Дорога никуда

Вены дорог и дороги вен Машинкой размажет по кирпичности стен. Обломки империй, элементы систем, И тот, кто был всем, тот станет никем. Но мы с тобою будем вместе, Как Сид и Нэнси, Сид и Нэнси. И ни за что не доживём до пенсии, Как Сид и Нэнси, Сид и… (Lumen «Сид и Нэнси») Ширево, оно такое — прикидывается, что даёт тебе всё бесплатно, пока не приходит пора платить по процентам. Ирвин Уэлш «На игле»

— А это ещё кто? — Как кто? — Горшок показушно улыбается беззубой улыбкой, приобнимает Андрея одной рукой за плечи и чуть подталкивает вперёд. — Князь. — Ага, — оглядывающий их цепкий взгляд оловянно-серых глаз остаётся всё таким же безэмоциональным — как и голос. — Боярин и воевода. Какой ещё князь? — Ну как какой, — Миха старается говорить с бодрым нетерпением — изображает рок-звезду, которая уверена, что все её должны узнавать. — Мы же вместе поём. На всех альбомах на обложках… — Будто я их слушаю, ваши альбомы. Я тебя знаю, а его? — голос собеседника становится чуть насмешливым — и одновременно более опасным. — Может, он у ментов стукачом работает, а ты его ко мне притащил? Горшок едва удерживается, чтобы не зарычать — или хотя бы не скрипнуть остатками зубов. К этому барыге — с дурацким погонялом Серый, хотя к цвету глаз подходит, может, по нему и прозвали, — он любит обращаться, наверное, меньше, чем к кому бы то ни было другому. И из-за того, что просто Серый ему как-то не нравится (все барыги как барыги, а этот почему-то похож на злого колдуна, проникшего из какой-то сказки… хотя с виду — мужик как мужик), и потому что — честно признаться, говном барыжит. Анфиса от его ширева как-то раз чуть не… Миха тогда даже прибежал к Серому на разборки — когда она загремела в больницу. Опасное это, конечно, дело — пытаться на барыг наезжать, тем более на таких, как этот; но удержаться он не мог и даже не пытался. «Ты чем торгуешь, блядь?! У меня от твоего говна жена чуть не умерла!» А Серый, сука, только усмехнулся. Одними губами. «Чуть не? Значит, живая. Сам за своей бабой не можешь проследить, чтоб не передознулась, а я виноват?» Вот, кстати, другие барыги и не любят, если кто-то у них на районе насмерть дознётся. Но недалеко от этого Миха, признаться, никогда и не жил — да и почему-то подозревал, что ему глубоко похуй. Тогда — да, пиздец стыдно, но продолжать заступаться за Анфису он не стал. Вспомнил, что хоть и нечасто обращается за ширевом к Серому, но иногда всё-таки приходится, а значит, отношения лучше не портить; подумал, что Анфиса частенько готова вкатить себе больше, чем надо, — может, и правда сам виноват, что не проследил… «Ладно. Ты это… прости. Я…» «Да ладно, бывает. За бабу распереживался, вижу. Ну, живая, и хорошо. Сегодня брать будешь?..» И ведь взял же. Потому что — раз уже пришёл, лучше взять. А теперь пообещал Князю познакомить его с дилерами. И с Серым не сильно знакомить и хотел, но… Раз уж пообещал, так надо со всеми, правильно? — Да каким стукачом?! — не выдержав, он повышает голос. — Да он же… да мы же вместе, блядь… Андрей не успевает моргнуть — Миха вытряхивает его из кожанки, открывая исколотые руки. Серый пробегается по ним взглядом и хмыкает. — Ладно, ладно, верю… Или не верю? Может, он сердечник какой на капельницах? Да шучу, не ерепенься. На двоих, значит? — Да, — говорит Горшок и думает, что надо будет взять у кого-то ещё — и то говно, которым барыжит Серый, не колоть вчистую, а смешать. Или — вмазаться этим говном самому, а Андрею раздобыть ширево получше. Вот честно, не брал бы он сегодня у Серого вообще. Но раз обещал свести Князя со всеми… Не просто же так приходить. Познакомиться и руки пожать, блядь. — Может, здесь и вмажетесь? Давайте, я сам вам сейчас быстренько и приготовлю. Этот говнюк что — всё ещё подозревает, что Андрей не нарк?.. Ладно, похуй. Не хочет Горшок вмазываться у него на хазе, и вообще — лучше купить порошок, а раствор приготовить самому. А то так и лезут в голову дурацкие страшилки, что дилеры в него спидозную кровь добавляют. И по улице обдолбанными в хламину шататься не хочется. Это когда они были с Анфисой, их почти некому было узнать — поначалу, пока группа ещё не набрала популярность. А сейчас, да