Увидимся в Боро

      Жизнь несправедлива, особенно к хорошим людям. Она вставляет палки в колеса, заставляя тормозить в нескольких метрах от цели, не давая достичь ее. Жизнь еще и крайне жестока, я понял это к своим двадцати пяти.              Мне передали спустя сутки, что Соли привели обратно в конюшню. И сделал это именно Чонгук. С тех пор, как он покинул второпях мой дом, мы не виделись. Мне было боязно увидеться с ним.              Я боялся, а потому отсиживался. Осознание того, что я своей мнительностью совершаю главную ошибку своей жизни пришло ко мне не сразу, а в тот момент, когда его экипаж проезжал мимо моего дома. Я выбежал, и какое-то время шел за ними, помогая себе тростью. Он, разумеется, меня не увидел. Экипаж не остановился. Он не вышел, не попрощался.              Все кончено.              Я не имел права обижаться на него за что-то, в конце концов это я здесь тот, кто собственными руками все разрушил. Я не извинился даже перед Хиен, хотя определенно должен был это сделать.              Больше не нужно переживать. Я сам хотел, чтобы закончилось. Оставалось только вернуться к своей обыкновенной жизни и забыть все, что было между нами.              — Я бы хотела побольше белых тюльпанов, — молвила Беатрис, делая обход комнаты. — А ты как считаешь?              Она была заинтересована во всех приготовлениях и вместе с тем взгляд был отстраненным, даже слегка тоскующим.              — Тюльпаны уже отцветут, — я отошел от окна.              Мне нравилось с какой-то периодичностью смотреть в окно, я часто так делал, ожидая Чонгука, который приходил ко мне пару раз. Он больше не придет, но привычка смотреть в окно и терпеливо ждать останется.       — Тогда как насчет лилий? — спросила она снова.              — Я плохо себя чувствую, — ответил я не на интересующий ее вопрос.              — Не делай из себя одного великомученика, словно ты один попал в эту передрягу. У меня, как и у тебя, нет выбора. Хочешь ты этого или нет, но тебе придется принимать участие. Ты не можешь оставить меня одну разбираться во всем этом.       — Хорошо. Тюльпаны, — я кивнул, все же силясь покинуть эту комнату.              — Как скажешь, — прилетело мне в спину.              Беатрис родилась в Боро, но вскоре после рождения ее мать уехала с дочерью в Лондон из-за одного офицера. Но они все равно иногда приезжали сюда. Мы росли вместе с ней. На одном семейном обеде, состоявшемся несколько лет назад в Лондоне, я познакомился с мужчиной, который участвовал в скачках. Мы разговорились с ним, затем он мне помог самому принять участие, я был счастлив какое-то время, пока это не начало задевать отца. Когда я получил травму, я не остановился на достигнутом и все равно решил продолжать дело, приносящее счастье. Отец запрещал принимать участие в скачках, в особенности ему не нравилось, что я шел против его слова. Тогда спустя некоторое время он толкнул меня с лестницы. Незажившая травма повредилась еще больше, кость неправильно срослась и теперь я не могу спокойно наступать на ногу без боли и нуждаюсь в трости. С тех пор я больше не пытался перечить отцу и стараться ему противостоять. Я боялся его, никогда не мог идти против его слова, он был безумцем, с такими иметь дело себе дороже.              Мать Беатрис вскоре скончалась, ее нашли на берегах Темзы без возможности установить, было ли это убийством или же нет. Беатрис стала жить с отцом, она знала всю мою историю не понаслышке, ей было жаль меня и она ужасно ненавидела факт того, что ее отец общается с моим и внемлет каждому его слову, становясь таким же жестоким.              Когда миссис Дешор была жива, она заменяла мне мать, она поддерживала нас с Беатрис, защищая от наших же отцов. Мы до сих пор не отпустили ее, в наших воспоминаниях она навсегда осталась живой.              Из-за нашего общего детства мы с Беатрис были так же близки, как брат с сестрой. Но недавно нашим отцам смогла прийти мысль поженить нас ради всеобщего блага, так они говорили.              