Мёртвая душа и тело

      — Давно он так? — Хоук старался говорить тише, но из моего уютного угла всё равно было слышно нотки беспокойства.       Краем глаза заметил, как Док бросил в мою сторону быстрый взгляд, упирая руки в боки и вздохнул.       — Дней пять, как очнулся почти не разговаривал. «Да», «Нет», «Свали на…» Ну ты понял… Собеседник из него сейчас никакой. Потеря зрения на один глаз…       — Мухаха… — не смог удержаться, слишком устал слышать нечто подобное за почти неделю в этой чёртовой палате, из которой меня не выпускают. Уверен, мой демонический смех заставит Дока добавить в моё меню успокоительных. К черту! Надоели. Ну ослеп, что теперь, плакать оставшимся глазом, что бы тот распух настолько что тоже выпадет?       Если спросите, почему я играю в молчанку и периодически нездорово похохатываю, то я скажу что просто не определился, рад я выжить или хотел бы отбросить коньки благодаря тому взрыву. Да, нас спасли, и очень вовремя, сразу после взрыва, подстроенного теми кретинами-контрабандистами, по словам Дока, прибыл спасательный шатл, потому что одновременно с покушением на нашу жизнь подобие восстания вспыхнуло и на основной добывающей жиле. Оно и верно, другого шанса дёрнуть с этой противоречивой планетки у них не было, только забрать всё разом. Кто за этим стоял? Угадайте…       Перри Осман, галантный и надёжный, как мне показалось, альфа. Давно был в курсе богатств планеты и без моих скромных изысканий знал что ценного можно было найти в, казалось бы, никому не нужных жилах. А наша миссия только форсировала события, заставив его действовать.       Ожидаемо, команда Хоука Оддена была на чеку и им удалось почти без потерь отбиться от нападавших и вызвать подмогу с шаттла, что дежурил неподалёку. Совсем без потерь не обошлось, но то было местное население, члены команды не пострадали, отделавшись парой царапин. В отличии от нас с Хоуком.       Я стал одноглазым пиратом, взрывом меня откинуло назад, но успело зацепить какой-то мелочью, хорошенько оцарапав лицо и задев глаз. Переживал ли я об этой блядской неудобности? Скорее всего, но не так сильно, как о воспоминаниях, которые достали откуда-то со дна моей чёрствой души чувство дикой несправедливости.       Я был там. Был в своём теле. Я был Марком. Видел, слышал и чувствовал мамин голос. В этой, мною принятой у бесхарактерного омеги Маркуса, реальности, женщин нет и не было. Значит я действительно был там, в своём теле. Меня не на шутку потряхивало первые пару дней от мыслей что моё тело живо, и есть где-то там, откуда меня нагло вышвырнули. И колотило от приходящих следом мыслей, что я слишком привык к своему нынешнему телу и не уверен что готов оставить полёты и снова «заземлиться».       Ночами мне снились странные сны, как буд-то сквозь вату слышались голоса, писк аппаратуры и вой сирен, хотя я точно знал, что в моей палате ничего подобного не было, а зайти ко мне и подавно, мог только Док. Я настоял на этом. Сиренам же вообще неоткуда было взяться, в открытом космосе по коридорам не носились кареты скорой помощи, в сопровождении полицейских крякалок.       Может ли быть так, что когда сознание гаснет здесь, в теле Маркуса, то оно пытается найти путь в тело Марка? Голова пухла от вопросов и невозможности их с кем нибудь обсудить. Слишком долго я держал всё в себе. Сейчас нервное напряжение вылилось в апатичное разглядывание ниток на пледе, что укрывал ноги и неуместные смешки.       Я не знал что было сейчас лучше, остаться здесь или вернуться к своей прежней жизни. Голова разболелась от раздумий, я застонал, утыкаясь в плед лицом. В тот день, когда я очнулся весь в бинтах, пытаясь выпутаться и убедиться что я всё ещё в теле омеги, я снова потерял сознание, но видения меня не посещали, это было забытье без образов.       