вдвоём с Князем… Не одного узнают, так другого. А скорее, обоих. А потом пойдут слухи — и хотя они и так рано или поздно пойдут, но чем меньше их, тем лучше. И желательно, чтобы ни у кого не было доказательств. Ничего, сейчас он Серого убедит. Всё-таки тот его знает — хоть Миха у него и не постоянный покупатель. — Да не, — он мотает головой. — Мы дома любим, ну… так что ты давай нам с собой… — Мих, — Андрей вдруг толкает его локтём под ребро, просяще заглядывает в лицо и облизывает губы. — Ты чего, а? Давай здесь… Приехали. — Вот то-то же, — Серый усмехается ухмылкой колдуна из сказки, но, кажется, всё больше успокаивается насчёт Андрея — хоть что-то хорошее. — Сейчас приготовлю. — Ему чуть меньше, — снова встревает Миха. В памяти опять всплывает, как от говна, которым барыжит вот этот вот, он чуть не потерял Анфису, — а уж если Андрея, то… Если Андрея — об этом лучше вообще не думать. — Чего меньше?! — возмущённо кричит Князь, и Серый, похоже, откровенно наслаждается разворачивающейся перед ним сценой. — Ты же уже сказал, что будешь мне как себе колоть! — Мишаня, Мишаня, — Серый осуждающе и с усмешкой покачивает головой, и ему пиздец хочется врезать — но ведь не врежешь. — Что ж ты над другом так издеваешься, а? Не боись, — он хлопает Андрея по плечу и — вот сука! — взлохмачивает ему волосы. — Обоим одинаково будет. Всё честно, как в аптеке. Княже, ну вот кто тебя за язык тянул… Ладно, сам я виноват. Привёл тебя к этому… Но и как было не привести? Обещал ведь — свести со всеми. А иногда и к этому приходится. Ладно, авось не… Анфиса ведь тогда сама себе дозу отмеряла. Может, и правда сама виновата. А если совсем говно, то… Ну, если обоим одинаково, то авось и эффект будет один. Сдохнем, так вместе. — Я сам ему колоть буду, — Горшок поспешно тянет руку за шприцем, когда Серый шагает к Князю. — Дай, ну? При тебе… только я сам… Андрей молчит. Переводит взгляд лихорадочно блестящих глаз с него на барыгу и обратно. Кажется, сегодня, сейчас ему всё равно — вмазаться самому, подставить руку Михе или… вот этому вот. А этому вот — что, в кайф помочь вмазаться Князю? Другим, вроде, никогда не рвётся сам колоть… И волосы ему взлохматил. Сука… — Да бери, бери, — всё та же едва заметная усмешка, всё тот же тусклый взгляд оловянных глаз. — Вот что значит… дружба? Да, Мишаня? Блядь. Выделил-то как это слово: «дружба». Понял, гад. Хрен его знает, как, но — всё он про них с Андреем понял. С первого взгляда. Что не просто друзья, не просто два сторчавшихся вокалиста одной группы… Блядь. А впрочем. Может, и похуй? Серый — он, конечно, гад, но зато не фанат, не антифанат и не журналюга. Этот точно никому не растреплет. Под внимательным взглядом Серого Горшок делает укол Князю. Потом себе — ему, в отличие от Андрея, барыга помогать не рвётся. Вот хули он, а?.. Волосы взлохматил… помочь вмазаться хотел… И не пошлёшь, и в морду не дашь… И даже не встанешь сразу и не уйдёшь — после дозы. Приходится ненадолго откинуть голову к стене, прикрыть глаза — чувствуя, как к плечу приваливается голова Князя. — А у тебя же, помню, жена была, — голос Серого с едва заметной насмешкой проникает сквозь начинающий окутывать рассудок дурман. — Ты мне тут за неё даже предъяву катал разок… Что, всё-таки дознулась? Недоглядел? С-с-сука… — Мы развелись, — Горшок нехотя открывает глаза и фокусирует взгляд на лице Серого. Блядь, нельзя отъезжать в трип у него на хазе, нельзя, нельзя, нельзя, особенно после того, как он касался Андрея… — И она завязала. Всё. Последние слова он зачем-то добавляет погромче. Почему-то мелькает мысль: а вдруг Анфиса тоже сорвалась снова и придёт к этому… этому… Блядь. Миха, тебя от того говна, которым Серый барыжит, уже глючит. Она же к нему и дорогу не знала… или знала? И он её не знал… или?.. Да блядь же. — Нахуй её, — громко вступает в разговор Андрей, поднимая голову с его плеча. — Анфиску… жену… бывшую. Пусть себе… пусть её хоть мухи сожрут… завязала — и нахуй… Блядь, точно говно. Князя тоже обычно так не развозит. Серый неожиданно смеётся — и похоже на то, что искренне. — Молодец, а? Раз завязала, значит, нахуй… А то, может, не завязала? Вдруг вы чего не знаете? — Ничего и не