Увидимся в Боро

      За прошедшую неделю мы не столкнулись с Хиен ни разу. Она почти не выходила из своей комнаты, а если и приходилось, то она избегала меня. Бабушка считала, что ей нужно побыть одной, и моя компания ей ни в коем случае не нужна.              В один из дней бабушка отправила письмо родителям, в котором попросила их приехать за Хиен. Никто уже не верил в то, что между Тэхеном и Хиен что-то еще может получиться. Не верила и сама Хиен. Тэхен не приезжал, наверняка был занят или еще что-то. Больше всего мне хотелось уткнуться в его плечо, попросить совета и разрыдаться от бессилия в конце концов. Сейчас я был тем, кому нужна была помощь. Сейчас я был тем, кто не верил в лучшее.              Однако его все не было, а проблемы утопающих дело рук самих утопающих, потому я пошел к деду, который из всей нашей семьи был самым хладнокровным. Он единственный, кто был против отправки меня в Боро, возможно, по личной неприязни, кто его знает.              Он мог мне помочь. Я рассказал ему, что мы забыли с Тэхеном про венок, забыли прийти к Хиен, и теперь она нас обоих ненавидит.              — Не думал, что вашей троице так скоро придет конец, — сказал он так просто, будто говорил о погоде.              — Я тоже, — ответил я бесцветно. Мой голос охрип, словно я несколько часов провел за рыданиями.              Он посмотрел на меня, точнее разглядывал, обдумывал что-то свое, прежде чем произнести:              — Послушай, ты, наверное, не осознавал этого раньше, но жизнь — чертовски сложная штука. Если ты можешь что-то изменить — дерзай. Не можешь, то прижми свой хвост и плыви по течению.              Больше он не произнес ни слова, сказал лишь, что слишком занят для моих проблем.              Возможно, он был прав, пока ты можешь что-то изменить в жизни, то вперед, в противном случае придется жить так, как предначертано, не имея возможности что-то сделать.              Странно, но слова деда привели меня в чувство и заставили действовать.       Я пошел прямиком к Тэхену, нужно было решить, что делать дальше и стоило спросить, почему он так и не появился. Нам нужно было поговорить, нужно было обсудить, что делать дальше с Хиен, что делать нам.              Голова впервые была ощутимо тяжелая, эта боль вкупе с волнением образовывала коктейль из тошноты. Было боязно видеть сейчас Тэхена, у меня не было плана для предстоящего разговора, я не знал, что сказать, а нормально ли просто высказать ему все, что сейчас происходит с нами? Нормально ли просто предложить убежать? Согласится ли он?              Все случилось как в тумане, меня встретил дворецкий, проводил туда, где был Тэхен, оставил там возле двери с правом выбора открыть или уйти восвояси.              За той дверью родное любимое лицо. За ней Тэхен, с полуприкрытыми веками, задумчивым взглядом, с несколькими родинками на лице, теплыми руками, прихрамывающий Тэхен. Тэхен, любящий меня и принимающий таким, какой я есть. Тэхен, единственный, мой.              Я открыл дверь, впуская за собой летний зной в прохладную и светлую комнату. Однако Тэхен был не единственным человеком в этой комнате. Там сидел старик Ким, я узнаю его их тысячи: благородный, но ужасающий взгляд, кожа настолько тонкая, что можно было увидеть выделяющиеся вены, ползучими змеями обвевающие запястья. Его лицо было недовольным, уголки губ никогда не поднимались наверх, там кожа ровная, без морщин, а под глазами залегли огромные мешки. Он был все таким же, только сейчас стал больше походить на ходячего мертвеца.              — Ты еще кто? — скрипучим голосом обратился он ко мне.              Я успел только проглотить слюну, как страх вдруг охватил меня, приковав к земле. Увидеть наяву свой кошмар из далекого детства невообразимо ужасно.              — Это Чон Чонгук, музыкант, он из Лондона. Иногда играл мне на скрипке, — вмешался Тэхен. Его глаза горели паникой, он не ожидал меня тут увидеть и явно был удивлен не меньше моего.              — А сейчас по какому делу? Что-то я не вижу у него в руках никакой скрипки, — вновь прохрипел старик.              — Музыкант? — вдруг поднялась молодая девушка, она сидела ко мне спиной и всю ее накрывала спинка от кресла, я заметил ее далеко не сразу.              Она была красива. Маленькая фигурка в синем платье, включающем множество белых и голубых оборок. Белоснежные руки, румяное личико. Волосы цвета топленого шоколада. Мелодичный голос ее наполнил всю комнату, привлекая внимание абсолютно каждого, кто находился в комнате.              — Он может сыграть на нашей помолвке?              Мои ноги мгновенно подкосились. Помолвка?              — О, мисс Дешор, мы собираемся нанять целый музыкальный ансамбль. Для чего нам один скрипач?              Помолвка?              — Вы так любезны, мистер Ким. Однако было бы лучше, если бы церемония была чуть скромнее…              Помолвка?              — Не скромничайте, мисс, ваша непритязательность вас не красит…              Это, должно быть, шутка?              Грудную клетку сдавило нечто невидимое, дышать стало в разы тяжелее, в моих глазах потемнело, а голова отозвалась режущей болью в затылке. Не мог человек, который стоит сейчас передо мной, жениться на ком-то. Только не тот, кто целовал меня в ответ на мои же жаркие поцелуи. Только не тот, кто плавился подо мной и выстанывал имя, мое, черт возьми, имя. Не тот, кто признавался мне в любви, слушая признания в ответ. Предательство тупой болью пронзило мое и без того треснувшее сердце.              — Я, видимо, не вовремя, — заикнулся я, силясь немедленно покинуть этот дом, не разбираясь в том, что происходит. — Извините.              Я поклонился, резко обернувшись и выходя за дверь.              — Чонгук, — за мной сорвался Тэхен. Я был быстрее него, но отчего-то все равно притормозил в коридоре, боясь признаться самому себе, что я хотел, чтобы он меня догнал, объяснил, что все это просто какое-то недоразумение, обнял и подарил покой.              Он догнал, но не спешил объясниться.              — Кто это? — первым задал вопрос я, глядя в его извиняющиеся глаза.              — Это моя подруга детства, она живет в Лондоне, как и ты, — проговорил он на одном дыхании, хватаясь за мой локоть, как за спасательный круг. — Это вышло для меня так же внезапно, как и для тебя.              — Что ты имеешь в виду? — я слышал его речь словно из-под толщи воды, размыто, воспринимая смысл и слова так, словно они шли отдельно друг от друга.              — Мы помолвлены.              Со стороны нельзя было сказать, насколько сильно мои ноги подкосились в этот момент, я даже перестал их чувствовать. Дыхание ускорилось, но я все равно задыхался.              — И ты сделаешь это? — даже говорить не стану, каким жалким голосом у меня получилось это сказать.              Он сглотнул и продолжал смотреть на меня, обдумывать свой ответ. Но он отвел взгляд и быстро кивнул.              — Почему? Ты ее любишь?              Тэхен мотнул головой.              — А что тогда… Отец заставил? — снова кивок. — У тебя что, своего мнения нет? Почему ты делаешь все, что говорит тебе отец?!              В глубине души я не хотел говорить этого, я даже не хотел срываться на него, не хотел злиться, но дикая ярость уже пустила свои ядовитые корни в сердце, отравляя мой организм.              — Я не могу по-другому, я нахожусь под его контролем, настолько слаб перед ним, что тебе и не снилось, Чонгук. Я боюсь его. Не знаю, что делать, — глаза Тэхена были наполнены отчаянием. Он заикался, боялся, что я уйду, вцепился в мой локоть сильнее прежнего.              Я понимаю его, на протяжении всего пребывания в Боро мне снился этот старикан. Снилось, как он пускает пулю из ружья, в точности так, как мой отец, убивая куропатку. Он давит на своего сына, заставляет поступать в зависимости от своих желаний. Тэхен — слабовольный человек, им легко управлять и манипулировать. Тэхену нужна была помощь, но мне тоже нужна помощь, я не обладал достаточным контролем над ситуацией, чтобы помочь всем нам. Я был так же слаб, наверное поэтому я лишь выплеснул на него яд, будучи ослепленным накатывающей вспышкой гнева.              — Какой же ты жалкий, Тэхен. Даже отец не смеет лезть в судьбу взрослого человека. Неужели ты позволишь ему и дальше влиять на свою жизнь?              — У меня нет выбора. Что ты предлагаешь? Убежать с тобой в Лондон? Мы все равно не будем вместе. В лучшем случае, если люди узнают, нас изобьют, в худшем — закончим жизнь в тюрьме или психиатрической лечебнице. А идти против отца я не в силах.              Он ведь все продумывает. Я и забыл, что перед тем, как сделать легкий шаг, Тэхен тысячу раз обдумывает его. Ноги мои уже перестали меня держать, в глазах продолжало темнеть, моя тень под ногами сгорбилась и приобрела неестественную форму, мне показалось, что за нами наблюдают сотни осуждающих глаз, слушают стены и копят в себе отвращение к таким, как мы. Нас ненавидят и презирают. Нам нельзя быть вместе, мы нигде не найдем свое место. Правильно он говорит, мы убежим, а что дальше?              — Будь проклят тот день, когда мы повстречались, — из меня словно вырвали остановившееся сердце, я больше не слышал его биение, дыхание сперло, образовался огромный ком в горле, я задыхался, а на глаза навернулись слезы. Я никогда не чувствовал себя так отвратительно, я будто находился на похоронах самого близкого для меня человека, который был похоронен под рыхлой землей и которого я больше никогда не увижу, он сгниет в земле, превратившись в бесчувственную оболочку, но там собралась вся семья и оплакивала она именно меня.              — Чонгук, — он все не отпускал. Цеплялся. Выглядел жалостливо, в другой раз я бы прижал его к себе, не задумываясь. — Ты ведь сказал, что всегда будешь на моей стороне. Что бы ни случилось, — его голос сорвался и первая слезинка упала именно с его щеки.              Как странно. Я говорил так? Я имел в виду именно это?              — Не в этот раз, Тэхен.              Я одернул руку, уходя, не смея оборачиваться, чтобы посмотреть на него. Пока покидал дом, боролся с чувством вины, ведь я оставил его там один на один со своим главным страхом. Но погнав Уголька прямо в лес, я старался переубедить себя от решения развернуться. В кои-то веки я чувствовал себя невероятно слабым. Моя жизнь впервые мне не принадлежала, я больше не чувствовал себя всемогущим, преодолевающем любые препятствия, потому что жизнь — интересная штука, никогда не знаешь, куда тебя приведет твоя судьба. Но, нет, жизнь была просто чертовски сложной вещью, не поддающейся никакому нормальному объяснению. Она бывает несправедливой, она не дает решать, что тебе делать дальше, она выжимает все соки и с гнусной улыбкой наблюдает за тем, как ты барахтаешься. Вот что такое жизнь. Они все мне твердили это. А я лишь усмехался.              После того, как я побродил в лесной чаще, съедаемый отчаянием из-за бессилия, то вернулся домой, когда начало смеркаться.              Я шел призраком, никого и ничего не замечая на своем пути. Еще чуть-чуть и я дойду до своей комнаты незамеченным, а там смогу ударить подушку, расплакаться в конце концов или провалиться в сон, надеясь, что все это — лишь кошмар наяву.              Не успел я пройти пару шагов, как из своей комнаты выскочила Хиен, остановив меня.              — Где ты был? У Тэхена?              — Не твоего ума дело, — просипел я, силясь отодвинуть сестру с дороги или пройти мимо, но не вступать в диалог.              — Ты чего такой злой? — она хмурилась, не давала пройти и крутилась, как собачонка.              — Чего ты от меня хочешь?!              — Я задала тебе простой вопрос.              — Да, ходил, и что?              Мы уставились друг на друга с нескрываемой враждебностью, готовые в любой момент нанести удар.              — О чем говорили? — она скрестила руки, как делала мама, которая ждала от тебя правды, которую та уже заведомо знала, но хотела услышать признание лично от тебя.              — Хочешь услышать, не говорили ли мы о тебе? О нет, дорогая сестричка, конечно нет. Тэхен ведь женится, ты знала? И не на тебе, а на одной леди, которая в несколько раз красивее тебя!              Дыхание вновь сперло, на шею словно накинули удавку. Мне было наплевать, кто стоит передо мной и на кого я срываюсь. Я не хотел себя сдерживать, мне все надоело.              Из моих глаз снова полились слезы, я тер соленые щеки, Хиен впервые видела меня плачущим, на ее лице застыл испуг от неожиданности. Даже когда я разбивал коленки в кровь я не плакал, а тут, оказывается, нужно было просто разбить сердце. Всего-навсего.              — О чем ты говоришь? — она зажала рот рукой. — Ты что, плачешь? Почему? Мы могли бы поговорить, — она попыталась исправить все, будто чувствовала на себе вину.              Вновь попытался сделать шаг в отступлении, но она не давала, преграждая путь.              Мне было уже все равно. Я не знал, как к этому отнесется Хиен и хватит ли ее напускного дружелюбия на то, чтобы понять меня хотя бы на одну сотую процента, так что я выложил все, как на духу, выпалив:              — Я люблю его, Хиен. Как ты не понимаешь этого? — полушепотом просипел я.              Мне так сильно нужна была помощь, веревка на горле продолжала затягиваться, сердце до сих пор не билось, переставая оснащать организм необходимым кислородом.              Сестра отошла от меня на добрых три шага, упираясь в стену. Она зажала рот рукой, тихо заплакав. Слезы крупным градом окропляли ее щеки, руки и срывались вниз. Она почти не моргала, ее било крупной дрожью. Глаза мгновенно стали стеклянными.              — О чем ты говоришь…              — Чего ты так испугалась, я подумал, ты единственная, кто смог бы понять меня.              Она замотала головой и задушено проговорила:              — Этого не может быть. Ты не должен любить его, вы ведь оба мужчины! — Хиен не старалась подбирать правильные фразы. Я ожидал такой реакции, надеясь лишь на то, что Хиен думала иначе.              — И что с того? — я сделал шаг к ней, и она дернулась ближе к своей двери.              — Не подходи. Это отвратительно. Не хочу тебя видеть. Не хочу никого из вас двоих видеть, — с этими словами она скрылась за дверью.              