Мёртвая душа и тело

      Чем, как думаете, занимается офицер космического флота, исследователь флоры и фауны далёких изведанных и не очень планет, глубокой ночью в своей комнате? А вот и нет… бесстыдные ваши душеньки не угадали. Я вот уже часа три кряду смотрю в единственное окно. А за окном простёрся обычный многолюдный город, который будто отодвинули специально, подальше от хрупкого покоя пациентов.       Всё верно… это не совсем комната. Палата в Медицинском центре Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе имени Рональда Рейгана, так гласят все надписи на бланках, что лежат на маленькой тумбочке в углу.       Всё верно, это та самая палата, в которой я очнулся не так давно, выплыв из горячечного бреда. Разница была лишь в том, что сейчас сквозь жалюзи палату не освещали солнечные лучи. Во-первых, сейчас ночь. Во-вторых, жалюзи валялись где-то в другом конце палаты у дверей, сорванные в порыве.       За всё это время я успел свыкнуться с тем, что это не сон и я действительно снова в своём теле. Зеркало утверждало тоже самое. Два целых и здоровых серых глаза. Взлохмаченные пряди, обрамляли лицо, юношеское, как буд-то ещё немного детское. Время для этой реальности явно шло по-своему.       В теле Маркуса я прожил уже больше восьми лет, облик претерпел не сильные но изменения. Черты лица слегка заострились. Видеть же этот детский жирок на щеках и подростковые прыщи немного шокировало первые пару десятков минут.       Но куда больше шокировал сам факт, что тело живо, почти здорово, если не считать синяков, ссадин и сотрясения мозга, по всей видимости. При резких движениях немного вело, кружило голову и к горлу подкатывала тошнота. Всё что подсказывала память, так это что вагон и платформа мне не снились. Они действительно были. По всей видимости, мне посчастливилось упасть на пути прямо перед поездом, тем самым избежав мгновенной смерти. Но приложился головой я хорошенько, так что вышвырнуло из тела на миллионы световых отсюда.       Любой другой на моём месте скакал бы до потолка, от счастья оказаться в родных местах, и целовал родную землю. Любой… но я пребывал в глубокой задумчивости. Стены, воздух и виды за окном казались как буд-то чужими, совсем не родными, как нарисованными. Хотелось озираться в поисках камер, а не постановка ли это? Сейчас миллионы людей по всему свету сидят прикованные к экранам и господин Труман гадает на костях, какое испытание подкинуть скромному мне.       Уже успел пройти первый шок понимания или так повлияли последние известия, но безоговорочной радости я уже не испытывал. Войди сейчас в палату мама, папа или даже Молли, я не уверен, что не шарахнулся бы в ужасе. Не потому что меня страшит эта реальность, а потому что я слишком успел срастись с той. Далёкой, загадочной и радушно приютившей мою испуганную душу.       Словно очнувшись от сна, сел на кровати, обнимая живот, как буд-то пряча его он незримой угрозы. А ведь и правда, здесь нет всех этих проблем с репродуктивной системой, нет метки на шее, и навязчивых запахов. Должно быть поэтому всё вокруг кажется таким ненастоящим, запахов почти нет. Они не лезут в ноздри, забивая рецепторы, сообщая историю места.       Глупо врать, тем более самому себе, что возможность остаться в этом юном теле не страшила. Слишком давно похоронил в себе образы родных людей, что бы только перестало ныть где-то за рёбрами, а воскрешать их вновь слишком больно.       Здесь даже гравитация, хотя для этого тела она вполне привычна, ощущалась по другому. Словно сама Земля, истосковавшись, пыталась притянуть к себе ещё ближе, ещё сильнее. Под этой тяжестью даже мысли ворочались медленнее, словно тонули в тревожном тумане. Под этой тяжестью закрывались веки, отгораживая от серого унылого вида соседнего здания, возвращая мыслями к тому островку, на котором я долгое время был один, но вот-вот начал испытывать то тёплое и нежное чувство. Я даже не догадывался как его не хватало, словно после долгого голода вкусил нежнейший десерт, поданный с чашкой ароматного чая. С бергамотом.       