знаем, — Горшок заставляет себя выпрямиться и обхватить за плечи Князя. — Развелись… к родителям уехала… всё. Нахуй. Не знаю больше про неё ничего. Андрюх, пойдём, а?.. Серый… мы — всё… того… спасибо… — он шарит взглядом вокруг, сгребает их сброшенные куртки, набрасывает свою и начинает помогать одеваться Андрею. — А то, может, и на завтра возьмёте? Если бабки есть? — Возьмём, — вырывается у Горшка прежде, чем он успевает подумать. Блядь, а не хотел же брать у Серого вообще… Они выходят в постепенно сгущающийся вечер. Квадрат серого питерского неба виден высоко над домами. — Мих… а чё ты не хотел, а?.. Здесь?.. Вишь… всё хорошо… всё кайф… Андрей виснет на Михе. Мажет губами по скуле. И правда, чего он не хотел?.. Вбил себе в башку, что Серый говном барыжит… А может, и не говном?.. Может, Анфиска действительно сама виновата, что чуть не дознулась тогда… и он, Миха, виноват, что не проследил… а вовсе не в том дело, что ширево — говно… И Андрея по волосам потрепал — да просто в шутку, подумаешь… и правда — всё хорошо, всё кайф… Горшок обхватывает Князя за пояс и кружит. Вроде никто не видит — а похуй, даже если бы и… — Летим? Да, Андрюха? Чувствуешь? — Лети-и-и-м! — Князь раскидывает руки, оторвавшись от земли, вмазанно и немного невпопад смеётся. — Всё кружится и красивое сверху… — Летим… ты мой кошак летающий… — Горшок подхватывает смех и ловит губами его губы, иногда промахиваясь. — Летающий… мне даже зонтик не нужен, чтобы лететь… и парашют… — Князь хихикает и лезет целоваться, тоже промахиваясь через раз. — Ага… смотри только в облака не улети… — Горшок ставит его ногами на свои, прижимает к себе и накрывает губами губы. — Не улечу… ты меня держишь… М-м-м, Мишка… — Князь обвивает руками его шею, бесстыже засасывает, откровенно лижется. — Сладкий же… пиздец сладкий… — Горшок беспорядочно целует его лицо, осторожно переступает ногами со стоящими на них ногами Князя. — И ты… и ты тоже… Мишенька, люблю… — Андрей прижимается худым гибким телом, подставляется под поцелуи — растрёпанный, с распахнуто-удивлённым и немного рассеянным взглядом. — И я тебя… круто вместе летать?.. Да?.. — Миха чуть приподнимает его, наклоняя на себя, прижимая крепче; прихватывает губами за подбородок. — Андрюха, ну вот какой же ты, когда вмазанный… ну вот пиздец просто… Он берёт стоящего у себя на ступнях Князя за ремень штанов спереди, притягивает к себе плотнее, прижимая бёдрами к бёдрам. Сжимает второй рукой загривок, засасывает глубоким поцелуем, просовывая в рот язык. — М-м-м… Мишка… — Андрей невнятно, порывисто мычит в поцелуй, трётся пахом о пах, обвивает руками за шею, пробует сосать Михин язык. — Ну пиздец же сладкий… — Горшок отрывается от его губ, прижимается за ухом, легонько дёргает губами за серёжку. — И ты… — Князь дышит чаще, забирается ладонями Михе под футболку, гладит по груди, по бокам. — Бля, хочу тебя… Отведи меня куда-нибудь… — Куда? Где хочешь? — Горшок тоже тяжело дышит, трётся сквозь штаны стояком о стояк. — Я тебя… хоть в подворотне готов, хоть на мусорных баках… вот наставлю сейчас везде засосов… — он хрипло смеётся, с силой втягивает губами тонкую кожу на шее Князя и касается её языком. — Да хоть и в подворотню… всё равно мне… укромное местечко и всё… Ай, наставишь… — Андрей тоже смеётся, цепляется за Миху руками, обхватывает за талию, льнёт, трётся, коротко царапается в районе поясницы. — Блядь, Мишка… стоит, аж больно… — Ага… и мне больно… вот иди сюда… Горшок пытается дойти до ближайшей подворотни, не спуская Князя со своих ног. Не получается, оба чуть не падают, и он, смеясь, быстро оглядывается по сторонам, убеждается, что рядом никого нет, и подхватывает Андрея на руки. Тяжёлый, хоть в последнее время и похудел… Но ничего, всего пара шагов, и вот — какие-то ящики, сваленные штабелем у щербатой кирпичной стены. Можно усадить на них Князя — так, вроде не падает, — устроиться между его разведённых ног, снова жадно прижаться ртом ко рту, стащить с обоих и бросить на эти же ящики куртки, и наконец нетерпеливо дёрнуть ремень на своих джинсах. Князь айкает от неожиданности, когда Горшок подхватывает его на руки, но тут же счастливо хихикает и обнимает за шею. Приземлившись