Дорога никуда

I've seen the needle and the damage done, A little part of it in everyone. But every junkie's like a settin' sun. (Neil Young «The Needle and the Damage Done») По крайней мере, когда сидишь на героине, на всё остальное просто сил не остаётся. Ирвин Уэлш «На игле»

— Гаврила!!! Гаврила, блядь, ты живой?! Горшок морщится, когда сквозь включённую ими с Князем видеокассету с пиратскими записями зарубежных рок-групп пробивается чей-то голос. Явно не зарубежный — и не из видика. — Бля, — с трудом выговаривает он и поворачивает голову к лежащему рядом на кровати Андрею. — Чё, нахуй, за Гаврила? Собственное прозвище, появившееся ещё в школьные годы, на ум не приходит совершенно. Если быть честным, на ум вообще ничего не приходит. Они вмазаны. Им было хорошо. Видик смотрели. Чё ещё за Гаврила?.. — Хуй его знает, — таким же невнятным голосом отвечает Князь. Хмурится, словно пытаясь вспомнить, и неожиданно обрадованно выдаёт: — Барин денщика зовёт. А денщик уже сдох. Ща мертвяком восстанет… — Андрей начинает ржать, и Миха ржёт вслед за ним. Всё бы хорошо, но чёртов барин, зовущий своего Гаврилу, не унимается. Более того — начинает, кажется, колотить сапогом в дверь чего-то там. Ну, за какой дверью у барина может дохлый денщик валяться? — Щас я, бля, восстану, — бормочет Горшок. — Андрюх, ты ближе к двери лежишь… можешь его… барина этого… нахуй прогнать, а?.. Нахуй бар… развелись тут… у нас анархия… — Ага, — Князь сползает с кровати и, шатаясь, бредёт к двери. — Сейчас… Его заносит, он чуть не врезается в косяк, матерится, и Горшок решает тоже встать. Подхватить Андрея, если тот надумает завалиться. Барина этого… нахуй барина… Вот, он даже видик на паузу поставил. Чтоб удобнее было послать барина нахуй. Добраться до двери — и до ушедшего на несколько шагов вперёд Князя — оказывается делом непростым и долгим. Андрей тоже движется не слишком быстро — а барские удары тем временем становятся всё громче. Прямо где-то в черепной коробке отдаются, сука. К мужскому голосу, вопящему про Гаврилу (то ли живого, то ли сдохшего), присоединяется визгливый женский. А это, блядь, кто? Барыня? — …Хулиган!.. — орёт барыня. Барин перестаёт колотить ногой и звать Гаврилу, и начинает, кажется, перед ней оправдываться. — …друг мой… пьёт сильно… достучаться надо… — и неожиданно громко: — Бабушка, если с ним случится чего и из-за двери вонять начнёт, вам же первой неприятно будет! — Так может, милицию? — почти участливо спрашивает барыня. Странно как-то: у бар вообще милиция была? — В вытрезвитель? Слышь, внучек, а сейчас вообще вытрезвители-то ещё остались? Во. Барыня сама не знает, есть ли у них милиция и вытрезвители. — Да не надо милицию, — успокаивает барыню барин. — И в вытрезвитель не надо. Ну, пьёт человек, так мне только проведать… — Вдвоём они там пьют, — уверенно заявляет барыня. — С собутыльником. И живут вместе. Алкаши. Алкаши ведь, да? — неожиданно спрашивает она барина, словно подозревая что-то другое. — Алкаши, ну я же говорю! Бабушка, так может, их правда дома нет? — Дома они, — барыня становится всё уверенней. — Оба. Вчера не выходили. И сегодня тоже. Ой, внучек, а точно милицию не надо? — Точно, бабушка, точно! Я дверь выбью, если придётся… — Ты что! Нельзя же! — Да я новую куплю, если что, мне бы только знать, что живые… — Ох, горе-то… На этих словах барыни с трудом добравшемуся до двери Князю удаётся наконец открыть замок, и дверь тут же распахивают снаружи. В голове щёлкает: никакой это, нахуй, не барин. Это Балу. И Гаврилой он называет его, Миху. А не денщика… дохлого денщика. Из-за плеча Балу выглядывает соседка, которую они с Андреем между собой прозвали старухой Шапокляк. Ну, похожа. — О, один живой, — довольно констатирует она, вглядывается вглубь квартиры