Я так и остался в пустом коридоре, прислушиваясь к копошениям сестры. Она ненавидит меня. Не потому, что я испортил их с Тэхеном совместную жизнь, а потому посмел полюбить мужчину.              Всю ночь я не сомкнул и глаза, все думал о той девушке и их предстоящей свадьбе. Какой же я дурак, раз надеялся на что-то с Тэхеном. Как же это несправедливо. Я старался отдавать себе отчет в действиях, но не был готов к настоящему расставанию, не был готов к тому, что придется отпускать. Всякий раз, когда мы были вместе, он погружался в пучину вечного беспокойства, куда моя нога не ступала раньше. А зря. Я не стану верить в то, что он сам не ведал о своей же женитьбе.              Он все знал, но продолжал видеться со мной, позволял любить, любил и сам. Он другой, это я не позволил бы женить себя на ком-то, это я разошелся бы со своей невестой ради него. Но он не такой, Тэхен совершенно другой, мы живем с ним в абсолютно разных мирах, один не понимает другого, ожидая разного.                     На следующий же день я встал далеко не сразу, мучился от головной боли и неведения. Будущее без Тэхена меня пугало, я ничего не мог поделать и от этого становилось тягостнее. Я все еще представлял его объятия и мне становилось теплее, туманность пробиралась в разум, мое тело проваливалось в небытие, снился кошмар, из-за которого ручьями стекал пот, впитываясь в стеганое одеяло. Я дрожал и молча молил о помощи.              Год назад я бы не узнал себя настоящего, может, даже высмеял бы за такое. Я не стал бы защищаться и просто позволил бы себе прошлому злорадствовать, ведь такого раньше со мной не происходило, а сейчас выглядел я жалко. В городе окружающие меня люди словно не заслуживали моих настоящих чувств и эмоций, там все было ненастоящим, фальшивым. Там я чувствовал преимущество, словно находился в своей тарелке. Там же я был более свободным, пусть и менее счастливым.              Я любил Боро всем сердцем и одновременно ненавидел, это было лучшее и одновременно худшее место, куда меня могли отправить.              После полудня я вышел, чтобы поесть и выполнить свои обязанности на ферме, а затем вернулся в комнату и предпочел еще на какое-то время уйти в себя. Хиен я не видел. Я не пожалел о том, что рассказал ей обо всем прошлым вечером, во всяком случае я понял, что Хиен не стала бы поддерживать такие мои наклонности. Она не примет меня, другие люди тоже, не на что было рассчитывать. Мне все равно больше нечего было скрывать.                     В это утро стоял несвойственный нашей семье шум. Я находился в своей комнате, когда послышались крики, бежать вниз, чтобы понять, что происходит, я так и не решился. Меня словно удерживали от этого шага неведомые силы. В конце концов лестница начала скрипеть под чужими тяжелыми шагами, казалось, она не выдержит и надломится. А затем дверь в мою комнату распахнулась, на пороге стояли бабушка, дед и заплаканная Хиен.              Бабушка держала в руках вскрытое письмо, которое она потрясла перед моим носом, спрашивая, что это значит. Письмо явно предназначалось мне.              — Вот чем ты занимался все это время за нашими спинами! — вскричала бабушка, поднимая руки, но не решаясь ударить. Мое замешательство на лице лишь сильнее раздражало ее.              — Ты о чем? — сказал я, судорожно вспоминая, что это может быть за письмо и кому оно адресовано. На ум не приходило ничего кроме признания. Я мог написать это Тэхену и не отправить, оно могло быть и Тэхена.              Все мои сомнения тут же развеялись, как только скомканная бумага оказалась у меня под ногами, брошенная со злости. Я поднял письмо, разворачивая, читая про себя.              В письме говорилось:              “Дорогой Гуки,              Я долго собирался с мыслями для того, чтобы в итоге написать тебе это письмо. Прости, что не приехал к тебе лично. Подумал, вдруг ты даже не захочешь меня увидеть, не говоря о том, чтобы выслушать. В письмо я могу вложить все свои чувства и мысли к тебе, надеюсь, ты прочтешь его, а потом решишь сам, что с ним сделать — сжечь или оставить. Однако позволь мне хотя бы попытаться все объяснить.              Мне искренне жаль, что так вышло. Прости меня за все: за ложь, за молчание. Я сам не знал, что так выйдет. Отец просто привел в мой дом мисс Дешор и надавил на меня. Когда я говорил о том, что нам не быть вместе, я не ни в коем случае не врал тебе о своей невесте, не утаивал свое положение относительно женитьбы, это было для меня так же внезапно, как и для тебя. Слово отца для меня является законом, я не могу его ослушаться и очень стыжусь этого перед тобой. Понимание того, что я натворил пришло ко мне не сразу, мои слова звучали отвратительно, я признаю это, однако и твои слова оставили раны на мне, которые все еще кровоточат.              