на ящик, льнёт снова, целует за ухом, зарывается пальцами в волосы, нетерпеливо ёрзая, — ящик глухо стукается о стену, — потом пытается расстегнуть собственные джинсы (не получается), и вновь обнимает Миху, притягивая ближе, обвив ногами его ноги под коленками. Ещё пробует справиться с пряжкой ремня, тихо чертыхается, и наконец она поддаётся. — Мишка… — тёплая ладонь ложится Горшку повыше паха, на обнажившийся участок кожи, где поросль тёмных волос начинает сбегать вниз. — Иди, иди сюда… — Иду, иду… пиздец же тебя охота… любого… а такого так вообще… Горшок чувствует, как напрягаются у него мышцы живота под рукой Князя, как сильнее наливается член — хотя его Андрей не касается, только дразняще ерошит пальцами кромку паховых волос. У Князя лихорадочно блестят глаза, непривычно бледная кожа — сейчас чистая, без высыпаний, хотя в последнее время они случаются, — и настолько же непривычно резко очертившиеся скулы. Надо им всё же больше жрать… Блядь, но какой же ты красивый, Андрюха. Блестишь влажными глазами с крошечными, чернильно-чёрными, будто чужими зрачками, кусаешь губы — опять искусал до трещин или сами полопались?.. — льнёшь… Какой же пиздец красивый. — Пиздец красивый, — говорит Горшок вслух и повторяет: — Пиздец тебя хочу… Он наконец сдёргивает с Князя джинсы вместе с бельём ниже бёдер — тот ёрзает на ящике, хоть бы занозу какую не подцепил, — и надавливает ему двумя пальцами на нижнюю губу. — Оближи, Андрюха… Андрей смотрит на него заворожённо, предвкушающе, с приоткрытых губ срывается неровное дыхание, будь сейчас холоднее, оно превращалось бы в облачка белого пара, туманило бы мелкие трещинки. — И ты красивый, и ты… — он тянется и быстро целует Миху в губы, потом ловит его пальцы, вбирает в рот сразу три, сосёт, пытаясь одновременно и целовать, когда подбирается к костяшкам. Кровь шумит в ушах — от ширки, от бешеного возбуждения, от того, что место хоть и укромное, а всё равно ведь улица и вдруг кто пройдёт… А и похуй. И завечереет скоро, и поблизости только тупик… Кирпичный свод отбрасывает на них тень, будто прячет под своим крылом. Руки елозят по Михиным бёдрам, нетерпеливо сжимают. Князь выпускает изо рта пальцы, ниточка слюны продолжает тянуться за ними, как тонюсенькая паутинка, поймавшая на себя свет. — Давай… возьми, пиздец хочу… — И я тебя… — Горшок гладит Князя по ноге, плотнее прижимая её к своему бедру; кожа тёплая под пальцами, ещё не успела остыть в прохладном уличном воздухе, особенно чувствительно — так, что хочется глухо застонать от нетерпения, — касающемся паха. Ничего, они быстро… Он просовывает руку под Андрея, гладит вход, проникает сразу двумя пальцами — Князь шипит, но подаётся навстречу, и лихорадочный блеск его глаз становится ещё ярче, они начинают затягивать в себя, словно колдовские омуты в лесной чаще или глубины космоса. — Сейчас… сейчас я… Протолкнуть пальцы до костяшек, согнуть, провернуть. Добавить третий, заглушить поцелуем громкий стон Князя — бля, Андрюха, мы же всё-таки на улице… — Тебя… тебя вот просто везде хочется… — шепчет Горшок в перерывах между быстрыми жадными поцелуями, продолжая грубовато, поспешно разминать Князя тремя пальцами. — На асфальте бы, бля, ебал… прямо при всех… — он смеётся, и Андрей отвечает таким же полустоном-полусмешком. — А я бы… я бы тебе и дал… на асфальте, при всех… — Князь гортанно всхлипывает от удовольствия, коротко зарываясь лицом в шею Михи, вновь смотрит опьянёнными, счастливыми глазами-звёздочками. — И менты бы так и забрали… в кутузку нерасцепленных… — он сильнее ёрзает, стараясь повыше приподнять бёдра, чтобы обоим было удобнее. Доски, из которых сколочены ящики, не сказать, чтобы гладкие, и явно не рассчитаны на то, чтобы на них трахались вмазанные панки, но сейчас Князю на это плевать, он почти не чувствует, как они царапают голую задницу, — слишком хочется поскорее ощутить в себе Миху, обвиться вокруг… Он наскоро задирает на Горшке футболку, жадно мажет ртом тёплую кожу, целует возле поджавшегося соска. Потом ткань скользит вниз, и Андрей стонет в поцелуй, которым Миха крепко запечатывает его рот. — Блядь, Мишка… не могу больше… — Да… и я не могу… сука, а пусть бы