и добавляет: — И второй тоже. Это который из них Гаврила? — Вон тот, — охотно и самую чуточку злорадно сообщает Балу, указывая подбородком в сторону Горшка. — Ага, хоть знать буду… Так ты, внучек, справишься? — Справлюсь, бабушка, справлюсь… Спасибо за участие! И за помощь! Балу вваливается в квартиру, одновременно вталкивая ладонью в грудь Князя. Тот даже не пытается сопротивляться — откачивается к стене и застывает у неё с блаженной улыбкой и остановившимся взглядом. — Шурка… — тянет он. — А мы… слышь… а мы с Михой думали — барин. — Барин, блядь, — повторяет Балу. Внимательно вглядывается в Андрея, скользит взглядом от его лица вниз, к испещрённым синяками и следами от уколов рукам, и тихо, как-то обречённо повторяет: — Блядь. — Шура, — Горшок опирается о тот самый косяк, о который чуть не долбанулся Князь, и по возможности вежливо просит: — Иди нахуй, а? — Снова нахуй? — спрашивает Балу. Какой-то он уж больно спокойный — а только что орал, аж башка разболелась… — Да? — Чего — снова? — покачнувшись, Горшок делает ещё несколько шагов и кладёт руку Шуре на плечо. — Сегодня… нахуй. Только… сегодня. — Я поэт, пошли все нахуй, — громко добавляет Андрей, издаёт удолбанный смешок и начинает сползать по стене. — Я вас сейчас нахуй пошлю, — Балу говорит с тихой угрозой, но Михе почему-то отчётливо кажется, что школьный друг хочет не разозлиться, а разрыдаться. — Обоих. На репетицию. Или всё, передумали? — Чего… передумали? — Князь снова хмурит брови, пытается подняться, Горшок кидается ему помочь, и в итоге Балу приходится, матерясь вполголоса, поднимать обоих. — Она же… послезавтра… или нет, завтра… репетиция… — Она вчера, — медленно и чётко произносит Шура. — И сегодня. По лицу видно: не врёт. Не врёт, сука. — Так что ж ты, блядь, нам ещё вчера не позвонил?! — начинает орать Горшок. Опять спотыкается, и Балу, в очередной раз чертыхнувшись, кидает их с Андреем обоих на кровать. — Чего ты… — Я звонил! — на секунду Балу тоже повышает голос, но тут же снова начинает говорить тихо. — Я звонил. Ты меня уже послал нахуй, не помнишь? Сказал, что занят с Князем. Блядь, я, дурак, поверил… думал, может, творческим приходом накрыло, раз вдвоём, раз так… ага, вижу уже, каким приходом… блядь, поверил же… и эти все мне: да ладно, Шур, поиграем сегодня без них, раз им надо… они же вдвоём… Блядь. Блядь, эхом отдаётся в голове у Горшка. Блядь. То, что Андрей торчит вместе с ним, какое-то время им удавалось успешно скрывать. Хорошо, в гастролях перерыв. А так — они даже благополучно сочинили вдвоём несколько новых песен, отнесли ребятам и сказали разбирать пока без них. Сказали, что подойдут… подойдут… Вчера. Вчера, блядь. Нет, понятно, конечно, было, что рано или поздно все поймут. Про Андрея. Как раньше — гораздо, гораздо раньше — поняли про него, Миху. Тогда он ещё пытался лечиться — и честно, сам, несколько раз ложился в наркодиспансеры. Пока однажды не сказал всем, включая собственную мать, что «больше туда ни ногой». А про себя добавил: лучше сразу сдохнуть, нахуй. Но, как и в случае с собой, Горшок надеялся, что про Князя поймут — ну, пусть попозже. Как можно позже. С одной стороны, конечно, вроде и разницы нет, раньше или позже, но… пусть попозже. Почему-то каждый раз — и про себя, и про близких, про ту же Анфису, хоть и не хочется снова её вспоминать, — думаешь, что лучше пусть все поймут попозже. Андрей был с ним в этом вопросе полностью солидарен. Теперь они вообще солидарны во всём — как давно и хотелось. Ещё проскальзывала робкая мыслишка: а может… ну, а вдруг не поймут? Или, увидев вмазанного Князя, подумают, что только разок, или… ну, вдруг на гастролях получится скрывать. Или не поймут, что на хмуром. Или ещё что. В то, что не поймут, на самом деле Горшок, конечно, не