Мёртвая душа и тело

      — Эй, Марк! Лови! — я не успел даже моргнуть, как что-то врезалось мне прямо в лицо. Нос полыхнул болью и что-то тёплое побежало по губам, капая на рубашку.       — Чёрт! Финч, к директору! — если это касалось нас с Финчем, учитель уже не сдерживала ругательств. Я всего пять месяцев как перевёлся в эту школу в солнечной Калифорнии, но уже шесть раз был в медпункте с ушибами, ссадинами и вот сейчас кажется сломанный нос. Рональд Финч за что-то меня люто невзлюбил. С первого дня достаётся моему рюкзаку, дружки Рона трижды вываливали пудинг из столовой прямо поверх тетрадей, один раз после школы залили содовую мне за шиворот.       Сколько раз я получал подножки на физре я не считал, но один раз серьёзно разбил колено, упав на стекло. Тогда наш завуч в первый раз позволила себе крепкое словцо, увидев меня в медпункте с залитой кровью ногой. Родители тогда были в шоке, предложили посидеть пару дней дома и поговорить с обидчиком, но я решил, что это только отсрочит следующую нашу стычку. Надеюсь, вы не подумали, что я терпила? Я, конечно, пацифист и не люблю драться, но оказывать сопротивление пытался, что скорее всего и было причиной того, что Рональд и его компашка до сих пор не отстали от меня.       Можно было бы и перевестись, но родители в Калифорнии по работе и эта школа максимально близко к дому, скорее всего в конце года снова придется переехать и переводиться на несколько месяцев что бы потом уехать совсем… Я не видел смысла. Поэтому стискивал зубы, дерзил, когда это не сильно угрожало жизни и считал дни.       В классе мне сочувствовали, но не хотели стать следующей целью Финча, поэтому сочувственно провожали меня взглядами до медпункта, но не выступали открыто. Исключением была только Молли, она дочь директора, поэтому не боялась проблем, которые мог доставить Рон, но не жаловалась отцу, не хотела выглядеть стукачкой. Этот рычаг давления на нее Финч сразу просёк и не упускал возможности поддразнить.       Вот и сейчас Молли сидела со мной в медпункте и ходила из стороны в сторону, пытаясь совладать с гневом.       — Мо, если ты не остановишься меня наверно стошнит… — беззлобное заявление, чтобы отвлечь её.       — Тебя так сильно приложили? Чем вообще он тебя? — она приблизила своё лицо к моему, разглядывая синяк что начинал темнеть от переносицы, расплываясь под глаза. Интересно получится маска супергероя из синяка? Отёк был не сильный, но все равно мешал дышать и начинал давить на глаза. Тампоны из бинтов в ноздрях тоже затрудняли дыхание, и я достал их, кровь уже не бежала.       Она заметила улыбку и хлопнула по моему колену.       — Пошути мне ещё!       Она хмурилась и сдувала со лба мелкие кудряшки.       — Все нормально, Мо, это был всего лишь мяч, — я потёр колено, ладошка у нее тяжёлая.       — Всего лишь? Этому придурку место в колонии для малолетних! Сколько можно тебя изводить? — Молли была очень очаровательна в гневе. Она могла бы даже мне понравиться, если бы не одно НО. Мне нравились парни.       Где-то год назад перед семнадцатым днём рождения меня озарило понимание того, что девушки мне все же не интересны. Я встречался с парочкой, но дальше поцелуев не заходило, к тому же переезды не способствовали налаживанию долгих отношений. Зато, когда летом мы поехали в отпуск, плавая в море я случайно подрезал одного парня, он был не то, что бы очень красив, но очень обаятелен, на год старше меня. Тогда я впервые покраснел в компании парня, обычно такой неловкости я не испытывал. Мы разговорились и всю неделю гуляли вдвоём, он приехал с младшими сёстрами и хотел от них слинять, а я дал возможность вечно работающим родителям побыть вдвоём.       Не сказал бы что это была моя первая любовь, но первый парень, который зацепил меня, и очень сильно, буквально тем же вечером в душе я не мог выкинуть его из головы и заметил, что не спадает стояк. И конечно на пике разрядки я представил его, как—то само вышло. Это был шок, на следующий день я заикался при встрече с ним и наверно он даже считал меня немного с приветом. Но никаких намёков с его стороны не было, и я побоялся раскрыть ему свою симпатию. Трус? Ну да, есть такое, не каждый день узнаёшь, что ты по мальчикам!        