Я решил пройтись по дому, осознавая, что мне больше некуда идти и нечего делать. Идя по пустым коридорам, я чувствовал сквозняк, гуляющий по ним, едва уловимый шум от прислуги. Кто-нибудь может подумать, что дом довольно тихий, безлюдный и неуютный, но для меня этот дом многое значит — здесь прошло мое детство, которое было счастливым. Мы гуляли по этим коридорам в саду с матерью, пока отца не было рядом, мы проводили время вместе. Пока она была жива, я еще мог перечить отцу. Таким образом я не позволил забить слабенького жеребца, стал его выхаживать, а после настоял на участии с ним в скачках. Незадолго до моей травмы умерла мать, и отец стал жестче. Я лишился той самой необходимой доли защиты в лице матери, а отец стал мною помыкать.              Проходящий здесь не узнает всей полноты истории, которую хранят эти стены, но я буду помнить эти светлые коридоры всегда.              Здесь мне все давно приелось, все надоело. Каждый новый день похож на предыдущий, а я продолжаю делать одно и то же день ото дня. Мне ничего больше не остается.              Мне не интересно бродить по лесу, я не могу найти хорошей книги, потому что мне не хочется искать в надоевшей библиотеке что-то новое.              Люди думают, что я читаю, чтобы быть начитанным и превосходить многих умом, однако я читаю, чтобы ненадолго сбежать в другой мир и ощутить такие эмоции, которых нет в реальной жизни. Но вкусив свободу, искупавшись в настоящих человеческих чувствах и эмоциях, начинаешь понимать, что ничего подобного больше ни в одной литературе не найдешь. Все будет пресно.              И все же оказавшись в библиотеке, я взглядом обвел зал, не останавливаясь на корочках книг, которые зачитывал когда-то с особым упоением.              Ушел оттуда я так же быстро, как и пришел, направляясь теперь в спальню. Если не книги, то хороший сон помогал на время скрыться от происходящего. Сон уносил мои переживания, я знал, что, когда проснусь, станет в разы лучше. Наступит уже другой день, и многие проблемы окажутся позади.              К моему сожалению, после моего пробуждения я ощутил лишь головную боль и всепоглощающую пустоту внутри. Ничего не изменилось, поганое чувство утраты осталось, знаменательный день свадьбы лишь приблизился, нужно переживать по поводу приготовлений, Беатрис вновь пристанет с цветами. Ни одна из проблем после сна не решилась.              Я сходил в конюшню к Соли, чтобы причесать его гриву. Я стоял там, и даже не думал о том, чтобы вернуться, пока не услышал гром. В прошлый раз со мной был Чонгук, а сейчас его уже не было, он был так далеко, что и подумать страшно. Глаза защипало от непрошенных слез, я выговорился, Соли стал свидетелем всех моих переживаний. Дождь пошел, и я остался там, стоял около входа и наблюдал за крупными каплями, разбивающимися о дорогу и прибивающими всю пыль к земле. Наблюдал за серыми облаками, что затянули все небо, являя темень среди ясного дня.              Мама в детстве всегда оставалась со мной, стойко защищая от грома и холодных капель, выработалась привычка оставаться всегда с ней во время непогоды. Однако потом она ушла, оставляя меня совсем одного. Я не боялся дождя, я боялся того, что никто не придет и не защитит меня от непогоды.              Я высказал в сердцах все мои переживания, Соли послушал, но легче мне снова не стало, все осталось так, как было.              Не помню, сколько времени потребовалось на то, чтобы дождь наконец закончился, однако все это время я сидел в конюшне, пока не стихло.              Дома непривычно пахло булочками — я знал, что это из-за Беатрис, которая выпросила у пекарей испечь что-нибудь к ужину.              Естественно, здесь был и отец. Я попытался ускользнуть от них, однако попытка оказалась первой и последней, так как меня заметили раньше, чем я попытался уйти.              Пришлось сесть за один стол. Мое кислое настроение никого не волновало, я перестал думать о том, как выглядел в этот момент. Глаза все еще жгло от пролитых слез, а щеки наверняка были неестественно красными.              — Как идут приготовления? Уже решили, где будет проходить венчание? — задал вопрос отец.              Он смотрел только на Беатрис, он смотрел так, словно она была его дочерью. За спиной он отзывался о ней, как о девушке легкомысленной, но расчетливой.              — Конечно, мистер Ким. Мы думали над Собором Святого Павла, папа пообещал устроить одно из самых лучших венчаний, — она словно пропела, сложив ладони.              Ее отец был врачом, закончившим Оксфордский колледж с отличием в свое время, он располагал огромной суммой, ему не было сложно удовлетворить практически любой каприз любимой дочурки. Ей быстро осточертели все эти деньги, не имевшие никакого смысла без отцовской любви. Она желала быть хоть дочкой кузнеца, лишь бы ее любили.              — Вот оно как, — отец провел острым лезвием ножа по бифштексу, разрезая его пополам.       Единственный раз, когда Беатрис выпросила у своего отца огромную сумму денег в осознанном возрасте было тогда, когда наша ферма оказалась на грани разорения. Нашей ферме и сейчас не мешает ощутимая финансовая помощь, отец Беатрис думает, что может вложиться таким образом во что-то прибыльное, на этом условии мой отец и согласился породниться с Дешорами. Так и пришла идея свадьбы. Я слишком быстро стал для него врагом, ведь по-прежнему не хотел этой женитьбы, не мог с собой ничего поделать, передо мной образ Беатрис шел вразрез с ролью моей будущей жены. Да и сама девушка не хотела такой жизни.              Она легонько поддела пальчиками упавшую прядь своих мягких и вьющихся волос, поправляя ее в красивую прическу. Глаза были цвета свежей летней травы, они словно собрали в себя все ушедшее лето, и теперь взгляд ее служил отражением свежей травы, которая уже очень скоро начнет чахнуть без солнца. Она обычно медленно моргала, и томительно долго вглядывалась в говорившего с ней человека. Длинные пушистые ресницы являлись настоящим великолепием. Она будто вся была пропитана грацией и изяществом.              Но я ее не любил. В какой-то степени даже испытывал стыд за это, ведь она была восхитительной девушкой, которая собирала взгляды всех джентльменов, стоило ей оказаться в зале полном людей. Мне говорили, что мне несказанно повезло, что такая девушка обратила свое внимание на меня. Но я все равно не слушал. Не мог я полюбить ее. Был не способен, как ни старался. Хотя назвать порывы угодить отцу попытками стать к Беатрис ближе было бы слишком громко.              — Кстати, Тэхен, куда ты уходил в такой дождь? — спросила из чистого любопытства Беатрис.              О том, что я боюсь дождя и оставаться в одиночестве в непогоду, знают только Беатрис и Чонгук.              — Прогулялся, — ответил я со всей честностью.              — В дождь? — она вскинула в неверии одной бровью.              — Я ходил к Соли, — сдавшись, ответил я.              Отец усмехнулся, то была одна из его самых отвратительных ухмылок. Я не стал интересоваться. Наверняка он просто хотел плюнуть ядом в меня по поводу скачек или чего-то еще.              — Я закончил, — сказал он, выходя из-за стола. Он оставил нас.              Нам было нечего обсуждать с Беатрис, потому мы сидели молча, ужиная. Было бы невежливо оставлять ее здесь одну, хотя я ощущал некий дискомфорт.              — Мы отдалились друг от друга после того, как я приехала, — проговорила она, ковыряясь в своей тарелке и разглядывая там пару зеленых горошин. — Ты сам не свой в последнее время. Скажи мне, в чем моя вина?              Мы действительно отдалились, все, о чем я мог думать — не предстоящая помолвка, а дорогой сердцу человек, с которым мы даже не смогли попрощаться. Там же была и Хиен, перед которой тоже нужно было извиниться. Мне было жаль Беатрис, пока я находился мыслями совсем в другом месте с совершенно другим человеком, она страдала от действительности совсем одна.              — Извини меня, мне правда жаль, что это происходит, — сказал я. Мне больше нечего было сказать. — Не чувствуй себя виноватой в том, что я вдруг отстранился, это вовсе не так.              