верил. И была ещё одна постоянно возвращающаяся мысль, которую он усиленно от себя гнал и из-за которой снова начинал чувствовать себя последней мразью: а и пусть. Пусть поймут! Пусть увидят: теперь некого тыкать ему, Михе, в пример. Нет «правильного» и «неправильного» фронтмена. Андрей же понял… всё теперь понял, с ним… вот и остальные пусть поймут… Но — пусть попозже. Ну, и в любом случае: не выходить же к группе, держась за руки, и объявлять — ребята, мы теперь оба на хмуром сидим, и хрен вы нам, теперь уже нам обоим, чё сделаете? О таком вообще никто никогда объявлять не станет… в относительно здравом рассудке. Родители Князя, вроде, пока ещё не поняли. Родители Горшка… ну, всё равно уже давно знают. Вот из родителей лучше бы, конечно, никто никогда не узнавал. Но они почему-то всё равно рано или поздно всё узнают — родители. Анфискины тоже когда-то узнали… А первым всегда всё узнаёт Балу. Как когда-то про то, что они с Андреем не просто друзья — хотя про это он узнал не случайно, Миха рассказал сам. Кому другому не стал бы, точно не прямым текстом, но Шурке — ему можно. Наедине, может, и не упустит иногда случая подстебать, но трепать никому не станет. Остальные члены группы как-то узнали… чёрт его знает, как. С ними Горшок и Князь особую сторону своих отношений никогда не обсуждали. И те о ней не заикались — просто в какой-то момент стало понятно, что уже знают. Балу им тоже не стал бы рассказывать напрямую. Рассказал — явно он, больше некому — только Маше. С Машей он точно трахается — Шурка. Тоже вся группа уже всё поняла, а они двое почему-то до сих пор молчат. Они-то чего? Поговорить бы с Балу, что ли, как-нибудь напрямую, наедине… Как-нибудь. На чистую голову. Может, не совсем по трезвяку, может, под пиво или водку, но — не когда он, Миха, под кайфом. Но сейчас не до того. Потому что — Шура снова узнал. Снова первым. И уже не скажешь, что Князь попробовал только разок. По нему видно. По рукам… по всему нему. И по тому, что они оба пропустили уже два дня репетиций. Блядь. Несмотря на обдолбанность — вот к последнему факту отнестись с полным похуизмом не получается. Репетиции — это слишком важно. Музыка, группа — это всё. Они же оба так считали. Оба. Всегда… — Сегодня трубку никто не взял, — всё так же тихо продолжает тем временем Балу. — Я твоим родителям позвонил, — он переводит взгляд на Князя. — Они мне: так он же к Мишке переехал, ты туда что, не звонил? Я: а, точно, сейчас позвоню! Снова звоню. Потом… потом поехал. Горшок молчит, пытаясь осмыслить услышанное. Князь, кажется, тоже. Чувство вины из-за двух пропущенных репетиций начинает всё больше пробиваться сквозь кумар. Оба так и смотрят снизу вверх на Шурку, валяясь поперёк кровати. — Вчера ещё надо было забеспокоиться, — говорит тот. — Кретин я… убедил себя: ты же с Андреем, он, если что, присмотрит… — Ну да, — Князь снова хихикает, и смешок звучит почти истерически. — Я же… я же у вас святой… да?.. Всегда на подхвате? Апостол Андрей? Присмотреть за Горшком… подменить Горшка — если что-о-о… а теперь всё… теперь мы… — он пытается уткнуться Михе в грудь, но сползает лицом по рёбрам куда-то на бедро, — теперь мы совсем вместе… — Ага, — подхватывает Горшок; дурманная пелена ненадолго смывает вину, и вот прямо сейчас он чувствует, что должен поддержать Князя… если не защитить. — Теперь совсем вместе… — он роняет руку Андрею на затылок, обхватывает за шею, сильнее прижимая его голову к своему бедру, — понимаешь, да?.. — Да понимаю, блядь! — кричит Шура и снова понижает голос: — Слепой, что ли. Если он сейчас начнёт читать им мораль, можно будет ответить: да без нас двоих вы вообще никуда. Без двоих — точно. Мы — Король и Шут; что, нет? Без двоих-то — куда? Без обоих? И нам обоим вы точно