забрали, а?.. — на секунду перед мысленным взглядом Горшка встаёт картина, как он трахает Князя прямо на асфальте — вечно сером, пыльном и грязном, но, может, в этот момент он казался бы им искристым, весёлым, самым лучшим… Он рывком дёргает свою футболку до подмышек, кладёт руку Андрея на грудь, тот, поняв, с силой сжимает пальцами сосок, который только что целовал, выкручивает, снова скользит рукой на спину. Вот так, Андрюха, держись, а то грохнемся вместе с этими сраными ящиками… — Иди сюда… — Князь охотно задирает ноги выше, пытается крепче обхватить коленями, и остаётся только подхватить его под бёдра и толкнуться внутрь — в тесный пульсирующий жар, резко контрастирующий с прохладным вечерним воздухом. Бля, кайф… — В тебе… в тебе сейчас… утонуть можно… в глазах… просто в тебе… — Князь в ответ на эти слова подаётся навстречу, насаживаясь сильнее, ящики опасно качаются, и Горшок, пытаясь восстановить равновесие, толкает Андрея назад, к стене. Получается слишком резко и глубоко, Князь бесстыдно стонет в голос, запрокинув голову к небу. Сука, даже поцелуем заглушить не успел… — Андрюха… Андрюха, смотри сюда… в небе хорошо, знаю… но я-то здесь… — Андрей со смешком возвращает взгляд на лицо, и теперь можно его поцеловать, потянуть дёснами и оставшимися зубами за нижнюю губу. — Целовать тебя буду… а то совсем разорёшься… Ещё толчок. Неровно обстриженные — а может, и обкусанные — ногти Князя впиваются в спину под задранной футболкой. Горячо, тесно, кайфово… И в лихорадочно, воспалённо блестящих глазах Андрея правда хочется утонуть навсегда. — Целуй, целуй… И потонуть можешь… Вот буду тебя… как море обнимать… с головой, хочешь?.. — Андрей рвано выдыхает в жадно целующие его губы, отвечает, обхватывает голову Горшка обеими руками, гладит по волосам, то приглаживает, то растрёпывает, целует веки, ресницы, брови. — А утопнуть совсем не дам… Мишка, Мишенька… — от каждого толчка по телу сладкие мурашки, солнечные и немного колючие, совсем как морские волны, с шумом разбивающиеся о берег, о скалы, отступающие и снова ударяющие вперёд, снова рассыпающиеся на миллионы пенистых капель… Ящики под ними качаются, иногда глухо стукаясь о кирпичи, но удержаться получается, найдя общий ритм, поддерживая друг друга. Уже начинаются мягкие пасмурные сумерки, молочно-серые, дымчатые, и под аркой тоже темнеет. — А небо… мне не нужно и небо без тебя… М-м-м… — Мне тоже… без тебя — ничего… ничего вообще… вот и утону… в тебе… в тебе только хочу… тебя… Горшок хрипло выдыхает беспорядочные слова, ловит наконец ритм, вонзается в тело Князя снова и снова, придерживает его за бёдра, покрывает беспорядочными поцелуями лицо. Ящики покачиваются — может, на волнах, может, они уже плывут по морю, хрен знает в какие ебеня, словно бутылка с запечатанным в ней посланием, и это послание — их музыка, их песни… Мысли снова смывает очередной волной, и снова остаются только они двое. Андрей стонет в губы, ластится, цепляется за спину… бля, его — такого — реально хочется ебать хоть при всех на асфальте, хочется вдвойне… Выебать при всех на асфальте, а потом подхватить на руки и унести туда, где не будет никого, кроме них. И там уже — кутать в одеяла, заставлять вовремя пожрать… — Вот при всех тебя выебу… — разумеется, никогда этого не будет, но сейчас Князь только согласно хихикает в ответ на его смешок перед тем, как снова застонать, — а потом унесу… и… и заботиться буду… кто, как не мы… друг о друге… Слова теряются. Забываются. Ускользают. Но их смысл — остаётся. Горшок смеётся громче, выпускает одну ногу Князя, ерошит ладонью его волосы и резко качает бёдрами, заставляя вскрикнуть и чуть не свалиться с ящиков. Князь цепляется за Миху, сжимает плечи, откачивается к нему — получилось не упасть, только насадиться глубже и немного под другим углом, отчего вырывается гортанный стон. Горшок тут же притягивает к себе его голову, глушит непристойный звук на своей груди, чувствует, как обжигает горячее дыхание Андрея сквозь футболку. — Прости, Мишка… — бормочет тот, снова устанавливает равновесие, удобнее перехватывает Горшка ногами вокруг бёдер, заново находит общий ритм. — Заботься… У тебя хорошо получается… А я о