Чонгук, я люблю тебя больше, чем целый мир может себе представить. Я редко говорил тебе такие слова раньше, о чем теперь жалею. Мы могли бы поговорить лично, если ты не будешь против беседы, я хотел бы еще раз услышать твой голос. Ты подарил мне самые незабываемые моменты, я буду ценить их всегда, хочу, чтобы ты знал это. Спасибо тебе за минуты счастья, которые так и не растянулись в целую вечность для нас с тобой, я всегда буду скучать и любить тебя. Ты так и не сыграл мне по-настоящему на скрипке, хоть и обещал, а я так хотел услышать твою музыку.              С огромной любовью, которую я познал только благодаря тебе,              Твой Тэ.”              Закончив читать, я поджал губы в тонкую линию. В глазах застыли слезы.              Это все, что я хотел от него услышать, мне не следовало говорить с ним таким тоном, прочитав его письмо с извинениями, для меня стало жизненно необходимым извиниться перед ним. И пусть это выглядит жалко, но увидеть его сейчас — все, о чем я молил небеса в эту минуту.              Я понимал, почему конверт оказался вскрытым, несмотря на то, что письмо было адресовано мне. Скорее всего Хиен увидела, что конверт подписан именем Кима, увидела рядом мое имя и открыла со злости.              — И как это понимать? — передо мной возвышалась огромная фигура деда.              Я сглотнул, поднимая свои огромные глаза, все еще поджимая губы, чувствуя нарастающую тревогу. Внутри что-то перевернулось, я мог бы постараться объяснить все заново, но меня бы даже не попытались понять. У меня не было никакого готового оправдания, имеет ли оно вообще смысл, ведь всем и так ясно, в чем суть письма и о чем в нем говорилось.              — Неужто сам дьявол в тебя вселился, Господи, — бабушка держала в другой руке наготове платок, которым уже принялась утирать влажные глаза.              — Причем тут дьявол… — я вжался в стену, мне стало тошно от чужих суждений.              — Я знаю, сходим к отцу Павлу, ты исповедуешься, с Тэхеном больше не увидишься, уедешь домой и на этом все, больше не будешь всего этого делать, — приговаривая, бабушка ходила из угла в угол.              — Делать что? Любить его? — медленно во мне закипала неподдельная злоба. Уж в кого вселился дьявол, то разве что во всех собравшихся разом.              Дед вдруг поднял руку, я даже не успел понять, что происходит, как ощутил на щеке обжигающий удар, в глазах сверкнули звезды, мою голову слегка отдернуло назад.              Дед ударил меня. Кожа стала мгновенно такой горячей, что моя холодная рука словно обожгла разгоряченную щеку. Так сильно, что даже Хиен взвизгнула.              — Педераст, — сквозь сжатые зубы, с плевком, с исказившимся от ненависти лицом прохрипел дед.              Его никто не остановил, когда он нанес еще один удар. Хиен убежала сразу же с испугу. Бабушка продолжала комкать листок и смотреть на то, как дед выбивает из меня всю дурость. Я прикрывался руками, хотя это слабо помогало, но физической боли стало куда меньше.              — Об этом никто не должен знать, ты слышишь? — приговаривала бабушка, пока дед наносил удары туда, куда могла попасть его тяжелая рука.              Он достал свой кожаный ремень, нанося удары и по спине, отпечатывая этот момент в памяти навсегда. Но больно было только от его слов, таких мерзких, душераздирающих, я буду помнить именно их. Не разбитую губу, не рассеченный висок, не покрасневшую кожу на щеках, не добрую дюжину ссадин, покоящихся теперь на спине, а его слова, такие короткие, но такие болезненные. Его оскорбление.              — Все, прекрати, — его остановила бабушка. — Ты сходишь на исповедь? — она обратилась ко мне. Я бездумно кивнул.              Они ушли, и лишь тогда слезы хлынули рекой, боль отдавалась во всем теле, было тяжело даже дышать, казалось, там открытые раны на рассеченной коже, кровь пачкает одежды, присыхает и прилипает к рубахе коркой. Тем не менее я не спешил избавляться от одежды, давал себе время передохнуть.                     Меня не трогали целый вечер и ночь, на следующий день меня даже не стали звать для работы. Меня просто оставили в покое, по крайней мере, так мне казалось. Когда я пришел на кухню, бабушка, стараясь вести себя более непринужденно, чем у нее получалось, написала родителям письмо и сказала, что теперь остается ждать, пока они приедут и заберут нас.              — Пусть увозят, я не потерплю такое в моем доме, — сказала она со злобой, выходя из кухни. Не потерпит такое. Точнее меня. Возможно, она просто все еще не остыла. Я не чувствовал вины, но и защищаться не смел. Они не хотели слушать, не хотели признавать, что я люблю человека своего пола. Но то, как разом они возненавидели меня за это, словно я сделал что-то действительно плохое, никак не собиралось покидать меня.              