Бергамот? Как я по нему соскучился за эти часы… В мареве сна я пытался надышаться им хотя бы на всю жизнь.       Резко очнувшись и вскочив я едва не боднул Хоука в нос, всё ещё восседая на его коленях. От неудобной позы затекла шея и онемели руки. Пальцы едва слушались, их покалывало, словно я спал в обнимку с кактусом. Поёрзав, ища удобную позу, я сразу ощутил последствия своих необдуманных действий. Широкая рука, что покоилась на моём бедре, сжала его крепче, не давая больше двигаться, а в основание шеи уткнулся совсем не пострадавший нос альфы. Он едва заметно втягивал воздух, наслаждаясь смешавшимися ароматами, сопровождая свои пытки невесомыми поцелуями, касаясь губами чувствительной кожи за ухом.       Распахнутые от резкого пробуждения глаза, сами собой блаженно закатились. Щёки запылали, так горячо стало, особенно в местах, где он касался. Поглаживая плечо и массируя бедро, он должно быть и сам не замечал, что прижимает меня ещё сильнее, притираясь. В бедро, сквозь грубую ткань комбинезона и больничных штанов, мне упирался внушительный альфий член. Мои руки, еще слегка онемевшие, казалось жили своей жизнью, порхая по его плечам и груди, вероятно, самого желанного сейчас мужчины, цепляясь за ремешки и расстёгивая молнию, что скрывала широкую почти безволосую грудь.       Его язык, тёплый и влажный, скользнул по моим пересохшим губам, заставляя невольно за ним тянуться, пытаться поймать. На его губах играла широкая улыбка, а в глазах плескался детский восторг. Чему он так был рад я знать не хотел, мне хотелось лишь снять напряжение, что копилось в паху, заставляя ёрзать сильнее, как Хоук не пытался этому помешать.       Что ж, отказывать себе в разрядке я не собирался, член уже изрядно ныл и пульсировал, требуя внимания, а рука сама оставила в покое альфьи соски и переместилась на резинку светлых больничных брюк, что уже слегка промокли, впрочем как и трусы.       Позволили ли мне добраться до собственной изнывающей плоти? Да где уж… Чертов бугай перехватил руку еще на подлёте, заводя за голову и соединяя оба запястья. Не успел я даже возмутиться, как все вокруг куда исчезло, но не в том смысле, что испарилось. Обзор мне закрыла моя же майка. Хоук без лишних церемоний задрал ее, оголяя грудь. Он чуть помедлил, когда из ворота показался подбородок. Я почувствовал как подушечками пальцев он огладил его, затем высвободив еще немного, так же очертил линию губ.       Лишенный возможности видеть его, я обратился весь к ощущениям. Его пальцы слегка надавили на подбородок, побуждая приоткрыть рот. Чертов садист кайфовал от моих губ, щекой я чувствовал его горячее прерывистое дыхание. Впрочем, слеп я был не долго, снять с меня майку Хоук задумал с целью обездвижить. Вокруг запястий обвилась мягкая ткань, дернув на пробу, я убедился что путы лишь видимость, я могу освободится и сам. Эта мысль неожиданно согрела. Доверял ли я этому мужчине? Скорее даже не задумывался о том, что бы доверить себя кому-то, кроме тех дней в его каюте под наваждением течки, мы ведь и не разговаривали толком. Все колкости, да шуточки. Если бы он не учуял во мне свою пару, не решил вдруг поставить метку, то так и разошлись бы вновь? Или внова притянулись невидимой гравитацией, что действовала только на нас…       Пока пытался высмотреть ответы на вопросы в ответном взгляде, проморгал момент когда на пах опустилась его широкая ладонь, большим пальцем поглаживая вдоль ствола, слегка нажимая. От приятного трения внизу живота разлилось тепло, хотелось пошире развести ноги, что бы получить как можно больше его касаний, а еще лучше избавиться от мешающих тряпок.       