тебе, всегда… — они и вправду всегда друг друга подстраховывают, следят, чтоб второго не заломало, чтоб не забыл поесть и проснулся поутру… даже если утро начинается далеко за полдень или под вечер. Хватило недели, когда этого не случалось, чтобы потом уже ничего не забывать. Ладони Андрея скользят по груди Горшка, задевают соски, тревожат мозолистыми подушечками пальцев. Миха, давя стон, запрокидывает голову к тёмному своду арки, вечно сырым кривым разводам от многих и многих дождевых потоков. Князь прослеживает за его взглядом, вдруг словно чего-то пугается, обнимает резко, вжимает в себя, быстро льнёт губами к вздрогнувшему кадыку — Миха опускает глаза на него, смотрит ласково, страстно и чуть растерянно, тут же вовлекает в жадный поцелуй. И Князь расслабляется, смыкает руки у него на загривке. Ничего, Миш, всё хорошо, показалось… Померещилось на мгновение, что наши вены внутри, наверное, такие же тёмные и неправильные, щербатые, грязные, как эти кирпичи со следами воды и плесени. Но вслух он ничего не говорит, только целует крепче и невольно сжимает внутри до боли, боясь отпустить. — Андрюх, чего… чего ты, а?.. — Князь быстро мотает головой, но Горшок всё равно упрямо ловит его взгляд, прекращает даже придерживать за ноги — Андрей тут же сам крепче смыкает их у него на пояснице, — обхватывает ладонями лицо. Может… может, ему… вспомнились те двое?.. Те, из-за которых… из-за которых он тогда… Блядь, иногда хочется сказать им спасибо. За ласкучего вмазанного Князя, с которым теперь — всё вместе, с которым — как сейчас… Блядь же. — Мой, — на всякий случай говорит Горшок, возвращает руки Князю на бёдра, двигается в нём особенно резко. Вот так, чтобы помнил, с кем… Как они отсюда уйдут, непонятно, Андрей, небось, будет вообще хромать, но похуй. Как-нибудь друг за друга подержатся. — Чего ты… чего… — ещё толчок, ещё, покачиваются, скрипя и шурша, ящики, Князь постанывает, цепляется за него до синяков, сладко сжимается на члене, — чего приглючилось?.. Расскажи… не держи в себе, ну… А может, не те двое. Может, снова мёртвая баба или нашествие тараканов. Главные, блядь, тайные страхи Андрея Князева. Нашествие… нашествие на «Нашествии»… Ну вот зачем подумал. Теперь самому представляется толпа гигантских тараканов на концерте — вместо фанатов. И то ли смешно, то ли, блядь, страшно. Ладно, сейчас-то они не на концерте… — Расскажи… — тихо повторяет Горшок и, снова заставив Князя очередным толчком проехаться по ящикам (точно, блин, задницу не занозит?..), коротко и крепко целует его в губы. — Трещины… Трещины над нами, — шепчет Князь как-то обречённо, словно вынудили его сказать о дурном знамении, непоправимом, никем не замеченном. Он замирает, глядит в одну точку несколько мгновений, потом переводит взгляд на Миху, и тот видит, как плещется в его глазах тихое отчаяние. — Вон там… — он задирает голову к плесневелым узорам. — Видишь? — Горшок рассматривает отсыревшие кирпичи с белыми, зеленоватыми, почти чёрными пятнами, сбитыми углами на стыках, змеящимися, проторёнными водой тёмными желобками. Тёплая ладонь по-прежнему лежит у Князя на лопатке. — Наши вены теперь такие же, да? Как эти сырые линии… Такие же чёрные и кривые, и… и затхлые… и будто мох там, и поганки прорасти могут… и разрушаются, всё время разрушаются… по капле… их же не вытянуть оттуда, не отчистить… — Андрей уже не смотрит ни на трещины, ни на Горшка, только прямо перед собой, внутрь себя, бормочет сбивчиво, испуганно, отрешённо. Горшок замирает, слушая Князя, — прямо внутри него, в горячей тесноте родного тела. Нерасцепившиеся, соединённые навсегда… Взгляд Андрея остановился, застыл, сфокусировался на чём-то своём. От героина зрачки сужаются, но в полумраке подворотни этого не видно — кажется, наоборот, что у Князя потемнела и радужка. Окончательно утратила проблески голубизны, из серой превратилась почти в чёрную… Отсыревшую. Как эти стены. Как их вены. Вот же ж… Приглючилось Андрюхе, а накрывает, кажется, обоих. Хорошо, что он, Миха, про страшный мультик с Микки-Маусом так и не стал рассказывать. А то вдруг бы тоже обоих шандарахнуло. Но что заставил сейчас сказать вслух Князя — хорошо. Пусть Андрею в одиночку херня