Мёртвая душа и тело

      Можно ли считать слабаком того, кто смиряется со своей слабостью и принимает себя таким, какой есть?       Много лет назад, когда я стоял по щиколотку в воде, среди высоченных деревьев и гор, что были для меня далеки и недостижимы, я с трудом мог осознать тот факт, что Маркус, тот что был до меня, решил расстаться со своей жизнью. Так быстро и без борьбы сдаться и отпустить спасательный круг, погружаясь в пучину отчаянья.       Так ли быстро? Сейчас я был не уверен, что тот Маркус не сжирал себя миллион сотен тысяч часов подряд, прежде чем наглотаться чёртовых настоек в своей каюте. Сейчас мне казалось, что более смелого решения я бы не смог найти.       Вот уже почти два месяца я блуждаю во снах. Но нет, не брожу по коридорам и отсекам корабля, брожу по двум жизням. Изнурительное занятие, за семь недель я обзавелся мертвенной бледностью и тёмными, словно ночное небо, синяками под глазами. Каждое путешествие больно ударяло не только по телу, но и по разуму. Даже в те ночи, когда счастливилось не очнуться в теле семнадцатилетнего подростка, я едва мог сомкнуть глаза.       Недавно я осознал то, что упускал до этого… В теле Марка я появлялся не в то время, сразу следующее за временем пробуждения, а спустя какое-то время. Что происходит когда меня там нет? Слишком много вопросов…       Док списывал бессонницу на переживания потери глаза и неготовность к тому, что скоро на одного недолюбленного члена общества станет больше. Если станет… Я не решил. Я вообще старался гнать мысли о том, что внутри меня растёт и развивается нечто напоминающее фасолинку, ибо эти мысли заставляли распрощаться с завтраком.       Беременность для омег была нормальным явлением, в отсутствии женщин, как-то нужно было продолжать род. Был это генетический эксперимент или чудеса медицины, я так и не выяснил, сколько не искал информацию. Так было всегда и не поддавалось моему пониманию даже спустя восемь лет.       Особенно раздражала счастливая рожа Хоука Оддена.       Пару раз съездив по ней, я всё же успокоился. После той жаркой прелюдии на кресле, он с завидной регулярностью приходил ко мне в палату, без конца трепался о своей команде или днях в увольнении. В перерывах между бесконечным трёпом, он уделял внимание и моей изнурённой тушке. Мог неожиданно обхватить, обнимая со спины, зарываясь в волосы на затылке носом. Шея — отдельная песня. Внезапно впиться в губы, вместо здравствуйте, и перепорхнуть поцелуями на шею — это уже даже не вызывало возмущения.       Выставить альфу за дверь оказалось невыполнимой миссией. Он игнорировал любые оскорбления и нелестные эпитеты в свой адрес, умилённо улыбался, напоминая умственно отсталого больше, чем капитана космофлота.       — Как ты себя чувствуешь? — Спрашивал обычно он, заглядывая в серость глаз и бледность лица.       — Как циклоп на мушке Одиссея!       — Кого? — озадаченное лицо альфы забавляло, он хмурил брови тем чаще, чем я не задумываясь выдавал свои исторические шуточки.       — Великий воин древности… Какого чёрта ты приходишь сюда как домой? — Я сидел в кресле, закинув ногу на ногу, беспрерывно барабаня пальцами по подлокотнику.       — Навёрстываю упущенное. Такой ответ тебя устроит? — Лукаво улыбался альфа, раздражая ещё больше.       — Нихуя, Одден. Этой романтической хренью корми кого нибудь другого.       Обычно, когда я начинал расспрашивать, он выуживал откуда-то из-за пазухи что-нибудь вкусное. В первый раз этот коварный муд… мужчина принёс настоящий апельсин. От одного только вида рот наполнился слюной. А когда я вдохнул его сладкий аромат, что разнёсся на всю каюту, готов был и вовсе продать душу дьяволу и отдаться хоть ему же. Стоило слегка подцепить ногтем в меру толстую корку, как в лицо брызнул сок, оседая на губах и языке мягкой горечью… Чёртов соблазнитель.       Почти каждый его приход сопровождался фокусом с появлением. Фрукты, конфеты, банка газировки… К концу четвёртой недели я уже на изготовке ждал, пытаясь не показать своей взволнованности, встречая у дверей и осматривая его комбинезон на предмет интересных выпуклостей в карманах.Чем больше я привыкал к мысли о том, что нас с Одденом связывает теперь не только метка на шее, тем всё нетерпеливее я ждал когда же кончится моя ссылка в юношеское тело.       Всё чаще я задумывался о том, как долго это будет продолжаться и как это прекратить? Вспоминая как я стал путешественником между этими двумя мирами, всё меньше решимости находил себе признаться, что Маркус был отнюдь не трусом. Трусил попробовать поставить точку именно я.       Не люблю чувство зябкости, когда в нервном напряжении трясутся похолодевшие руки и сковывает всё тело.       Ещё совсем недавно было тепло и даже жарко. Жарко от объятий и ласк, а сейчас сквозь больничную сорочку проникает под рёбра пронизывающий ночной ветер. Стоять босяком на крыше больничного комплекса не входило в мои планы, но другого способа прекратить эти бесконечные блуждания из одного тела в другое я не знал.       Солгу, если скажу что не скучал по родителям. Очнувшись однажды снова в то время когда они были в палате, услышав их тихий разговор, увидев в полумраке силуэты. Понял, что разговор смолк и на моё ошарашенное лицо смотря две пары глаз. Ночь закончилась истерикой и порцией успокоительных, как для Марка, так и для Маркуса. И по сей день я не скажу точно от чего меня трясло, словно пальцы в розетку запихнул. От того что мечтал в тайне их увидеть и обнять, вцепившись словно клещ, или наоборот, надеялся что этого никогда не произойдёт, что бы не бередить душевные раны.       В чём буду честен, так это в том, что встреча была куда более болезненной, чем я мог представить. Возможно это и подтолкнуло поставить точку в этих метаниях.       Что бы сделать шаг одеревеневшими ногами, нужно слишком много сил. Какое совпадение… Я подкопил.       Когда делаешь шаг в неизвестность — мир уходит в пятки. Сердце готово разорваться, поджатое к самому горлу. А в голове пусто-пусто… И тьма.       Непроглядная.