Она тяжело вздохнула, и я посмотрел в ее сторону: она выглядела печальной, опустошенной, она отчаянно старалась не терять своей осанки, являя миру женское хладнокровие и присущий ей контроль над всей ситуацией. Словно она пока не знала, что делать, но будет контролировать все, если появится хоть какой-то план.              — Хорошо, мне было важно это услышать. Говори со мной почаще, — с улыбкой проговорила она, вставая из-за стола, оставляя меня одного. Она приехала сюда одна, конечно, она чувствует себя одиноко и растерянно.                     Сон не хотел забирать меня в небытие, моим разумом полностью овладевали совершенно пространные и нелепые мысли. Мягкая ткань одеяла комкалась в моих руках. Лунный свет четкой полосой лежал на полу, словно ровная дорога, ведущая в совершенно иной мир, зовущая подальше отсюда. Однако сон все не наступал.              Я разглядывал другую подушку. На ней спал Чонгук, когда он приходил ко мне в прошлый раз. Она не сохранила его запаха, тепла, абсолютно ничего, но в моих воспоминаниях навсегда останется факт того, что под головой Чонгука эта подушка нашла свое место.              Сон не пришел и после бесконечно тянущихся минут раздумий, тогда я встал с кровати, ноги сами несли меня по изученному маршруту — в ту самую комнату.              На столе привычно стояла изящная балерина, к ней в первую очередь и потянулись мои руки. Я завел музыкальную шкатулку, на которой она стояла, чтобы послушать ласкающую слух мелодию. Шкатулка принадлежала еще моей матери, была ее любимой вещью в этом проклятом доме. Со временем у балерины откололась фарфоровая ножка — я до сих пор не имею понятия, почему так вышло.              В столе хранились дорогие сердцу письма всего от двух человек: от матери несколько штук, которые она иногда присылала мне из разных городов, в которых успела побывать. И всего пара штук от Чонгука. Они не содержали в себе громких признаний о любви, они вообще ничего в себе особенного не содержали, всего лишь пара записей для связи, однако они были написаны его рукой, для меня. Я оглядел его скачущий, не особенно аккуратный почерк и чувствовал, как спокойствие и легкая грусть окутывали меня словно самое мягкое и теплое одеяло.              Воспоминания о нем не делали мне больно, я ощущал себя живым, они были похожи на прекрасную сказку, а каждой сказке в какой-то момент свойственно заканчиваться. Именно это я ощущал, мысли о Чонгуке не тревожили меня, не впивались острыми иглами, вовсе нет. Словно я смирился с тем, что однажды он отпустит меня, и я был готов к этому.              Одно меня тревожило и беспокоило: чувство вины по отношении к Чонгуку и Хиен. Я поступил, как мальчишка, считая, что нашей тайной любви должно хватить надолго. Считал, что Чонгук поймет меня, поставит себя на мое место. Поймет, почему я сделал так и почему у нас не было иного выхода.              Как я пришел сюда, так и ушел: тихо, крадучись, дабы никто не услышал, не застал врасплох. Прижимая к груди маленькую записку Чонгука с просьбой встретиться в тайне от Хиен, я уснул спокойным сном для того, чтобы утром подняться и отправиться прямиком в Лондон, в последний раз я бывал там несколько лет назад. Мы должны были остановиться там на какое-то время в постоялом дворе, чтобы завершить все приготовления.              В фаэтоне я, к счастью, смог еще немного поспать, дорога предстояла дальняя, но мне нужно было подобрать костюм в первую же очередь. Беатрис сказала, что она знает одного хорошего портного, к которому мы и отправлялись.              Портной, потирая усы, предложил мне бордовый жакет-визитку с белой жилеткой. На лацкане предположительно должен быть приколот цветок апельсинового дерева с букета Беатрис.              — Уверяю вас, сэр, сейчас такие костюмы в моде, я приложил все усилия, чтобы сшить этот замечательный костюм для вас, — он оценивающе бегал взглядом по моему образу, то и дело порой поглядывал в зеркало, словно там образ модного жениха может выглядеть по-другому. — Хорошо сидит, согласны?              — Верно, — ответил я, но не потому, что мне нравится, просто не хотелось обижать человека. — Благодарю вас за визит в Боро, который сделали, чтобы снять мерки.              — Да что вы, для вас все что угодно, сэр, — портной вдруг расплылся в улыбке.              Примерка окончилась, нужно было ехать в постоялый двор, в котором мы должны были остаться на ближайшие пару месяцев. Отец никогда не хотел приобретать здесь дом, он всегда желал остаться лишь в Боро, желание быть поближе к ферме его останавливало от переезда (даже намека на него).              Пока мы добирались, я разглядывал улицы, дома, людей. Все так изменилось, толпы стали гораздо больше, люди стали практически неотличимы друг от друга, город не стал чище, а зелени поубавилось.              Я вглядывался в лицо каждого человека, который хотя бы отдаленно напоминал бы по внешности его, и таких юношей было действительно много, я высматривал Чонгука совершенно неосознанно, каждый раз сходя с ума, если вдруг схожесть начинала казаться слишком реальной.              Но я так его и не заметил в толпе случайных прохожих, даже если бы и заметил, что бы я смог сделать? Покинуть фаэтон и побежать к нему навстречу, чтобы попросить прощения? Обнять его? Но здесь много народу, здесь была и Беатрис. Я ничего не сделал бы, мне было бы слишком боязно позволить себе вообще быть обнаруженным.              Я ведь отправил ему письмо, в котором излил всю свою душу, но так и не получил ответа, он пришел ко мне, но я плохо помню, что вообще было дальше. Горечь из-за потери Соли настолько ослепила меня, что я увидел лишь смазанное пятно вместо Чонгука и его голос, просящий успокоиться, затем он ушел. На следующий день Соли уже стоял в конюшне, отец больше не покушался на моего коня. Зато Чонгука с тех пор всякий след простыл. Не было сомнений — он приходил попрощаться. Является ли исчезновение Чонгука и появление Соли совпадением, я не мог сказать наверняка. Я чувствовал вину перед Чонгуком, она лежала неподъемным грузом на моих плечах. Именно по этой причине я больше не хотел бы его видеть, скорее всего и он не желает иметь со мной что-то общее.              В нашей комнате в постоялом дворе было уютно, пусть с улицы и проникал шум. В своей комнате я остался один, пока Беатрис была в соседней. Ровно через два часа, за которые мы успели разобрать вещи и немного отдохнуть, Беатрис постучалась ко мне и предложила сходить на прогулку. Я не стал отказывать, захотелось увидеть изменившийся за такое большое количество времени город.              Мы прогуливались по широким улицам, мимо нас проходили разные люди, мужчины в сюртуках, женщины в платьях, образы обязательно включали в себя милые шляпки. На голове Беатрис тоже покоилась одна такая, здесь не принято женщинам выходить куда-то без головного убора, скрывающего собой великолепные прически.              Тень от кирпичных возвышенностей падала на широкую дорогу, скрывая нас от яркого солнца. На нас почти не обращали никакого внимания, пока я наблюдал за каждым прохожим. Рука Беатрис покоилась на моем изгибе локтя, она старательно подстраивала свой шаг под мой неторопливый, который тормозил нашу прогулку из-за трости в другой руке. Я не мог полноценно разглядеть ее лица из-за шляпки, но она явно погрузилась в свои собственные думы, от которых я все не решался ее отвлекать.              — Мы похожи на настоящую пару, — с печалью в голосе заметила Беатрис.              Я понимал, ей нужно было выговориться, эта прогулка должны была стать ее отдушиной, мне следовало успокоить ее, заверить, что брак между нами — нечто предназначенное нам небесами. Но я не мог вымолвить ни слова. Если я и начну убеждать ее в правильности нашего поступка, она не поверит ни единому моему слову.              — Не думаю, что мы могли бы что-то изменить, — с такой же печалью в итоге ответил я.              Мы оба были слишком мнительными и слабовольными, страшащимися сделать что-либо против слов наших отцов.              — Да уж, — она грустно усмехнулась.              