А очнувшись, обнаружил себя прикованным к кровати ремнями. На вопросительный стон, Док тогда хмыкнул и пояснил, что я бредил в лихорадке и пытался расцарапать обожженные участки кожи. И следом огорошил ещё одной новостью, которую даже просто произнести в слух, даже обдумывать без резкого и беспощадного приступа тошноты я не был готов. И не буду никогда.       — Док, могу я с ним поговорить наедине? — тот задумчиво почесал затылок и не найдя причины отказывать, кивнул, выходя из комнаты.       Кресло напротив кровати скрипнуло под весом Оддена, но я не спешил обращать к нему взгляд. Он сидел тихо, не издавая ни звука, даже дыхания слышно не было, задержал он его что ли?       — Как ты себя чувствуешь? — почти задохнувшись возмущением, я всё же поднял на него взгляд.       Как, блядь, я должен ответить на этот вопрос? Откуда-то со дна поднималось раздражение и желчь. Хотелось чем нибудь кинуть в его слишком спокойную рожу, на которой не было ни следа от взрыва. Лишь синяк на левой скуле, но это я ему подбил когда с меня сняли ремни, освобождая от оков. Он как раз неосторожно пришёл проведать меня, нарвавшись на плохое настроение.       — Как одноглазый бандит… — процедил я, плотнее кутаясь в нихуя не сохраняющий тепло плед и сверля его единственным открытым глазом. Второй скрывала повязка. Казалось бы, в чём виноват Одден? Да и не переживал я из-за глаза, восстановительная медицина, протезы, да хоть бильярдный шар запихни… Это не такая уж и проблема. Хоук слишком раздражал своим присутствием, напоминая о второй причине моего бешенства.       — Хорошо, Маркус… — его голос был такой вкрадчивый и дипломатичный, спорю на раскалённый лом в заднице этого гребаного альфача, что он тоже знает. Док не мог ему не сказать, учитывая, что на мне его метка, как её только огнём не выжгло, блядь?!       — Нихуя хорошего, Одден! — Я слишком быстро вскочил, ловкость ко мне конечно вернулась, но вот восприятие пространства одним глазом пока страдало, я чуть не свалился, запутавшись ногой в пледе.       Хоук успел поймать меня за плечи, придержав от падения навзничь. От близости в нос ударил чёртов бергамот, от которого сразу же стало дурно. Дернувшись раз, но не освободившись, я слегка запаниковал. Он видать подумал, что я хочу ему ещё разок засветить для симметрии и крепче вцепился, не отпуская. Но в горлу подкатывала тошнота и я рисковал излить ему претензии вот прямо сейчас, поэтому не придумал ничего лучше, чем хорошенько пнуть. Я был босым, а он в ботинках, оттоптать ногу шансов нет, поэтому пришлось пинать по самому ценному.       Надо отдать должное, он оказался крепче, и отпустил не сразу, лишь немного ослабил хватку, сдавленно охнув, но мне больше и не надо. Вырвавшись, я буквально долетел до двери в санблок. Припадая к белому другу, который был почему-то совсем не белым, а серо-стальным. Друг встретил меня как всегда приветливо, разрешая излить ему мои беды и проблемы. Тошнило меня от ебучего бергамота знатно. Сильнее чем просто он невероятного чувства голода вперемешку с отвращением к еде. Никак иначе, как карма.       Из глаза брызнули слёзы. А когда на напряжённую спину легла широкая ладонь, то они тут же высохли, за считанную секунду. Руку хотелось сломать, желательно и каждый палец по отдельности, но слишком хорошо было от этих массирующих движений, растирающих спину, массирующих плечи и оглаживающих шею, в том месте, где были отметины от его клыков.       Когда спазмы прекратились, Одден поднял меня на ноги, поддерживая и умывая тёплой водой из крана, что был тут же. Промокнул лицо пахнущим стерильностью полотенцем и привлёк к себе. Сил сопротивляться я не нашёл, все оставил там, вместе с завтраком. Висеть безвольной куклой мне совсем не нравилось, но Хоук догадался сесть обратно в кресло, усадив меня на колени, прижимая к груди и поглаживая волосы на затылке.       Губы скривились то ли в едкой улыбке, то ли в попытке скрыть улыбку облегчения, от того что он всё-таки здесь.       — Если я не придумаю, что с этим делать… Выбирай себе гроб, Одден.