until i found you

      Мэттью мирно спит, пока капельница в его груди медленно вводит лекарство в его кровоток. Стоя возле импровизированной палаты, Ханбин тщательно проверяет частоту дыхания друга через пластиковое окно в брезенте, разделяющее остальных пациентов. Жидкость в капельнице прозрачная и невзрачная, помечена единственной этикеткой без каких-либо ингредиентов или подробностей, чтобы предотвратить кражу или попытки воссоздания. Несмотря на это, вся процедура стоила невероятно дорого и отняло часть оставшихся сбережений Джиуна, хотя Ханбин чувствовал, что тот не будет возражать. Больше всего на свете он желал оказаться внутри, чувствуя сердце Мэттью, крепко обхватив его рукой, но в больнице настояли на том, чтобы первые двадцать четыре часа Ханбин оставался снаружи, чтобы самому избежать риска заражения.              Немного странно было сидеть в тишине, когда единственный шум исходил от звуковых сигналов пульсометров, слышный в палатах пациентов. В учреждении было предоставлено кресло для Ханбина, стандартный твердый пластик, ожидаемый для больницы, но он считал более спокойным стоять, ходить и наблюдать за своим другом через окно, как будто это поможет тому быстрее выздороветь. Там находилось еще несколько посетителей, которые тоже тихо сидели возле своих занавешенных комнат. Хотя все они оказались в одинаковой ситуации, между ними существовала своего рода невысказанная напряженность, поскольку они выжившие, а их близкие борются за свою жизнь за кулисами. Некоторые из них выживут, другие – нет.              Ближайший к Ханбину посетитель – молодой парень, или, по крайней мере, Ханбин думает, что он молодой, потому что, несмотря на его широкие плечи, его лицо выглядит, как у старшеклассника, не единственного за пределами отделения больницы скорой помощи на окраине Сеула. Ханбин пытался поговорить с ним, когда сотрудники впервые провели его по этому коридору, но тот был не восприимчив к его вопросам. Он отвечал одним словом, не называл своего имени, а Ханбин отказывался признать, что его запугал и заставил замолчать какой-то старшеклассник.              После первых пяти часов Ханбин больше не мог выносить коридор, беспокойное постукивание других гостей и тревогу, которая перемешалась с дыханием, и которые Ханбин мог слышать даже из дальнего коридора, увеличили его собственное сердцебиение. Он попытался исследовать остальную часть объекта, добравшись до балкона, прежде чем сотрудники вышли, чтобы остановить его. Они отправляют его обратно в коридор, в его кресло, объясняя необходимость изолировать всех новых гостей и пациентов ради их безопасности. Ханбин пытается понять, но, проходя мимо коридоров, окрашенных в мягкие, успокаивающие цвета, с фресками, змеящимися по стенам, Ханбин не может не думать, что это место исцеления стало больше похоже на тюрьму.              Когда его двадцать четыре часа ожидания наконец истекают, Ханбин должен пройти полную процедуру обеззараживания, одеться в те же бумажные халаты, что и медсестры, закрыть рот и нос толстой маской, прежде чем ему разрешат войти в палату Мэттью. Комната одиночного заключения. Ханбин опускается на уровень глаз Мэттью, наклоняя голову и прислушиваясь к звуку его дыхания. Он совсем не выглядит больным, думает Ханбин, по сравнению с тем, когда они впервые приехали в Сеул.              По мере того, как время шло в машине, его друг становился все более и более тихим, больше не шутил и не болтал, пока они въезжали в город, пока, наконец, не замолчал совсем. Ханбин изо всех сил пытался сосредоточиться на дороге, когда увидел, как Мэттью начал дрожать на заднем сиденье, кожа бледнела, и, не обращая внимания на безопасность дорожного движения, Ханбин поехал быстрее к месту назначения.              Ханбин потянулся к руке Мэттью, желая, чтобы он мог коснуться другого без латексной перчатки между ними. Тем не менее, рука его теплая, и Ханбину хочется вскрикнуть от облегчения. Ему требуется еще несколько часов, чтобы проснуться, но когда он наконец приходит в себя, то даже не был так дезориентирован, как ожидал Ханбин. Потратив секунду на то, чтобы осмотреть свое окружение, Мэттью вздрагивает, дергает подставку для капельницы со своим лекарством, и Ханбину приходится подпрыгнуть, чтобы быстро поймать ее, прежде чем она упадет. Мэттью ощупывает свои руки и, наконец, находит порт над сердцем, все еще подключенный к капельнице, впрыскивающей в него остатки лекарства.              — С возвращением, Мэттью-я, – говорит Ханбин, прижимая руку мальчика к сердцу.              — Это правда? – Мэттью спрашивает. — Я действительно не собираюсь стать...?              Медсестра пробирается через занавеску второпях.              — Мэттью-щи, приятно видеть вас бодрствующим, – говорит она, поправляя машины, которые Мэттью спросонья сместил.              Мэттью повторяет вопрос.              — Со мной все будет в порядке? – произносит он, последний слог предложения приобретает более высокий тон, как будто Мэттью не может поверить, что вообще может задать этот вопрос.              — Нам придется держать вас здесь для наблюдения еще несколько дней, но результаты выглядят действительно положительными. Поскольку ваш друг так быстро привел вас сюда, мы смогли устранить вирус, прежде чем он распространился слишком далеко. Тебе очень повезло.              Выражение лица парня на больничной койке становится практически головокружительным.              — Большое спасибо, – обращается он первым к медсестре. А затем поворачивается к Ханбину, выражение лица которого повторяет выражение Мэттью.              — Ты знаешь, я сделаю для тебя все, что угодно, – говорит ему Ханбин.              — Ваш друг устроил настоящий переполох, когда прибыл. Отказался уйти, пока вас благополучно не зарегистрируют, и сказал, что вернется с любой суммой денег, которая потребуется, чтобы излечить Вас, – говорит медсестра Мэттью, и они кажутся позабавленными, но также уставшими от сцены, которую, вероятно, устроил Ханбин накануне.              Мэттью вопросительно смотрит на Ханбина, а тот просто пожимает плечами.              — Это были деньги Джиун-хена. Я уверен, что он поднял бы еще больше шума.              Ханбин просто пытается вести себя хладнокровно перед медсестрой. Во всяком случае, им стоило быть благодарными, что и Ханбина, и Джиуна не было там вместе, потому что с такой сценой не смогли бы справиться даже самые опытные медсестры.              — Как только вы почувствуете, что готовы, мы переведем вас в основное отделение лечения. Это открытое пространство, и вы можете пообщаться с некоторыми другими пациентами, находящимися в процессе выздоровления, если хотите, – говорит медсестра двоим, и, особенно глядя на Ханбина, добавляет. – Я знаю, должно быть, было трудно оставаться в этом крыле так долго…              Ханбин краснеет и благодарит медсестру, которая быстро уходит, плотно закрывая за собой шторы.              — Ханбин-хён, хочу ли я вообще знать, что произошло за последние двадцать четыре часа? – спрашивает Мэттью, и Ханбин смущенно смотрит вниз.              — Я думаю, лучше не говорить об этом, – отвечает Ханбин ему, пытаясь слабо улыбнуться, — тебе следует больше отдыхать.              Протягивая руку, чтобы натянуть одеяла на Мэттью, младший тихо фыркает.              — Так или иначе, однажды я достану это из тебя, – но Ханбин думает, что при этом глаза Мэттью, кажется, немного опускаются.              Как только младший начинает дремать, звонит телефон, и Ханбин мчится через маленькую комнату, чтобы выхватить телефон из сумки. В спешке по дороге в лечебный центр Ханбин почти забыл о маленьком устройстве. Даже если бы он и помнил, Джиун оставил ему строгие инструкции не звонить, а просто взять трубку, если кто-то позвонит. Мэттью с интересом смотрит на Ханбина.              — Кто это?              Ханбин отвечает на звонок после третьего гудка.              — Джиун-хен? – спрашивает Ханбин, стараясь говорить ровным голосом. Мэттью садится, но Ханбин жестом предлагает ему лечь обратно. На секунду провисает пауза, а затем из трубки доносится чей-то плач, и Ханбину кажется, что он чувствует, как его сердце замирает в груди.              