Пусть все складывается вот так, но нам не суждено было быть вместе, мы выросли будучи такими же родными друг другу, словно брат и сестра, мы не могли полюбить друг друга больше, чем уже любили.              В моем же сердце навеки отпечатался лишь образ Чонгука. Если сердце Беатрис и было до сих пор свободным, то она уж точно хотела бы испробовать это чувство и проверить правда ли все то, что говорят о любви, не скрепляя себя узами брака с нелюбимым человеком.              — Ты не подумай, я люблю тебя, — она посмотрела на меня своими выразительными зелеными глазами. — Но я не готова скреплять наши узы браком.              — Я понимаю.              Честный разговор никак не шел, мы оба хранили в сердце что-то такое, от чего стыла кровь в жилах, а, чтобы рассказать, нужно было набраться сил.              Я продолжал наблюдать за толпой, пока мой взгляд не упал на юношу, цвет волос которого можно было сравнить с цветом вороньего крыла, наплевав буквально на все свои прошлые мысли, я убрал руку Беатрис и пошел так быстро, насколько это было возможно. Беатрис не стала ничего спрашивать, она покорно отпустила мою руку, давая возможность уйти.              Толпа будто начинала сгущаться вокруг нас, люди обступали со всех сторон, юноша шел по другую сторону от главной дороги. Из-за громоздких карет я все время терял его из виду, снова находил и старательно шел вперед, врезаясь с другими. Он был так далеко и одновременно до боли близко, он не замечал меня, а я не был даже уверен в том, что это был именно он.              Я не знал, но продолжал своеобразную погоню, я словно не простил бы себя, если бы прошел мимо, даже не попытавшись догнать. Было все равно, что будет, если я все-таки его настигну, лишь небольшая часть меня сопротивлялась этой встрече, но остальная часть жаждала столкнуться с ним еще хоть раз.              В следующую же секунду, как я оказался на нужной мне стороне дороги, он свернул в узкий переулок, где скрылся от моих глаз окончательно. Я потерял его. Навсегда. Именно от этой потери я словно словил грудью пулю от револьвера. Почему-то именно сейчас было больнее всего. Словно я упустил шанс повлиять на то, на что действительно мог.              Окунувшись в свои мысли, я и не заметил, как дошел до Темзы. Огромная река предстала перед моим взором, она была великолепна, как и говорил Чонгук. Я подошел еще ближе, Чонгук настоятельно рекомендовал мне прогуляться вдоль реки, я ни в коем случае не упущу подобную возможность. Легкий приятный ветерок с реки продувал меня, становилось свежо, мои тяжелые мысли тоже улетели с ветерком. Вдалеке виднелся тот самый Тауэрский мост, возле которого было в особенности много людей, что неудивительно, учитывая всю красоту построения, они пришли увидеть мост своими собственными глазами. Маленькие человечки ходили туда-сюда, я не рискнул стать одним из них, а просто наблюдал с расстояния.              — Вот ты где, — моего плеча коснулись.              Я обернулся, успокаиваясь, завидев перед собой Беатрис.              — Ты так внезапно сорвался с места. Так сильно хотел увидеть Темзу? — она посмотрела в ту сторону, куда смотрел я. — Или увидел кого?              Резко обернулся к ней, быть может, она тоже видела, тогда я, по крайней мере, не сошел с ума.              — Разве?              — Ты ведь увидел кого-то, поэтому так быстро и уверенно зашагал.              — Мне показалось, что я видел знакомого, — мне вовсе не хотелось делиться с ней сокровенным. Насколько бы сильно я не доверял Беатрис, как единственному близкому мне человеку, некоторые вещи должны были оставаться моей личной тайной.              Она не отвечала, продолжала смотреть на реку.              — Хорошо бы прийти сюда в закатное время, — высказал я первое, что пришло мне в голову.              — Скоро у нас будет предостаточно времени для этого, — вновь холодный тон, она отвернулась, уходя прочь. Не долго думая, я отправился за ней.              После этого дня я еще не раз видел Чонгука в простых прохожих.