ничего не сделаете. Хотим — торчим, хотим… да что хотим, то и делаем. Но читать мораль Шура не пытается. И снова всколыхивается вина: без двоих — правда никуда. И две репетиции пропустили — оба. — Так что? — Балу встряхивает волосами и скрещивает руки на груди, словно приняв какое-то решение. — Всё, инструменталки теперь играем, без обоих вокалистов? Слов-то жалко, слова тоже хорошие… А хотя. Я же вам на концертах подпевал? Подпевал. Сейчас поеду, скажу: теперь я за них. Главное, пусть микрофоны ставят такие, чтоб через гитару не коротило. А так — ничего, может, ещё больше фанатов соберу. Девушек точно. А на альбоме потом напишем, как положено, маленькими буквами: авторы музыки и текстов — Михаил Горшенёв и Андрей Князев… — Подвинуть хочешь?! Тут же разозлившись, Горшок пытается вскочить, а Князь, в свою очередь, — его удержать. Оба снова падают, на этот раз вповалку — Андрей лицом Михе в грудь. — Шур, — бормочет Князь, даже не пытаясь поднять голову. — Твоё… твоё дело — играть… — Ага, — всё тем же ровным голосом соглашается Балу. — Скажите ещё снова, что сами будете денежные дела рулить. Ну? — Не, — Андрей поднимает встрёпанную голову и смотрит на Шурку почти осмысленно. — Нам… денежные дела… нельзя. Лучше… лучше ты, если что… а?.. — О, здравая мысль! — деланно-обрадованно восклицает Балу и поворачивается к Горшку. — Ещё какая? Молчишь? Ладно, я поеду скажу, что вы завтра… — Нет, — удаётся выговорить Горшку; Князь, лёжа на нём, кивает, и они пытаются отскрести себя от кровати. — Сегодня. Мы поедем. Сегодня. Злость проходит так же быстро, как возникла. Они поедут. Они должны. И даже не потому, что если не поедут, останется и правда… имена авторов песен — маленькими буквами на обложке альбома. А петь — и правда, хоть тому же Шуре. Или ещё кому из группы. Не поэтому. Просто должны. Просто музыка — это главное. Всё равно самое главное. — Петь сможете? — как-то очень устало спрашивает Балу. Будто вагон угля только что разгрузил. — Сможем, — голос Андрея звучит почти внятно. — Ладно. Одежда где? Или вас в трусах везти? С помощью Шуры они как-то одеваются. Тот, снова пробежавшись взглядом по их предплечьям и, кажется, совсем загрустив (чего это он, а?..), заставляет напялить кожанки. Потом идёт на кухню, роется в холодильнике, достаёт банку пива и, открыв, брызгает им на одежду. — Ты, бля, чего?! — снова взвивается Горшок. — Чтоб пахло. Мне вас ещё в такси везти. Остаток из банки Балу залпом опрокидывает в себя. Снова окидывает их вглядом. — Давайте на меня оба… да не наваливайтесь так… Оперевшись с двух сторон на Балу, они кое-как плетутся из парадной. Загружаются втроём на заднее сиденье такси. — Алкаши? — мрачно спрашивает таксист, и Балу объясняет, что ему вот прямо непременно нужно доставить двух друзей… куда-то там. Выпивших, да. — А если они мне салон заблюют? Найдёшь чем платить? Шура уговаривает, что найдёт, и они едут. Андрей, к счастью, на время почти всей поездки вырубается, а вот Миху на полдороги действительно начинает мутить. Впрочем, платить за облёванный салон не приходится: таксист успевает отъехать на обочину, а Балу — вытащить его наружу. — Мы сейчас, — заверяет Шура таксиста. — Мы быстро… — Да мне-то что, — равнодушно отвечает тот, открывает окно и закуривает сигарету. — Хоть полдня с ним возись. Я счётчик не выключаю. Вернувшись в такси, приходится поднять занявшего теперь уже всё сиденье упавшего Князя. Бля, смешно. А вот что репетицию пропустили… вчера… и сегодня… Это нихуя не смешно. Раньше за ним следил Князь… раньше следил Князь… Пока Горшок пытается собрать мысли, Андрей снова валится через Шурку головой ему на колени. — Шур, — бормочет Князь. — Мы… так… больше… не будем. Пропускать… не будем. Во, точно. Это он, Миха, и хотел сказать. Именно