В спешке по пути в Сеул Ханбин изо всех сил старался не думать о Чжан Хао. Другой и без того занял слишком большую часть его мозгового пространства, и ему нужно было в первую очередь сосредоточиться на выздоровлении Мэттью. Тем не менее, поскольку часы накануне тянулись, Ханбин позволил своим мыслям отвлечься на другое. Ханбин думал, что за то, как мало времени они были вместе, он мог бы составить карту каждой части тела Чжан Хао, которую он видел только в своем воображении. Но когда он слишком много думает о мысленном образе другого, что-то горит в его груди, и Ханбин знает, что это значит. Он ведь не тупой. Прожив более двух десятилетий и украв достаточно поцелуев за зданиями своих занятий, он знал, что такое желание. Это же было нечто большее. Оно выбрасывает все на свете, потому что как Ханбин может так сильно возжелать кого-то, что если это не контролировать, оно может поглотить каждую его сознательную (а иногда и бессознательную) мысль?              Поэтому, когда Ханбин слышит рыдания Хао, доносящиеся из телефона, его первая мысль – спросить, где Чжан Хао и как быстро он сможет туда добраться. Но как бы он ни хотел, чтобы телепортация внезапно стала возможной, его тело отказывается появляться снова там, где он мог бы взять Хао на руки и вытереть слезы. Лучшее, что он может сделать, это спросить.              — Хао-хён? В чем дело?              Звуки становятся только громче, и что-то ползет по горлу Ханбина, готовое извергнуть рвоту эмоциями, о которых Хао никогда не просил, когда другой говорит.              — Ничего. Я просто скучал по твоему голосу.              Лесной пожар в груди Ханбина, кажется, стал полыхать еще больше. Даже эти семь простых слов заставляют Ханбина чувствовать, что он снова может дышать. Он хочет петь, кричать, хочет, чтобы все в этой больнице знали, что Чжан Хао скучал по нему. Он едва сдерживается, когда говорит.              — Прошло всего несколько дней, ты так скучал по мне? – К его радости, Чжан Хао смеется. Теперь Хао больше не плакал, и Ханбин мысленно похлопывает себя по спине. За это он заслужил трофей. Каким-то образом за минуту Ханбин прошел путь от падения на дно до взлета на вершину мира. Это американские горки, на которых его возит только Чжан Хао, хотя он думает, что никогда и не хотел бы этого ни от кого другого.              Всё произошло так быстро, что-то вроде мгновенной связи, которую, по мнению Ханбина, невозможно воссоздать, как будто если подойти достаточно близко, можно увидеть красную нить, которая соединяет мизинец Чжан Хао с его собственным. Если Чжан Хао находится по ту сторону зеркала Ханбина, то он идеально соответствует другому, каждый край выстраивается в линию, образуя иной край его души. Но он пока ничего из этого не говорит, будучи не готовым произнести что-то настолько серьезное, способное разрушить все те хрупкие мелочи, вырастающие между ними через эту судьбоносную линию.              — Скажи, что ты тоже скучал по мне, Ханбин-а, – говорит ему Хао, и разве это не преуменьшение века?              — Я тоже скучал по тебе, Хао-хён, – отвечает Ханбин, и это самая легкая вещь, в которой он когда-либо признавался за всю свою жизнь.              — Как Мэттью, вы оба в безопасности? – спрашивает Чжан Хао, и Ханбин чувствует облегчение, наконец-то поговорив с кем-нибудь об этом. Ему интересно, сколько минут рассчитано на телефонный план Джиуна, может ли он просто оставаться на телефоне с Хао, пока они не воссоединятся вместе в Инчхоне?              В конце концов Мэттью приходится вырвать телефон из его рук, чтобы получить возможность поговорить с Джиуном.              Честно говоря, Ханбину немного неловко проигрывать больному человеку, но Мэттью полон решимости, и Ханбин рад, что у его друга есть силы играть и болтать. Это делает лечение еще более реальным, еще более похожим на чудо. Ханбину пришлось признать, что тайна, окружающая это место и обращение с ним, немного беспокоила его. Не похоже, что он когда-либо встречал кого-то, кто успешно излечился от инфекции, поэтому у него не было возможности узнать, сработает ли это на самом деле.              Тем не менее, чувство, разжигающее огонь в его груди, очень похоже на надежду. Всего через несколько дней Ханбин и Мэттью вместе выйдут из этого места.              