не глючится. Не ему. Не ему… Продолжая наваливаться на Князя, вжимая собой в ящики и в кирпичи стены — сука, что бы ни глючилось, а всё равно колом стоит, хрен я из тебя, Андрюха, сейчас выйду, хоть бы даже и вошёл сюда кто, — Горшок гладит его обнажённые до плеч руки, те самые исколотые вены. Тёмные и кривые внутри — а ведь правда… …у обоих… …теперь — у обоих. Сказать бы: Андрюха, забей, это плохой приход, Серый нам стопудово какую-то херню подсунул… Но язык не поворачивается. Врать Князю у него всегда получалось хреново — да что там, можно сказать, что не получалось вообще. — А… а похуй, всё равно… — он почти с силой хватает Князя за запястье, поднимает руку, проходится губами по внутренней стороне предплечья — по старым и свежим следам от уколов, по случайным синякам. — Вот, Андрюха, смотри, смотри… всё равно люблю, всё равно поцелую… — прижаться губами сильнее, лизнуть, провести языком — Князь коротко стонет и сжимается на члене, отчего на секунду кажется, что вот-вот кончишь. — Да даже если поганками прорастём… а помнишь, как ещё герыча не было, как поганки в деревне искали? Как под ними потом в траве валялись… — Князь всхлипывает, счастливо улыбается, рвано кивает, смотрит снова осознанно. — Вот, и поганки пригодятся… ну… ну, будем два… два мёртвых анархиста, да, Андрюха? В голове мелькает: и на сцену грим снова можно. У Князя как-то чаще на коже высыпания всякие — да и он сам не шибко в зеркале хорош. А мертвяцким гримом лучше чего угодно другого замажется. И — на сцену — не с открытыми руками. Нафиг. В плаще. Или свитере. И на Князя — кофтецы его. Или кожанки. — Ну чё, Андрюха… чё, ты как?.. — Горшок обхватывает ладонями лицо Князя, целует в губы, и Андрей снова обнимает его за плечи. — Дотрахивать… а?.. Этих воспоминаний — светлых, пронизанных солнцем, дрожащих в зелёно-золотистом мареве юности, где танцуют лишь тоненькие тени луговых трав и цветов, оказывается достаточно, чтобы морок прошёл. Воспоминаний — и поцелуев. Пока сухие, тёплые губы Михи скользят по тёмным отметинам и крохотным точкам на сгибе локтя, промокшие мхи уползают обратно в щели, поганки складывают свои шляпки, превращаясь в неприметные, безобидные зонтики, плесень рассыпается в прах, оседая невесомыми, ничего не значащими чешуйками у них под ногами. И даже синий вечерний воздух будто становится свежее, чище, приятно гладит ещё не остывшую от страсти кожу. А ещё приятнее гладит её Миха. — Да, да, хочу… Мишка… Прошло, уползла эта хрень… — Князь роняет последние слова притихше, будто прислушиваясь, но тут же крепче обнимает Горшка, ласкается лицом о лицо, шепчет ласковое: — Ты… ты всегда умеешь её напугать, в каком бы обличьи не пришла… Стражник мой… Хранитель… Ангел-хранитель… — Друг друга… друг друга храним, да?.. — полушёпотом откликается Горшок, беззубо улыбается, снова гладит ладонями обнажённые, прохладные от вечернего воздуха руки Князя. — Хотя… какой я тебе ангел-хранитель… я твой демон, блин… демон-искуситель… если бы не я… Андрей упрямо мотает головой и затыкает его быстрым горячим поцелуем. В глазах читается его всегдашнее: не надо, Миха. Я же сам тогда попросил. Ты даже не предлагал. Первые два раза. Потом-то, конечно, предлагал. Но потом — Андрея ломало, а у него не было сил смотреть… Ладно. Похуй уже. Как вышло, так и вышло. И — всё равно ведь они друг друга хранят. Берегут. Следят за дозой, за тем, чтоб поели, уговаривают и обнимают, когда начинает глючить… Вот как Князя сейчас — с этими поганками и плесенью. — Ну всё, всё… давай… хочу тебя… да и вдруг пройдёт кто… Князь рвано, отрывисто кивает, снова обнимает за плечи. Горшок подхватывает его под бёдра, толкается внутрь — резкими, частыми, глубокими толчками. Так, чтобы перехватывало дух и не думалось ни о чём, кроме скорого оргазма. Так, чтобы Андрей всхлипывал и цеплялся за его плечи до синяков — да, да, вот так, как сейчас… — Скоро, Андрюха? — выдох в растрескавшиеся, шелушащиеся губы Князя, поймать его дыхание, смешать со своим, лизнуть языком кончик языка. — Скоро… вместе… да?.. Подрочить тебе… хочешь?.. — Подрочи… да, скоро… — Князь смыкает губы на кончике Михиного языка, задерживает на мгновение, прежде чем тот