В какой-то момент я правда начал ощущать себя прокаженным. Чумным. Меня как будто боялись коснуться и заразиться чем-то. Так я думал утром, ночью же мысленно отогревался в объятиях Тэхена, воспроизводя в памяти все те моменты, которые мы делили на двоих.              По настоятельной просьбе бабушке, в воскресение мне нужно было исповедоваться в прелюбодеянии, покаяться в грехах и принять епитимию. Я ощущал себя хуже некуда. На моем сердце не лежало вины, я просто любил. Никакого прелюбодеяния. Никаких грехов. Тогда почему меня окрестили врагом Господним? За то, что я искренне полюбил? За то, что я полюбил человека? Разве он не был послан мне самими небесами? Я явно сходил с ума и был готов признать лишь это.              Мне твердили о том, что все это — неправильно. Я же был иного мнения, однако сил противостоять не было. Рвущееся наружу противоречие раскаленной лавой расползалось по-моему телу, требуя сбежать, вернуться в беззаботное время, но для того, чтобы меня оставили в покое мне нужно было сделать так, как меня просят.              — Я полюбил мужчину, — на автомате проговорил я, стоя на коленях в небольшой каморке. За деревянной решеткой сидел священник и слушал меня. Я вперился взглядом прямо в его лицо, видя лишь частями. Меня интересовала реакция, которая была секундной. Священники слышали вещи и похуже, их лица должны сохранять бесстрастие в любых случаях.              Он задумался на мгновение, может, ждал того, что я продолжу, но мне было нечего сказать. Я никогда не признаю те сладостные чувства грехом.              — Сын мой, — начал он, глубоко вздохнув. — Осознаешь ли ты тяжесть, совершенного греха? — теперь и он смотрел на меня, стараясь считать искреннее раскаяние.              Я, кажется, только сейчас понял, в каком мире живу.              — Осознаю, — вновь на автомате.              Меня начало мутить, этому способствовал резкий запах ладана. Внутри я разбивался, меня тошнило, разум затуманился.              — Молись, сын Господний. Бог тебя простит, ибо ты пришел сознаться в содеянном с искренними намерениями. Молись, и да будешь ты услышан.              Я прочитал Отчий Наш, перекрестился и вышел. Бабушка тут же подхватила меня под руку, волоча на выход.              — Ну что? Все? — ее глаза горели. Я кивнул, не выдержав зрительного контакта с ней. — Все. Хорошо. Твоим родителям мы не будем ничего говорить.              Мы шли по тропинке, проложенной камнем, наша обувь отбивала своеобразный ритм.              — Мой тебе совет: найди себе достойную леди в Лондоне, заведи семью, и больше не выбрасывай подобных фокусов.              На иссохшем дереве сидела пара соловьев, они свистели незамысловатые мелодии и не ведали той тяжести, которая укоренилась в моем сердце.              — Негоже это, чтобы один мужчина другого мужчину… Даже представить такие вещи страшно, — бормотала она тихо, состроив такое лицо, словно съела кислый лимон, постоянно оглядываясь, пугаясь каждого шороха, ведь нас могут услышать другие, а такие вещи нужно прятать под семью замками.              — А разве обман — не грех? — подал я голос, рассматривая соловьев, которые упорхнули, завидев нас.              — Что ты сказал, несносный ты мальчишка? — она злилась, я понял это по голосу и по скрюченной руке, которая потянулась ко мне, чтобы дать оплеуху. — Я вообще-то для тебя стараюсь, представляешь, что скажет твой отец, если ты принесешь ему такие известия? А что будет с матерью? Они безусловно разочаруются в тебе, разве ты хочешь быть огорчением для семьи?              Я не отвечал, у меня не было ни сил, ни желания перечить или отстаивать свою позицию. Меня все равно не станут слушать.              — Прости, — сказал я. Мне действительно не хотелось разочаровывать родителей, мне не хотелось лишать себя хотя бы мнимого чувства городской беззаботной и свободной жизни.              — И никаких больше выкрутасов. Не будет Кима, будет кто-то другой.              Но мне никто другой и не нужен. Только он, только его карие глаза, только его мягкие темные волосы, только его теплые руки, нежный шепот, срывающийся с губ, сильное тело, только он, мне больше никто не нужен. Другого такого Тэхена я нигде не найду. Мне легче удавиться или перестать есть, чем не иметь возможности больше лицезреть его лицо.              Именно поэтому через пару дней, когда злость утихла и в доме стало менее невыносимо, я пошел в лесную чащу, чтобы увидеться с Тэхеном. Через пару дней должен прибыть экипаж, нас с Хиен заберут обратно в город. Я шел прощаться с ним, взяв с собой скрипку, возможно, удастся даже сыграть для него.              