***

             Теперь, когда Мэттью перевели из палаты интенсивной терапии в реабилитационный центр, у них обоих появилось гораздо больше свободы. Мэттью, человеческое солнышко, уже подружился с половиной пациентов к тому времени, как Ханбин вернулся после того, как принес им двоим что-нибудь поесть.              Ханбин считал себя экстравертом, но что-то в том, что его бросили в новую группу людей после столь долгого времени, проведенного только с самыми близкими друзьями, казалось неправильным. Он предупреждает Мэттью, что просто хочет немного исследовать окрестности, подышать свежим воздухом, размять ноги и сходить на короткую прогулку.              Оказавшись снова на террасе, которую он обнаружил при первой попытке покинуть палату интенсивной терапии, он вспоминает, как в прошлый раз его обнаружили почти сразу. Погода стояла суровая и холодная, но, хотя его нос краснеет от холода, он не может заставить себя вернуться внутрь. Для Ханбина внутренняя часть центра кажется странным сном, в котором время течет медленно, словно ждешь, пока из бутылки выльются последние капли сиропа, прежде чем ты сможешь начать есть.              В конце концов Ханбин чувствует, что его плечи начинают дрожать, и направляется обратно внутрь. На автопилоте он возвращается обратно в отделение интенсивной терапии, в начало того же коридора, в котором он провел часы ожидания. Сейчас он был пуст, и Ханбин предполагает, что все пациенты начали выздоравливать после окончания лечения.              Как раз в тот момент, когда Ханбин пытается сориентироваться, чтобы вернуться в другое крыло, в стенах начинают звучать сирены, предупреждающие о нарушении безопасности и угрозе вооруженных злоумышленников. Застыв, Ханбин слышит шаги, бегущие по коридору, приближающиеся все ближе и ближе. Конечно сюда придут злоумышленники, наверняка в этом самом крыле хранились лекарства.              Пока он пытается решить, в какой процедурный кабинет ему следует спрятаться, кто-то протягивает руку и тянет его в кладовку через коридор.              — Что… ммрф, – они рукой заглушают звук вопроса Ханбина.              Это был тот старшеклассник с первого дня. Тот, который тоже был посетителем, но не хотел вести светскую беседу. Глаза Ханбина расширяются от узнавания. Парень тянет его в угол чулана за полкой, приседая, чтобы защитить их от посторонних взглядов.              — Что происходит, – шепчет Ханбин, тоже пытаясь уместиться за полками. С их широкими плечами это была непростая задача.              — Несколько злоумышленников, охотящихся за лекарством, – парень пожимает плечами, как будто это частое явление, а Ханбин просто глуп, что даже задает этот вопрос. — Что ты здесь делаешь? Разве твой друг не выздоровел?              Ханбин кивает.              — Я только что был на террасе и случайно зашел сюда вместо реабилитационного центра, – он делает паузу, как будто не уверен, стоит ли ему задавать свой вопрос, но все равно задает его. – А что ты здесь делаешь?              Парень смотрит вниз и ничего не говорит. Ханбин считает, что это больная тема, и пытается спросить что-то еще, но тот наконец говорит.              — Я все еще жду, пока они проснутся.              Ханбин может установить связь сам, но все равно спрашивает.              — Они…?              Все еще глядя на свои туфли, парень признается.              — Мои родители.              У него было такое предчувствие, но слышать это вслух – совсем другое дело.              — Как долго ты ждешь?              — Примерно месяц, – отвечает тот, — но мне больше некуда идти.              Не будь это самым длинным разговором с парнем, Ханбин мог бы обнять его, или похлопать по спине, или сделать что-нибудь, кроме слов.              — Мне жаль это слышать.              — Это моя вина. Потребовалось слишком много времени, чтобы доставить их сюда, – небрежно говорит он, но Ханбин понимает, что дело не только в этом. Он так сильно винит себя в их потере, что это поглотило его, пока не стало всем, о чем он мог думать. Ханбин знал об этом не понаслышке.              — Хоть они и не покинули тебя, так что это не то же самое, – осторожно начинает Ханбин, — но я тоже потерял маму, около года назад.              Парень смотрит на него, внимательно слушая.              — Тогда я тоже много винил себя. Закрылся в своей комнате и игнорировал все свои обязанности. Сказал себе, что если потерял ее, то не заслуживаю более никого.              — Ты все еще так думаешь? – с любопытством спрашивает другой.              — Иногда, но уже не так сильно. Я пытаюсь сказать себе, что она не хотела бы, чтобы я сдавался только потому, что она ушла, и это помогает, – говорит Ханбин, — я знаю, что это не пройдет за одну ночь, поэтому я стараюсь говорить себе, даже если чувствую, что немного счастливее, это все еще прогресс.              — Тебе сейчас тоже трудно сближаться с людьми? – спрашивает он, и есть что-то в том, как он формулирует вопрос, что заставляет Ханбина чувствовать себя голым, как будто кто-то заглянул в его разум и обнажил его страхи на всю округу.              — Так и есть, – признает Ханбин, — но я нашел человека, который заставляет меня хотеть быть храбрым и попробовать еще раз. – Наверное, это слишком личное, чтобы признаться в этом человеку, которого он только что встретил, но чувства кипели в нем с момента первого телефонного звонка. Возможно, это то, что парню тоже нужно услышать.              — Ты сказал им об этом? – спрашивает он, наконец встретившись взглядом с Ханбином, слишком умный для его возраста.              Ханбин тихо засмеялся.              — Нет. Хотя я хочу. Собираюсь. – с каждой фразой он становится все увереннее, потому что, может быть, этот незнакомец прав, может быть, эти чувства были бы более контролируемыми, если бы они были снаружи, а не заперты внутри. Помогало и то, что внутри него шептал тихий голос, который думал, что, возможно, на крошечную часть этих чувств отвечают взаимностью, по крайней мере, платонически.              Они замолкают. К счастью, шаги в коридоре затихли. Возможно, в этом коридоре не было ничего ценного, и Ханбин этому рад.              — Кстати, меня зовут Сон Ханбин, – говорит он, — кажется, я никогда не слышал твоего имени?              Это дешевый трюк – спрашивать имя парня после столь откровенного признания. Ханбин практически не оставил ему выбора, иначе он почувствует себя еще более виноватым в этой ситуации.              — Я Пак Гонук, – говорит он, — приятно познакомиться официально.              

***

             Ханбин убеждает Гонука пойти с ним в реабилитационный центр. Младший уже давно выполнил требования двадцатичетырехчасового карантина и, похоже, ему действительно нужно время, чтобы пообщаться. Обычно Мэттью может быть слишком ярким, но он может смягчить свой свет, когда ему нужно, и Ханбин думает, что они хорошо поладят.              К его удивлению, Мэттью отказался от своей новой группы друзей в обмен на мальчика с распущенными темно-светлыми волосами и широкой улыбкой, который представился как Ким Тэрэ. Более открытый, чем Ханбин ожидал от незнакомца, но это был первый встреченный Ханбином человек, который действительно мог сравниться с яркой энергией Мэттью. Когда они оба улыбаются, Ханбин чувствует себя практически ослепшим.              Когда Гонук представляется одиноким, Тэрэ также быстро рассказывает свою историю и утешает его. Он объясняет, что путешествовал с группой друзей с самого начала вспышки до тех пор, пока не разразилась первая снежная буря, и они решили присоединиться к агентству по подавлению вспышки, потому что у них наконец закончились деньги и ресурсы. Тэрэ был против, и когда дело дошло до крайности, посреди ночи он оставил своих друзей и отправился в Сеул. Куда он планировал поехать, было неизвестно, поскольку ему никогда раньше не приходилось жить одному. Так что, конечно, в первые сутки он заразился, пытаясь найти безопасное место для ночлега. Он смирился с ситуацией и решил просто попытаться спрятаться где-нибудь, чтобы не заразить кого-либо еще, но на следующий день друзья выследили его и привезли в лечебное учреждение. Хотя с тех пор Тэрэ ничего о них не слышал, он не ожидал этого и в будущем. Их жизни разошлись с того момента, как они поступили на военную службу, и Тэрэ не надеялся, что они предпочтут его своей новой жизни.              Ханбин испытывал большое уважение к парню, который смог сохранить такой позитивный настрой после всего, через что ему пришлось пройти. Гонук, кажется, чувствует то же самое, сближаясь с Тэрэ даже быстрее, чем с Ханбином (если можно назвать первое взаимодействие Ханбина и Гонука теплым, а не просто рожденным из желания пережить неожиданную атаку).              Хотя их группа из четырех человек временная, было приятно иметь что-то вроде друзей, на которых можно положиться. Ханбин старается не думать о семье из трех человек, которую он оставил в Сувоне, но каждый раз, когда Гонук шутит, чтобы заставить Тэрэ улыбнуться своими ямочками на щеках, его сердце немного сжимается.              Он смотрит на часы: уже почти время ужина и закат. Не в силах сопротивляться, он достает спутниковый телефон и ждет, возясь с ним на коленях. Гонук странно смотрит на него, когда видит это, но ничего не говорит. Ханбину все равно. Время уже почти пришло.              