это. Так — больше не будут. Пропускать два дня репетиций подряд. Именно. — Надеюсь, — тихо и уставше говорит Балу. Когда-то, когда они с Андреем учились в реставрационке, но жил тот далеко, после занятий Миха часто зависал где-нибудь в ближайших дворах с Шурой. Чтобы не скучать, сочиняли всякое — например, про подвозящих их до точки назначения сказочных зверей… Вот бы сейчас их на подмогу позвать. Сказочных зверей. — Шур, — бормочет Горшок. — Зверей… зверей надо вызвать… — Вызовем, Мих, вызовем, — успокаивает его Балу и снова устраивает головой у себя на плече, второй рукой придерживая задремавшего у них на коленях Князя — чтобы не сполз под ноги. — Вот приедем и сразу вызовем. — Они что — циркачи? — неожиданно заинтересовывается таксист, поглядывая в зеркало заднего вида. Объяснить ему, что ли, что не циркачи, а музыканты?.. Рок-группа? Не. Ничего объяснять не хочется. Вообще не хочется говорить. И на плече у Шурки лежать вполне хорошо — хоть и твёрдое… — Ага, — подтверждает тем временем Шура, и в его голосе снова проскальзывает мрачное злорадство. — Циркачи. — Дрессировщики? — всё более дружелюбно продолжает интересоваться таксист. — Клоуны! — громко сообщает Балу, и Горшок, не удержавшись, ржёт. Впрочем, возражать другу не пытается. — А, — таксист понимающе кивает. — Я в прошлом месяце сынишку в цирк водил. В первый ряд билеты взял — ну, он у меня маленький совсем, так чтоб арену хорошо видно было… В общем, тоже клоуны бухие были. Так водярой и разило. Хотя шутили, ничего, все смеялись. — Вот и эти шутят, — Балу почему-то мрачнеет ещё больше. — У нас все шутить любят… Мих, ну хоть ты лежи нормально, а?.. Мне и так вас двоих держать трудно… — А ты? — таксист всё продолжает разговор. — Тоже клоун… ну, клоуном работаешь? — А я фокусник, — не моргнув глазом, врёт Шура. — Фокусы показываю. — Ну что, тоже хорошее дело… Такси продолжает ехать вперёд. Останавливается… Шурка, кажется, расплачивается… Идут… снова куда-то идут… Шура пинает ногой дверь. Слышится чей-то знакомый голос: — Ну, чё?.. Блядь. — Хуй через плечо, — огрызается уставший от двойной ноши Балу. — Фронтменов принёс. Целых двух. Можно поленницей складывать. Да помогите кто-нибудь, я двужильный, что ли?! Все застыли, будто на поставленной на паузу видеокассете. Или в какой-нибудь сказке — где их заколдовали. Первой отмирает — или расколдовывается — Маша. Бросается к находящемуся ближе к ней Андрею, обхватывает его обеими руками за пояс и пытается отцепить от Шуры и опереть на себя. — Маш, ну ты-то чего! — Балу снова тянет Князя к себе, тот повисает между ним и Машей; Горшок ржёт и, убрав руку с плеч друга, садится на пол. — Он же, блядь, как две тебя, если грохнется сверху — как есть раздавит! Да что ж такое-то, полная группа мужиков, а из спасателей — одна Гайка?! — Шурочка, да всё нормально, — успокаивает Балу Маша, упрямо пытаясь оттащить от него Князя, — пока остальные продолжают смотреть на них уже четверых, чуть ли не разинув рты. — Сейчас мы… ай!.. Князь отцепляется от Балу, действительно падает на Машу и вместе с ней отлетает к стене, впечатываясь с неприятным звуком. Точнее, впечатав Машу — похоже, затылком — и навалившись сверху. — Маш, прости, — бормочет он куда-то ей в плечо. — Я нечаянно. Тебе больно? — Не больно, Андрюша, не больно… — Маша упирается ладонями Князю в грудь, тщетно пытаясь перевести его в вертикальное положение, и тут наконец отмирают все. Вскоре совместными усилиями оба фронтмена оказываются сидящими на полу у стены, а Балу осматривает затылок Маши и вроде как успокаивается. — Они же на хмуром, — вдруг подаёт голос Ренегат. — Оба. — Да неужели?! — резко оборачивается к нему Балу. — Ну надо же! А я бы и не подумал! — Андрей, наверно, разок попробовал, — не унимается