Молли раскусила меня быстрее чем я сам. Если мне что бы понять свою ориентацию понадобилось семнадцать лет, то ей примерно семнадцать секунд. Она поймала мой взгляд на заднице Рональда, да того самого, и все тут же поняла.       — В любом случае, он…       — Уже допрыгался! Папа сказал, что его родителям надоели жалобы и они забирают его документы, — она сказала это будничным голосом, как будто и не сердилась минутой раньше.       Мои брови взлетели вверх, но тут же болью отдалось в носу, и я зажмурился, крепко сжимая пальцами кушетку.       — Ммм… Это не кажется таким уж пустяком, — пару мгновений спустя удалось всё же вымолвить хоть что-то.       — Все заслуженно, не переживай, я к этому руку не приложила, — расстегнув свой рюкзачок, Молли выудила из его недр кофейный напиток в банке, —На вот, попей, ещё холодный. Мне сегодня на сольфеджио, звони если что!       Обычно она звонко чмокала меня на прощание в щёку, но сегодня поцеловала нежно, чтобы не тревожить разбитый нос. Никакого романтического подтекста, просто ритуал. Молли очень тактильная, вечно обниматься лезет или потискать. Я такое не люблю, но она моя единственная подруга здесь, и я готов стерпеть такую малость. Жаль будет уезжать от нее, в прошлых школах у меня тоже были друзья, но мы все реже переписываемся, тем для разговор становится меньше, а учеба сложнее. Молли сейчас мой единственный близкий человек.       Прижатая к переносице банка принесла немного облегчения, холодя и приглушая боль. Дышать легче не стало, и синеву, что особенно явно проступит завтра, она не уберёт, но взбодрит после столь муторного дня. Проторчать в этом пропахшем нашатырем кабинете полдня, пропустив почти все уроки, не так уж и плохо, если бы не пришлось потом навёрстывать. Что б этому Финчу…       Полчаса назад отзвонилась мама, узнать сильно ли мне досталось и нужно ли кого-то отправить меня забрать, вечером ещё ждал репетитор, но чувствовал я себя не плохо, вполне мог доехать сам, нужно было только решить вопрос с грязной одеждой, крови на нее накапало много. Поэтому, заверив её что все нормально и передвигаться способен самостоятельно, отправился в раздевалку, в шкафчике должна быть спортивная форма, собственно, ее я шел надевать, когда мне в лицо прилетел мяч.       На улицу уже опустились сумерки, темнело сейчас чуть раньше. Моросил дождь, заставляя плотнее запахнуть куртку и накинуть капюшон. До репетитора путь не близкий, придётся сесть на автобус, а до того ещё проехаться на метро. Но этой поездке не дано было случиться. Стоило мне спуститься под землю и дойти до платформы, как меня рывком развернули и встряхнули за шиворот.       — Ну что, козлина, донёс на меня? — глаза Финча как будто полыхали совсем не метафорическим огнём, он был очень зол. Его ноздри напоминали бычьи, раздуваясь на каждом вдохе. Носками кроссовок я едва доставал до пола, смешно семеня ими в воздухе. Отцепить руку Рональда я бы не смог, поэтому пожертвовал курткой, выскальзывая из рукавов, роняя ещё и рюкзак.       — Не доносил я на тебя! И без этого все всё знают, Рон! — получится ли сбежать?       Поезд недавно ушёл и на станции почти не было людей, одинокий мужчина разговаривал по телефону спиной к нам, достаточно далеко что бы не слышать потасовки. Рон отбросил в сторону куртку, надвигаясь на меня, явно с недобрыми намерениями. Он попытался схватить меня своей лапищей за ворот футболки, но я успел отпрыгнуть назад, что и было началом моего конца. Под правой ногой не оказалось опоры, она скользнула вниз, утягивая за собой всё тело. Перед глазами было лицо Рональда Финча, наверное, в первый раз за всю его жизнь исказившееся за доли секунды не злобой, а страхом. Он раньше меня понял, что случилось. Я лишь услышал пронзительный рёв поезда и глаза ослепило ярким светом.       