***

             Когда Чжан Хао звонит, солнце только опустилось за горизонт, и если он прислушается достаточно внимательно, Ханбин услышит потрескивание небольшого костра, который Джиун разжигает каждую ночь, чтобы согреть группу, когда температура падает. Из-за того, чего Ханбин ждал весь день, но когда на самом деле приходит время поговорить с другим, Ханбин обнаруживает, что не может расположить слова в правильном порядке для того, что он хочет сказать.              Итак, сначала он слушает. Он думает, что мог бы слушать Чжан Хао, говорящего о чем угодно, если бы тот использовал только голос, который использовал специально для Ханбина. Это даже мягче, чем его обычный тон, и немного более плаксивый, как будто он ищет полного внимания Ханбина и не успокоится, пока не будет уверен, что удерживает его.              Хао говорит ему, что они почти готовы и, вероятно, прибудут на следующий день или около того. Он делится смешными ситуациями о Юджине и Гюбине, объясняя, что теперь, когда Юджин оправился от простуды, он снова стал маленьким проказником. Немного неловко, но Хао даже говорит о Джиуне и о том, как они стали немного ближе после того, как стали управлять двумя детьми.              Ханбин делает вид, что приступ ревности при упоминании Хао о Джиуне – это всего лишь боль в животе от обезвоживания, и напоминает себе выпить немного воды после того, как передает телефон Мэттью.              Наконец, когда наступает очередь Ханбина говорить, он начинает с Гонука и Тэрэ, новых неожиданных друзей, которых они нашли в лечебном центре. Он говорит Хао, что Гонук, хотя и немного устрашающий, на самом деле всего лишь гигантский ребенок. Если Хао когда-нибудь встретит его, Ханбин уверен, что его быстро усыновят в стаю детей, которых Чжан Хао, кажется, приобретает, куда бы он ни пошел.              Навскидку, когда Хао спрашивает, где Ханбин встретил Гонука, Ханбин проболтался о нападении, от чего Чжан Хао мгновенно приходит в ужас. Он начинает расспрашивать Ханбина о том, пострадал ли он или Мэттью, произошло ли это поблизости от них, даже о том, почему служба безопасности больницы не смогла удержать злоумышленников. На большинство вопросов у Ханбина нет ответов, но он наслаждается тем фактом, что Чжан Хао так беспокоится за него, что ему нужно знать каждую деталь того, что произошло сегодня.              В конце концов разговор иссякает, и Ханбин понимает, что если он не скажет ничего в ближайшее время, Чжан Хао поступит вежливо и передаст трубку Джиуну, чтобы он мог поговорить с Мэттью. Прошел уже час, и они использовали большую часть отведенного времени, но Ханбин пока отказывается отпускать Чжан Хао.              Немного бессмысленно, Ханбин выпалил.              — Я думаю, скоро может пойти снег.              Чжан Хао смеется, как будто это шутка.              — Правда? Здесь ни облачка на небе.              В Сеуле тоже не было ни облачка, но Ханбину просто нужно было что-то сказать. К сожалению, он зацепился за одну из тех случайных мыслей, которые почему-то всегда возвращаются к Чжан Хао, и теперь он застрял в ней.              — Ты слышал историю про первый снег, хён? – спрашивает Ханбин, потому что Чжан Хао всегда стремится узнать больше о Корее, когда у него есть такая возможность.              — Нет, не слышал, – говорит ему Хао, и хотя Ханбин сомневается в этом и думает, что Хао просто подыгрывает, он все равно продолжает.              — Есть примета, что если ты проведешь первый снег с тем, кого любишь, твоя любовь будет длиться вечно, – говорит Ханбин в трубку. Он видит, как Мэттью косо смотрит на него с другого конца комнаты, где он притворяется, что не слушает, и болтает с Тэрэ и Гонуком.              — Это очень мило, – говорит Хао так, как будто он искренне это имеет в виду. — Ты когда-то проводил первый снег с кем-нибудь, Ханбин-а?              — Ты помнишь свою первую ночь в Арии? – спрашивает Ханбин, наполовину надеясь, что Хао вспомнит, наполовину надеясь, что нет.              — С чего ты вдруг спрашиваешь, – интересуется Чжан Хао, — хен ведь уже сказал тебе, что сожалеет о том, что сказал той ночью… – Хао звучит почти немного расстроенным, поэтому Ханбин спешит продолжить.              — Той ночью шел снег, помнишь? – говорит Ханбин, и его голос становится немного тише, когда он набирается смелости и добавляет. — Как думаешь, это все еще считается?              — Ханбин-а… – говорит Чжан Хао голосом, полным любви, но тон звучит почти как предупреждение, однако Ханбин продолжает идти вперед. Можно ли быть съеденным заживо изнутри из-за того количества любви, которое ты испытываешь к другому человеку? Ханбин, возможно, будет первым, кто узнает об этом.              — Даже если это так, мы должны провести вместе первый снег и в следующем году, – отвечает Ханбин, уверенность возвращается в его голос, потому что так приятно говорить вслух половину того, что он думает о Чжан Хао.              Чжан Хао нежно вздыхает.              — Конечно, Ханбин-а, – а затем делает паузу, словно обдумывая, что он собирается сказать дальше, и именно поэтому Ханбин знает, что это либо заставит его сердце взорваться от радости, либо разобьет его от горя. — Я проведу с тобой столько первых снегов, сколько ты захочешь. Снег даже необязателен. Хен проведет с тобой столько дней, пока я тебе не надоем и ты не отправишь меня домой, – говорит ему Хао, и Ханбин думает, что если бы кто-нибудь измерил его пульс прямо сейчас, они бы отметили его как группу риска сердечного приступа.              Слова Хао придают ему смелости стать немного храбрее.              — Хао-хён, – говорит Ханбин, его голос слегка дрожит, — я‒              — Не сейчас, Ханбин-а, – говорит Чжан Хао в трубку, перебивая его, — скажи мне, когда увидимся в следующий раз, хорошо? А я скажу это в ответ. Обещаю.              Ханбин кивает в трубку, хотя Чжан Хао его не видит. Что-то в нем сдувается, но при последних словах Хао снова поднимается вверх.              — Ты обещаешь? – спрашивает Ханбин, пытаясь скрыть в своем голосе предвкушение.              — Обещаю, – отвечает Хао, — теперь передай телефон Мэттью. Джиун пристально смотрит на меня последние десять минут.              Ханбин хмурится, но машет рукой Мэттью.              — Хорошо, хён, пока, – тихо говорит он.              — Пока, Ханбин-а, скоро увидимся, – шепчет ему в ответ Хао, как будто это их секрет.              Мэттью снова вынимает телефон из его рук, и Ханбину действительно нужно поговорить с ним о границах.              — Джиун-хен! – Мэттью кричит в трубку, Ханбин вздрагивает. — Угадай, что? Они сказали мне, что я ухожу отсюда завтра!              Где Ханбин и Хао – мягкие слова и обещания, Мэттью и Джиун – громкие и выразительные. Такой контраст, думает Ханбин, но считает, что это им хорошо подходит. Он не хотел бы никак по-другому.