ускользнёт, прикусывает собственные губы, чтобы не застонать в голос, когда Горшок качает бёдрами и ящики под ними скрипят. Теперь, когда морок рассеялся, сгинул в своих же тенях, в тёмной воде Невы, что плещется о серые камни неподалёку — если прислушаться, можно различить этот мерный шелест, — страсть накатывает с новой силой и приходит желание разрядки. Князь не слышит ничего, кроме их рваного дыхания и каких-то очень отдалённых звуков улицы, которые в дыхании тонут. — Давай, Мишка… — он подаётся навстречу скользнувшей вниз руке, прячет лицо у Горшка на плече, чтобы снова не сорваться на громкий бесстыдный стон. — Бля, люблю тебя… Всё… всё дерьмо уходит, когда ты… рядом… — Люблю… люблю, люблю, и я… Горшок обхватывает член Князя ладонью, проходится по всей длине — дразня гитарными мозолями нежную кожу, сминая в кулаке сочащуюся смазкой головку, вырывая очередной приглушённый стон. Дерьмо… дерьмо уходит, говорит… — Не из-за меня… не из-за меня всё дерьмо, да?.. — снова быстрый поцелуй, Андрей мотает головой — то ли возражая, то ли просто от удовольствия. — Нет… говоришь — нет… хороший, ласковый… любимый… На самом деле — из-за него. Всё равно из-за него. Миха это знает. Или — не из-за него?.. Раз Андрей всегда твердит, что сам хотел… сам попросил… Всё. Ни из-за кого. Звёзды сложились. Зато — вместе. Ящики скрипят, пошатываются — как расшатались и их жизни. Но шаткая, неровно сложенная пирамида так и не распадается — и они тоже не распались… — Красивый… самый красивый… самый, блядь, охуенный… — шепчет Горшок, подсовывает вторую ладонь Князю под поясницу, чтобы удобнее было вбиваться в горячее тесное нутро, и начинает дрочить резче, отрывистее, всё равно не попадая в такт движениям. — Давай, Андрюх… давай вместе… как всё… как всегда… И снова остаётся только Миха, только наслаждение от близости, спонтанной и искренней, какой она была всегда. Андрей не замечает, что ящики саднят кожу, что у расцветающих внутри огненных роз появляется шипы; только как нестерпимо тесно становится внутри тела и хочется распахнуть сердце, распахнуть то невыразимое, что всегда их связывало. Ему нужно выйти из берегов, из очерченных пределов — чтобы снова стать целым. И чуточку более трезвым. Князь что-то бормочет в шею Михи, ласковое, горячее, почти бессмысленное и неразборчивое, и начинает выплёскиваться в его руку. — Мишка, Мишенька… Мишка-а… — Да-а-а… да… Андрюха… Горшок чувствует, как течёт по пальцам густая, вязкая, горячая в прохладном вечернем воздухе сперма Князя, как Андрей пульсирующе сжимается вокруг его собственного члена, — и, резко и глубоко толкнувшись ещё пару раз, кончает, сграбастав Андрея в охапку, навалившись на него и чуть не рухнув вместе с ящиками. Хорошо, стена удержала. Стены… стены удерживают всегда… не дают взлететь… не дают улететь — слишком рано… Мысли начинают ускользать, но Миха усилием воли заставляет себя заякориться. Вечер. Подворотня. Стена. Ящики. Андрей. Главное — Андрей. Поддёрнуть и застегнуть джинсы, наспех помочь заправиться Князю, накинуть на обоих куртки. Андрей удолбанно смеётся, ластится, лезет целоваться — и как же хочется опрокинуться вместе с ним прямо на асфальт, распластать, заставить смотреть в далёкое темнеющее небо… Стоп. Стоп. Всё, домой. Хорошо, что он с Князем. Был бы один — так бы и присел здесь, возле стены, откинулся к ней, отлетая в приход… Но с ним Андрей. А значит, есть о ком думать. Заботиться. Он же обещал. — Андрюх… Андрюх, пойдём… Князь продолжает хихикать, всё ещё обхватывает его руками за плечи, а ногами за талию. Горшок, не удержавшись, подхватывает смех — и подхватывает на руки Князя, умудряется протащить его несколько шагов на весу, заставив встать на ноги только у самого выхода из подворотни на улицу. — Пошли?.. Андрей рвано кивает. Они виснут друг на друге, обнимают то за талию, то за плечи — непонятно уже, кто кого поддерживает. Не узнают?.. На улице?.. Фанаты… антифанаты… похуй… Не должны. Уже вечер. — Пошли… Чуть пошатываясь, они бредут в обнимку по улице. …И только где-то на подкорке — на задворках сознания — остаётся высказанная Князем в дурном приходе мысль о покрытых изнутри чёрной плесенью и проросших поганками венах.