоже улыбается. Значит, видит. Значит, есть… всё у них есть. Кажется, даже пахнет — ночью, лесом и костром. И… и Князем. Ими двумя. Их миром. Их свободой. Горшок толкается в горячую тесноту, пытается синхронизироваться с движениями ладони. Пьёт дыхание Андрея, и вместе с ним — дыхание объявшей их лесной ночи. Их мира… Цветные сполохи и правда мерцают в вышине. То проступают ярче, то дрожат зыбкой, едва различимой рябью. Малиновые, бирюзовые, фиолетовые ленты тянутся за горизонт, теряются в тёмных макушках елей, закручиваются в пёстрые небесные реки с крутыми порогами. Их блики падают на лицо Князя, отражаются в раскрытых глазах, Горшок сцеловывает их со щеки, с виска, со вздрогнувших ресниц. Они будто в огромном гамаке, подвешенном над землёй меж двух старых ветвистых дубов, качаются вверх-вниз, вверх-вниз, так, что больше похоже на качели. Князь толкается в руку Михи, окружает тёплым, доверчивым коконом своего тела. Потрескивает костёр неподалеку, потрескивает северное сияние над головами, короткие щелчки и искры улетают в темноту. Потом от разноцветных лент отделяются лоскуты, превращаются в подобие звёзд, цветов и медуз. Андрей крепче прижимается к Михе, шепчет во влажное плечо: — Я скоро, Мишка… Совсем скоро… — Ага, давай… давай вместе, да?.. Родной, хороший… а потом уснём здесь, у костра… я тебя укрою потеплее… Горшок бормочет первое, что приходит на ум, слова слетают с губ, касаются в поцелуе губ Князя, смешиваются с его дыханием. В отсветах костра и северного сияния уходят залёгшие под глазами Андрея глубокие тени. Ничего, вот выспятся здесь, на свежем воздухе, к утру совсем как огурчики будут… — Давай… — повторяет Горшок, улыбается, снова целует Князя в губы, ласкает его член в такт своим толчкам. — И я в тебя… тебе тогда ещё теплее станет… — Станет… — эхом отзывается Князь, тоже улыбается, глядя в лицо Михи и куда-то над его головой. Медузы спускаются с неба, теперь плавают совсем низко в ночной синеве. Одна приземляется на руку Андрея, обнимающую Горшка, касается светящимся фиолетовым и голубым тельцем, словно лёгкое, полупрозрачное желе. Стоит повернуть руку ладонью вверх, ускользает, оттолкнувшись своим зонтиком-куполом, рассыпав нити-щупальца. — Красивые… красивые… — шепчет Князь, смотрит заворожённо. Гамак раскачивается всё сильнее, всё выше, и в какой-то миг — бросок вверх, ближе к звёздной ночи и светящимся существам, к смолистому запаху елей… и к Михе. В крепкие объятия, взаимную дрожь, всплеск света, в вихрь, взметнувшийся от костра. — Да, Мишка… Да… — Да… — эхом отзывается Горшок, тоже видит танцующие вокруг них разноцветные сполохи — краем глаза, потому что в основном не отрывает взгляда от лица Князя, запрокинутого к нему, освещаемого скользящими по нему цветными тенями. Ночь, звёзды, отсветы костра и северного сияния… И Андрей в этом новом, переменчивом свете кажется совсем юным, почти таким, как когда они только встретились за партой реставрационного училища… И всё равно — одинаково любимый. Юный, только успевший влюбиться и готовый свернуть вместе горы; хмурящий брови и пытающийся уговорить слезть с ширки… …и — такой, как сейчас. Сам — с исколотыми венами, искусанными шелушащимися губами и глубокими синяками под глазами. Любой. Любимый, единственный. И всё равно — вместе с ним, Михой, открывающий дверь в их сказочный мир. Мир, что всегда готов принять их — бродячих музыкантов, странников… Алкоголиков и анархистов. И наркош. Вспышка света, вспышка жара, взрыв цветных пятен перед глазами. Горшок прижимается полуоткрытым ртом ко рту Князя, смачивает его своей слюной, подсовывает одну руку Андрею под спину. По пальцам второй начинает течь горячая густая влага, и он тоже выплёскивается в начавшее сжиматься на нём до боли тело Князя, зарывшись лицом ему в плечо. Их мягко опускает обратно на одеяло у костра, на смятую постель в квартире… И где-то над головами, кажется, снова разливается зарево северного сияния. Тихо-тихо шелестит лес, разговаривает ветвями, листвой, дремотно дышит корнями. Медузы воспаряют ввысь, как десятки сияющих китайских фонариков, скользят в ту сторону, где через несколько часов заалеют полоски-вестники нового дня. Утренний рассвет, солнце поднималось над землёй, Просыпался лес, восхищаясь розовой зарёй. Над озером стоял, клубился белый туман, В овраге под горою шелестела листва, Луч солнца улыбался и с росою играл, Особенно прекрасны утром эти места. Продолженье сна, дивная пора, Как божественна природа и проста… Князь вплетает пальцы в растрёпанные волосы Горшка, перебирает, гладит. Надо бы им чутка подстричься, когда будут трезвее… Разьединяться не хочется, выбираться из-под Михи и вороха одеял — тоже. Но теперь им лучше не спать на спине: если ночью затошнит, это может плохо кончиться. Андрей не засыпает, ещё длит эти минуты, целует Горшка в висок, легонько коснувшись губами. — Ты всегда умел меня согреть… — И всегда буду… — Горшок улыбается, тоже медлит перед тем, как с хлюпаньем выскользнуть из тёплого тела. Уснуть бы прямо так, подгребя Князя под себя… Но да, нельзя. Андрею — на спине — точно. — Давай на бочок, Андрюха… — Князь послушно поворачивается, Горшок хочет набросить на него два одеяла из трёх имеющихся, но Андрей тут же недовольно ворчит и заставляет лечь вместе с ним под все три. Не любит, чтобы между ними была во сне преграда даже из одеял… Ладно, чего уж там — они оба не любят. И в общем-то, Князь прав. Под три одеяла — даже лучше. Сейчас не морозит, но к утру может быть что угодно. Лучше проснуться в жаре и в поту, чем в холодной трясучке. — Костёр… слышишь, да?.. Потрескивает… — Горшок обнимает Князя со спины, укрывает их обоих всеми тремя одеялами, касается губами тёплого плеча. — Вот… давай спать, Андрюх… главное — рядом… вместе… всегда… Костёр. Лес. Северное сияние. И где-то далеко — их разворошенная квартира, в которой они кутаются вдвоём в три одеяла.