Я не успел испугаться или почувствовать боли. А может и почувствовал, но не успел осознать и провалился куда-то в чёрное ничего. Не было ни мыслей, ни чувств, ни пения ангелов. Даже черти не разогревали для меня огромную сковороду. Просто ничего. Не знаю сколько прошло времени и что было с моим телом в этот момент, но вскоре где-то далеко, словно сквозь подушку, я услышал голос. Он звал, просил прийти к нему и забрать. Ответить я не мог, у меня не было голоса и увидеть того, кто взывал я не мог, вокруг была лишь чернота. Чем громче становился голос, чем больше я слышал боль, тому кто звал меня было очень больно и горько. Может это родители? Или Молли? А я сейчас в больничной палате, лежу в коме, и они там скучают и зовут меня?       Родители… Точно… Мама… Папа… Как вы там? Я уже как будто вечность не видел вас. Нужно прийти в себя, очнуться, выбраться из этой тёмной и бесконечной тюрьмы. Наверно, я должен бы что-то чувствовать, но чувств не было, были мысли, образы мелькали где-то на границе разума, но не было тех привычных телу чувств.       Я пытался кричать и звать как тот голос издалека, но своих слов не слышал, у меня совсем не было голоса, я только посылал мысли вдаль и надеялся быть понятым и услышанным. В какой-то момент голос стал настолько громким и чётким что я понял, что он точно не женский, должно быть папа, но и на его голос он похож был мало. Но не ухватиться за эту ниточку я не мог. Я пытался тянуться всем своим бесплотным сознанием к этому голосу и вдруг почувствовал, что сквозь меня что-то проходит, как будто поток воздуха. На границе слуха появился звон, угрожающий и незнакомый звук, он нарастал и неумолимо приближался, захватывая всё внимание и заглушая голос, пока стал невыносимо громким и не пропал в один момент.       — Спасибо… — услышал я отчётливый шёпот и всё вокруг закрутилось, из вечной тьмы появились искры и столпы света, меня до тошноты кружило, швыряло из стороны в стороны и, если бы я мог, наверно блеванул бы. Но даже таким ощущениям после всей той черноты вокруг я был рад.       Вдруг всё погасло.              ***              Пробуждение было болезненным… В распахнутые глаза ударил яркий свет, как в операционной. Тут же потекли слезы, сквозь которые увидеть что либо было не невозможно. Утереть их мешали какие-то трубки, что торчали из тыльной стороны руки.       — Тише, родной, все хорошо, сейчас уберут капельницу. Не дергай руками, милый!       Незнакомый мужской голос и ласковые прикосновения рук озадачили, у отца таких рук не было, его были раза в полтора покрупнее, в этом плане я в мать, такой же тонкий звонкий, можно одним ударом перешибить.       Иголки-капельницы вытянули из вен. Кожу в тех местах пощипывало от соприкосновения с пластырем, но я наконец смог приподняться на кровати и протереть глаза сунутой в руку салфеткой. Должно быть моё лицо слишком сильно вытянулось от удивления или я позеленел разом, но мужчина что сидел сбоку кровати явно забеспокоился. Но ладно мужчина, мало ли, медбрат, но сама палата… Я ошалело изучал ее интерьер и в замешательстве искал скрытые камеры или хоть что-то что объяснило бы нереальность обстановки. На первый взгляд ничего особенного, белые стены, стул, милые репродукции с цветочными полями, аппаратура с кучей кнопок и экранчиков, шторы, окно в открытый космос… Окно в открытый космос, черт возьми?! За провалом панорамного окна было темно, но мелькали сотни точек, напоминающих светлячков.       Кажется, я снова потерял сознание, открыв глаза обнаружил себя в белом балахоне, на подобие больничной сорочки, посреди воды. Всё вокруг казалось нереальным: высились леса и горы, но дойти или добежать до них я не мог, как и выйти из воды, в которой стоял по щиколотку. Чем быстрее я бежал, тем дальше от меня становились берега.       —Чёрт… да что ж такое… — на ответ я конечно не надеялся, но вдруг за спиной услышал голос, один в один как тот, что звал меня в тьме и пустоте.       Развернувшись, поднимая брызги, застыл как громом поражённый. Передо мной стоял я сам, на первый взгляд и не различишь. Лишь стрижка была немного другая, на висках и затылке волосы были совсем короткие, а на макушке наоборот длинные пряди, что колыхались без ветра. Тёмные волосы прикрывали уши и чуть занавешивали глаза, и взгляд, отсутствующий и холодный. Губы бледные, как будто передо мной ходячий труп. Мой двойник заправил прядь за ухо и посмотрел своими серыми глазами в мои такие же.       — Ты кто такой?       — Я это ты, теперь.       — Ну яснее мне не стало! Где я? Что произошло? — вода шла рябью сквозь него, как будто он и не был здесь передо мной.       Чертовщина какая-то.       Незнакомец задумчиво нахмурился, казалось, раздумывает стоит ли выкладывать все. В груди зудело беспокойство, от этого фантома хотелось убежать, но ноги отказывались слушаться, да и куда бежать?       — Я звал на помощь. Похоже ты был на грани жизни и смерти в своей реальности, а я не хотел жить в своей, поэтому искал того кто займет моё место. Откликнулся только ты, я благодарен за это, мне не хотелось, чтобы папа горевал из-за меня, но и жить так больше не мог.       Двойник протянул мне руку, чуть улыбнувшись. Ладонь даже без прикосновения казалась холодной, а ногти отливали синевой.       — Но если я не умер до конца, или как ты там сказал, был на грани, то я могу же очнуться, там, в своем теле?       — Не думаю, если ты откликнулся, скорее всего твоё тело уже мертво. Пожми мою руку и ты очнёшься в моём теле. Я оставлю тебе свою память, но я не уверен, что ты будешь помнить сразу все, — он шагнул вперёд, не дождавшись моего ответного жеста, и сжал ладонь, — скорее всего ты будешь «вспоминать» мою жизнь частями, надеюсь ты будешь смелее меня.       Последние сказанные слова звучали эхом, а по его щеке катились слёзы, совсем невесомо его губы коснулись моих, заставляя снова очнутся, все ещё в той самой палате, с той лишь разницей, что в ней никого не было и свет был приглушён. Вдруг стало очень одиноко. Тревога, что мешала ровно дышать и давила на грудь сменилась колющей болью осознания. Осознания одиночества и обречённости, ледяной рукой сжимающего внутренности. Голова была ещё ватной и слабо соображала, но я помнил слова того парня, что я скорее всего мертв и не увижу больше ни своих родителей, ни бабушку с дедом, ни Молли. Ни даже этого придурка Рона. Почему мысли о нём пришли в голову в такой момент, объяснить для себя не смог. Я не мог вспомнить, что произошло перед тем, как попал сюда, все было как в тумане. Казалось, так больно и грустно мне не бывало даже когда меня донимал Финч.       По щекам катились крупные солёные капли, оставляя мокрые дорожки, но я не сразу их заметил. Совсем не хотелось двигаться, казалось, вот сейчас усну и проснусь в своей постели, завтрак мне мама не готовила, но просто видеть её с утра суетящуюся перед работой или папу, листающего новости в интернете с чашкой кофе, это все чего мне хотелось.       Слёзы душили и скручивали на кровати, вырывая судорожные вздохи и заставляя обнимать колени, оплакивая свою короткую жизнь. Спросите меня сейчас что было бы лучше умереть окончательно или попасть в чужое тело, и я бы сказал, что лучше умереть. Тогда хотя бы не так плохо и больно бы было. Почему же этот парень отказался от своей жизни? Он тоже не чувствовал себя на своём месте, как я, когда приходилось постоянно переезжать? Ему тоже кто-то не давал спокойно жить? Да что черт возьми может заставить расстаться со всем этим?!       Моя семья не устраивала воскресные ужины или походы в кино и тому подобное, куда там ходят семьями? Я мало об этом знаю, потому что родители постоянно в работе. Но они всегда звонят если далеко и не забывают про праздники, они прислушиваются… Прислушивались… к моим просьбам и старались не упускать из вида мои достижения. Когда им приходилось надолго уезжать на конференции по приезде мы ночь на пролёт могли сидеть в моей комнате прямо на полу, расстелив одеяла и накидав подушки, рассказывая, что произошло интересного за это время и какие альбомы вышли у моих любимых групп.       И если раньше мне не хватало приключений, хотелось стать героем удивительной истории, даже другого времени, то сейчас, когда я оказался в чужом теле, неизвестно на сколько далеко от дома, меня переполняли чувство опустошенности. Неужто это его чувства, а не мои? Может ли быть такое? Или всё же мои?       За всеми этими слезами и раздумьями я не заметил, как заснул, сон был беспокойный, мне то и дело снились какие-то места, люди, а может воспоминания. Сложно было определить, но на утро я проснулся невероятно разбитый. Что наступило утро я понял по свету, что стал ярче чем когда я очнулся во второй раз.