Солнечная погода резко контрастировала с моим настроением, пока я шел, построил пару предложений в голове, стараясь предугадать, как на них отреагировал бы Тэхен. Я даже произнес парочку вслух, поругавшись сам с собой раз. Все ведь могло быть хуже, чем я себе думаю. Если бы он только предложил убежать, я бы с радостью убежал с ним от всего мира, однако это невозможно, и Тэхен точно такого же мнения. Он готов прощаться. Он был готов с самого начала. Не стоило нам строить тех воздушных замков. Я возводил их выше самих облаков, а Тэхен сам вкладывал мне в руке кирпичик за кирпичиком.              Двор был непривычно оживлен, двое мужчин тащили коня Тэхена куда-то, когда я подошел к ним спросить, что все это значит, они, завидев меня, сказали, что это не мое дело. Конь шел не расторопно, когда его торопили, тот начинал упираться, словно чувствуя что-то неладное. Я зашагал в дом, все еще не понимая, что происходит. Возможно, Тэхен планирует покинуть это место, поэтому решил позаботиться о своем жеребце в первую очередь.              Я открыл знакомую мне комнату в белом коридоре, у окна стоял Тэхен. Когда он обернулся ко мне, я ускорил шаг, на бегу хватая его в свои объятия. Тэхен обмяк в моих руках, сжимая одежду на спине, скомкав ткань. Он снова лил горячие слезы, прячась в мое плечо.              — Тэхен…              — Чонгук, Соли, они… они его… — он страшно заикался, и мне понадобилось какое-то мгновение для того, чтобы разобрать отдельные слова.              — Что случилось с Соли?              — Отец… Они уводят его к нему, — он громко всхлипнул.              Долго не думая, я отпрянул от него, убегая обратно на улицу.              Я видел вдалеке уходящих мужчин с конем и быстрым шагом шел к ним, стараясь догнать. Мне не хотелось привлекать их внимание, они все равно ничего не скажут. Из слов Тэхена я понял, что они всего лишь исполняли приказ старика.              На дороге перед нами выросла страшная железная изгородь, а за ней огромный мрачный дом, стены которого заволокло разросшимся плющом.              Коня они повели куда-то в сторону, по-видимому в конюшню. Я же отправился прямиком в дом. На входе сказал, что у меня есть дело к Киму, сказал, что я музыкант и мы уже виделись в доме Тэхена. После нескольких минут ожидания, меня впустили.              Идя по коридорам за дворецким я и представить себе не мог, что логово зверя может выглядеть в аккуратном готическом стиле. Темные тона мне не нравились, они навевали тоску и тревожность. Я и подумать не мог, что однажды окажусь в доме этого отвратительного старика, которого я вижу в последнее время в кошмарах. Но я долго не думал, находился здесь только из-за Тэхена, намеревался хотя бы спросить, в чем дело.              В кабинет меня втолкнули и закрыли дверь. Он сидел напротив меня за деревянным столом и гаденько усмехнулся. Скрюченные пальцы он сцепил в замок перед собой. Я стоял в центре и никакой опоры рядом не было. Убегать тоже было поздно. Стоял как перед казнью.              — Ну, здравствуй, музыкант. Выглядишь потрепано. Зачем пожаловал? — комната в один миг наполнилась скрипучим голосом.              Я не знал, что следовало сказать в первую очередь. Стоило ли представиться или попросить вернуть Соли.              — Я направлялся в гости к Тэхену и вдруг увидел, как его коня куда-то тащат.              Он нахмурился.              — И что? Для чего тебе понадобился конь?              — А вам? — это прозвучало довольно дерзко, я никогда не бы не подумал, что отвечу так самому старику Киму. Но тот только отвел глаза. Возможно, раньше он правда был для меня таким пугающим, однако сейчас он таковым уже не казался. Он все еще немного пугал своим видом, но я старался убедить себя в том, что бояться нечего и он мне ничего не сделает. Вид разбитого Тэхена меня пугал намного больше.              — Это не твое дело. Тэхен ведь повредил ногу, однако почему-то он снова и снова садится в седло, повторяя свои ошибки. Я лишь хочу уберечь своего сына от новых травм, — он говорил спокойно, но в его голосе сквозили нотки притворства. Явно не от великой отцовской любви старший Ким делает все это.              — Что я могу сделать, чтобы вы отдали мне коня? — проговорил я стальным тоном.              Он только хмыкнул. Размышлял. Мы с ним вели безмолвную войну, мы будто играли в шахматы и кто-то вечно должен был сделать ход. Сделаешь его неправильно — и ты тут же проиграешь. Одно лишь различие: в шахматах одинаковые правила для каждого игрока, а здесь и сейчас мы ведем игру по правилам лишь одного Кима.              — Разбей свою скрипку у меня на глазах и больше никогда не заговаривай с моим сыном, — прозвучало в тишине будто страшный приговор. Я сжал свою скрипку в руках, намереваясь отказаться. — Или я уведу коня на живодерню.              