Одден точно читает мысли. Скользнув пальцами под резинку белья, стягивая его ниже, на бедра, он только легким касанием огладил головку. С моих губ сорвался вздох разочарованная, но возмущение быстро было подавленно мокрым поцелуем. Я едва успел сделать глоток воздуха, как уже пришлось делить его на двоих.       Моё бельё, вместе со штанами болталось где-то на щиколотке и нервировало, отвлекая от умелых движений его языка, что орудовал во рту. Совсем не прицельным пинком я отправил его в полёт куда-то за кресло, вновь подставляясь ласкам. Вот только уделять внимание моему члену Хоук совсем не спешил, он то поглаживал внутреннюю сторону бедра, совсем близко, но не касаясь, то кружил возле пупка или тазовых косточек. По бедрам и ягодицам в ложбинку уже текла струйка смазки, слегка раздражало что ее не спешат использовать по назначению. И когда я уже хотел укусить его за юркий язычок, да бы привлечь внимание к проблеме неудовлетворенности, смог лишь сдавленно охнуть. Одной рукой он придерживал меня за спину, не давая соскользнуть, а пальцами второй размазывал по промежности смазку, скользя по анусу. Мокрые пальцы слегка надавливали на мышцы, проникая внутрь, сначала один, а затем, не встретив сопротивления, добавился второй.       Боже, как медленно он трахал мой зад пальцами, словно нарочно игнорируя мои попытки задать ритм и подмахивать бедрами. Обделенный вниманием член стоял колом, роняя густые капли. А Хоук, закусив губу, смотрел на мои метания подернутым поволокой взглядом и лишь крепче впивался пальцами в спину, иногда чуть приподнимая бедра, притираясь ближе, срывая с моих губ хриплые стоны.       Хотя стонать не хотелось, хотелось рычать, что бы его пальцы входили глубже и быстрее, а лучше не пальцы. Хотелось без всего этого необузданного марева течки ощутить в заднице крепкий член, именно его. Хоука, черти его дери, Оддена. Сил терпеть эти любовные пытки совсем не осталось.       — Ты на своих дальних рубежах член стер, пока дрочил на мой светлый образ? — пальцы в анусе на секунду остановились. Его наглых губ коснулась блядская раздражающая усмешка.       Он наклонился к самому уху и лизнул мочку, не больно прикусывая, пока пальцы покинули теплое местечко, устремляясь к ноющему члену.       — Так точно, храню твоё фото в нагрудном кармане, — от смеси смеси чувств стыда и желания щеки полыхали.       Его пальцы скользили по стволу, кружили по головке, позволяя толкаться в его кулак, запрокинув голову от удовольствия, настолько острое оно было без подавителей. Я и не заметил куда делись мои путы, лишь понял что руки свободны, когда притянул его к себе за шею, жадно сминая губы, выдыхая в них и выстанывая проклятия. Как же горячо от его рук, сладкая истома скручивала пружину внизу живота, до поджимающихся на ногах пальцах, стреляя в упор. Оргазм, как контрольный в голову, до звона в ушах и сбившегося дыхания, словно весь воздух забрали из легких.       — Хэй, сладкий мой… Не забывай дышать, — от улыбки в голосе хотелось расплавиться растечься лужицей.       Вот прямо как та, что растекалась на моём животе, слегка холодя и стягивая кожу. В единственном глазу потемнело и заплясали надоедливые точки, заставляя устало привалиться к мощному плечу альфы. Слабость и нега во всем теле нашептывали прикрыть веко и отдать себя на волю капитана.       — Почему сладкий? — Дышать ровно получалось едва, слова выходили с паузами.       — Сейчас ты пахнешь мной и медовыми леденцами, сладко, — его нос уткнулся в шею, глубоко вдыхая и щекоча кожу, — мне нравится…       Густой запах бергамота смешивался с моим, вплетая нотки семени. Слышать его и ощущать ласки, словно трахаться на чайных плантациях далекой земли. Я там никогда не был, но уверен, так оно и есть.