Ренегат. — Да? Горшок хочет ответить в рифму «пизда», но голос не слушается. Отвечает снова Балу: — Нет. Всё, проехали. Репетировать надо. — Они петь-то смогут? — это спрашивает Поручик. — Это схуяли мы не сможем?! — возмущается Горшок. Порывается встать, но передумывает и решает ещё минутку посидеть. А то вдруг опять Машка помогать кинется — не хватало, чтобы ещё и он на неё упал… — Мы… когда это мы чего не могли, а?! — Да мне-то что, — Поручик примирительно дёргает плечом. — Мне — вообще ничего. — Смогут, — заявляет Балу так, будто и правда в этом уверен. — А не смогут — положим вон в уголке и пусть лежат. Зато под присмотром. Никто не возражает. А раз никто не возражает, то и разозлиться ни на кого не получается. И высказать, что без них с Князем группа ничто, и теперь некого и некому ставить в пример, и… Маша подходит ближе. Наклоняется, вглыдывается поочерёдно им с Андреем в лица — внимательно, будто медсестра или, блядь, мент. Так и кажется, что сейчас фонариком в глаза светить начнёт. — Им поесть надо, — не терпящим возражений тоном говорит она. — Обоим. Хоть немного. — Так у нас тут и есть нечего, — снова подаёт голос Поручик. — Пиво только… — Пиво — не еда! — Маша чуть повышает голос. — Пиво… это пиво. А еда… у меня бульон есть. Растворимый. Сейчас я, воду только вскипячу, за минуту готов будет… — Ма-а-аш, — тянет Князь. — Бульоны эти… растворимые… сплошная хи-и-имия… В следующую секунду он, похоже, вспоминает, что «сплошная химия» у них с Михой сейчас в венах, — и начинает ржать. Маша, судя по всему, думает о том же — но ржать не начинает, только вместо медсестры или бабы из ментовки становится похожа не то на воспитательницу детского сада, не то на учительницу начальных классов. Что это с Машкой сегодня, а?.. — Вот и хорошо, — говорит она Андрею. — Химия, помноженная на химию, равняется здоровое питание. — Машк, — Горшок фыркает. — Ты… это… гигант мысли. — Не, — возражает сидящий рядом Андрей и бодает его головой в плечо. — Она… она Гайка. Из спасателей. Из команды спасателей. Чип и Дейл спешат на помощь… нет, Чипу и Дейлу спешат на помощь… Гайка спешит… Маша. Мышь. Гайка. Всё правильно. — Ага, — соглашается Маша. — Так. Ладно. Я за бульоном. — Сблюют они, — предупреждает Балу. — От твоего бульона. — Потому что хи-ми-я, — снова протяжно сообщает Князь. — Сблюют — значит, организмы почистятся, — Гайку, то бишь Машу, сегодня ни в чём не переубедить. Она опять смотрит на них с Князем, едва заметно хмурится и добавляет: — Хоть немного. Всё, я сейчас. Я быстро. Маша действительно возвращается быстро… кажется, буквально в следующую секунду. Суёт им под нос две дымящиеся кружки — одну жестяную, другую эмалированную. — Давайте, не бойтесь, там не сильно горячее, я холодной минералки добавила, чтоб не обожглись… — Бульон с минералкой? — Андрей снова ржёт. — Для… здорового… питания? — Для него, для него. Андрюш, пей, ну тут всего одна кружечка… Миша, держать сможешь?.. Машу нахуй не пошлёшь, и оба лидера группы покорно берут кружки с бульоном. Выпивают. На удивление, не блюют. — А я говорила, лучше будет! — Маша забирает у них пустые кружки и с победоносным видом оборачивается к Балу. — От горячего всегда лучше. Ну, и… не совсем же там химия. Наверное. — Маша, — Шура приобнимает её за плечи и смотрит так проникновенно, как не смотрел, кажется, ещё никогда и ни на кого (вот чего они, правда, до сих пор никак не поженятся, а?..). — Ты — спасительница. — Гайка, — напоминает Горшок, и они с Князем удолбанно смеются одновременно. Шура непонятно почему вздыхает и снова поворачивается к ним. — Точно петь сможете? А то, может… — Мы сможем, — подтверждает Князь — практически отчётливо, — и Горшок согласно мотает головой. — Мы всё сможем. Мы сможем… Правда же, Андрюха?..