Я сглотнул, неверяще опустил глаза на футляр от скрипки, потом поднял на зловеще ухмыляющегося старика, который жаждал посмотреть на то, как я собственными руками собираюсь уничтожить то, что так бережно хранил и любил.              Тэхена я любил больше всего. Его улыбку, которая померкла из-за его же отца. Я любил его больше своей скрипки. Больше дела всей моей жизни, как бы странно это ни звучало.              — Вы точно отдадите Соли? — спросил я, уже доставая инструмент из футляра. В конце концов правила до сих пор устанавливал старик.              — Свое слово я никогда не нарушал, — ровным тоном заметил Ким, скрепляя руки перед собой в замок.              Я достал скрипку, она блеснула в свете солнечных лучей, она была красивой, такой элегантной, такой родной, с новыми струнами, потому что старые все полопались. Краска уже потрескалась в паре мест, на дереве были вмятины. Этой скрипке уже больше десяти лет, она видела множество неудачных и вполне хороших попыток играть известные композиции, она видела множество людей, слушающих мою игру с удовольствием. Она видела, как я рос и как менялся. Она была словно частичкой моей души.              В последний раз я провел пальцами по гладкой поверхности прежде чем схватиться двумя руками за шейку, занося ее над своей головой и ударяя со всей силы о пол. Дерево треснуло, раскололось и ошметками разлетелось по комнате. Струны оторвались и скрутились, колки разлетелись по полу.              У меня в руках осталась разбитая шейка от скрипки. Больше ничего. Внутри разрасталась всепоглощающая пустота, разъедающая мои легкие. Глаза защипало, но я не позволял себе в присутствии Кима пустить хотя бы одну слезинку. Ну уж нет.              — Думаешь, оно того стоило? — сказал он, находясь совсем рядом с сидящим на коленях мной перед обломками некогда прекрасной скрипки. — Конь твой. Делай с ним, что хочешь, — спокойно сказал он, выходя за дверь.              Там, в коридоре, я слышал, он говорил кому-то, чтобы отдали мне коня. Дальше я ничего не мог разобрать, не замечал ничего вокруг, шел как в тумане туда, куда приведут. Осколки скрипки и моей души остались лежать в кабинете Кима.              Меня привели в конюшню, где запрягли коня, я сел верхом, намереваясь вернуть его хозяину.              Где-то в этом холодном месте теперь покоится моя скрипка, унесшая когда-то собой всю мою боль, напоминающая мне, ради чего я жил, чем дорожил и любил. Теперь же помимо осколков там изуродованная душа, что потеряла нечто важное.              Вернув Соли в конюшню Тэхена, я обнял того за шею, позволяя наконец слезам пролиться, крупные капли слез падали наземь, орошая собой сухую и ломкую траву. Я сделал это, потому что не мог иначе. Пусть моя любовь не такая продолжительная, она не менее ценная, чем эта скрипка.              Я держался за Соли, вытирал рукавом слезы, задерживал дыхание, чтобы не стало хуже и старался удержаться на ногах.              Наверное, это и есть любовь: когда один человек готов пойти на все и даже лишиться частички себя ради любимого человека. Когда все остальное теряет свой смысл и краски, если вы не вместе.                     Я потерял счет времени, кажется, прошло уже много часов, точнее, дней, прежде, чем экипаж наконец приехал за нами с сестрой.              За прошедшее время мы так и не увиделись с Тэхеном. С Хиен мы до сих пор не общаемся. Она отказывается принимать меня таким, какой я есть. Она не собирается прощать мне мою ложь, она не раскаивается за свою. Долго ли будет длиться наша вражда, никому неизвестно. Мы отдалились с ней, это факт.              Одно было известно абсолютно точно, мы покидали Боро. Мы покидали его навсегда. Мы вряд ли вернемся сюда, а потому не увидимся с Тэхеном, который скоро женится на той благородной леди. А я не буду ничего знать, я даже имени ее не узнаю, не буду знать, как живет Ким с женой, не увижу их будущих детей, о которых думать отчего-то становится невыносимо больно.              Никогда моя любовь не угаснет, все свое сердце я отдал Тэхену, только с ним оно бьется, только в его руках, пусть слушает ритм, пусть раздавит, но отныне оно полностью принадлежит ему, так пусть делает то, что хочет.              Я не собираюсь жалеть о том, что эта любовь так сильно повлияла на меня, что заставила думать, будто жизнь — ужасно сложная штука, над которой у тебя у самого нет ни капли власти. Нет, я не жалею, ведь время, проведенное в Боро было лучшим за всю мою жизнь, ведь именно здесь я познал ненависть, счастье, любовь и злобу. Эти ценные воспоминания навсегда в моем сердце.              А на сей раз я прощаюсь, я выдохся, и сил больше не остается на то, чтобы жить прежней жизнью, слишком многое успело произойти, что изменило меня до неузнаваемости.