Мёртвая душа и тело

      Я не проронил ни слова.       Ни одного ёбаного слова.       Я не издал ни звука, когда мне сообщили, что послеоперационный шов от пупка до лобка — это внеплановая операция по извлечению не подающего признаки жизни плода. Ни при каких обстоятельствах не назвал бы его ребенком. Не привык к этой мысли и, не буду врать, что не испытал толики облегчения.       По словам Дока, по среди ночи к нему ворвался Хоук. Весь в крови и бледный, он только схватил его за ворот футболки и потащил по коридору до каюты. Там, раскинувшегося на кушетке, в поту и с едва прощупывающимся пульсом, он нашел меня. Голубые больничные брюки и простыни были залиты багряным. Вспоминая и рассказывая эти картины мне, Док нервно сглатывал, без конца одергивая форменный пиджак.       — Пока сложно сказать точно, в чём была причина, но твои гормоны и так были далеки от идеальных показателей, сам понимаешь… — Он устало потёр лицо руками.       Отвернуться к стене и согнуться в позе эмбриона, что бы оставили наедине с мыслями, вышло не очень ловко, без прилива адреналина от пробуждения я ощутил всю навалившуюся слабость и боль, что вспыхивала даже под действием обезболивающих.       — Маркус… — Тёплые пальцы пригладили волосы на макушке. — Как ты себя чувствуешь?       Одден опустился на колени возле кровати, я чувствовал затылком его взгляд и беспокойство вперемешку с радостью и нетерпением, что фонило даже в феромонах.       — Больно. Холодно. Хочу спать, — я не цедил слова сквозь зубы, как обычно, только устало выдыхал, беря паузу, что бы менее болезненно сделать вдох.       Тёплая, чуть подрагивающая, ладонь Хоука замерла в воздухе, не решаясь вновь коснуться волос. Его дыхание согревало шею и, пробираясь куда-то гораздо глубже, вызывало мурашки.       — Тогда, отдыхай, я приду чуть позже, — он уже встал, что бы уйти, а мне вдруг стало холодно без его рук и щекочущего дыхания.       Может показаться, что мы и не разговариваем вовсе, но скорее это я не уделяю этому особого внимания. Легкомысленный трёп и воркование его над уход отфильтровывается моим слухом, как радио бубнит фоном. Иногда я понимаю что Хоук что-то спрашивает меня когда звук пропадает и я растеряно начинаю оглядываться в поиске причины того, что же поменялось в окружающей меня обстановке, натыкаясь на широкую улыбку и блестящие глаза.       — Что? — Левая бровь сама всегда приподнимается в растерянном вопросе.       — Тебе чаю или недокофе из автомата?       «Господи, дай мне сил… Неужели так сложно запомнить?» — всегда вздыхал про себя я, сжимая зубы и прикрывая глаза.       — Чай.       В одно мгновения я понял, что если признаюсь, что причина не случай, травмы или какие-то скачущие, убитые подавителями, гормоны, а я и моё решение… Кажется, это будет последнее, что я успею сказать. Захотелось сжаться до атома, но на деле даже не мог обхватить колени руками. Мог только поджимать озябшие пальцы на ногах, стараясь согреть их друг об друга.       — Стой… — Шёпот, на грани слышимости, но не для чуткого уха альфы. — Поговори со мной ещё.       Долгую минуту он стоял, замерев и словно не дыша. Счастью своему не верил что ли? Тяжело вдохнув, он сел на пол, привалившись спиной к кровати. Мне впервые было не по себе, от тех чувств, что копошились где-то за рёбрами. Всё что я понимал, так это то, что в том что открылось кровотечение или в смерти этого… Эмбриона… Виноват я.       Понимание этого простого факта жгло изнутри, заставляло подступать к горлу ком и рвано толчками вдыхать ионизированный воздух.       За всё в жизни, не важно прошлой или будущей, нужно платить, и этот крохотный сгусток стал моей платой за возможность выбрать кем быть. Сам по себе этот факт не то чтобы расстраивал, больше меня заботило бесцветное лицо Хоука, альфы, чей личный запах так будоражил и сводил с ума поначалу и успокаивал и обволакивал сейчас. Он слегка потускнел, но был всё так же необходим.       Для меня, пришельца, что никогда в жизни не мог бы представить себя родителем, что даст жизнь потомкам, произошедшее было пока недостижимо для понимания. В то время как для него, мужчины, что некоторое время назад признал во мне свою пару, возможно одну на всю жизнь, признал и принял мои агрессивные заскоки и острый язык, сочащийся ядом… Для него это что-то закономерное, понятное и желанное, то чего он ждал и строил, скорее всего, в своей голове планы. Для него это оказалось намного тяжелее, я видел печаль в его глазах, когда он гладил мои руки, заправлять чёлку за ухо и поправлял сорочку на плечах, в то время как я мог лишь безвольной куклой поддаваться этой не хитрой заботе и вглядываться в его черты, узнавая в них новые, не замеченные ранее, морщинки и тяжёлые думы, что их оставили.       — Я был растерян. — Бархатный баритон прервал тишину, такой тихий, будто растерявший силы. — Когда увидел тебя тогда у стенда в академии. Даже не сразу узнал, скользил взглядом по красивой фигурке и не сразу понял, что залип, пока не увидел серые глаза и эту чёртову родинку возле уха. Она мне снилась потом месяца два.       Я не видел, но слышал улыбку в его голосе. Такую тёплую, что самому захотелось растянуть губы в улыбке, кривоватой и не смелой.       — Не ожидал увидеть меня там, после всего?       — Не то слово, думал ты улетел навсегда. А когда увидел и почуял… Оказался не готов. Не готов к дикому желанию схватить и убежать из корпуса, перекинув тебя через плечо. Так сногсшибательно ты пах, все рецепторы забило. Я разозлился на самого себя, что так реагирую, а ты мне ещё и ответил так дерзко, заставил почувствовать себя полным кретином.       — Ты таким и был, справедливости ради, — это что, шутки юмора, господин Ландвик?       До моего слуха долетел мягкий шелест его смеха и губы растянулись ещё шире. Смех у Хоука был заразительный, хотя смеялся он в компании своей команды не часто, в стенах академии его гомерический хохот был часто слышен и тут же подхватывался лучшим другом, разносясь по кампусу.       — Не поспоришь… Я не мог понять, почему твой феромон так сильно поменялся. Он был сладким и до этого, но казался иногда слишком приторным. — Матрас прогнулся под его тяжестью, он улёгся позади, аккуратно прижимаясь к спине, стараясь не потревожить.       Спиной я чувствовал жар его груди, от которой, казалось, можно было и костёр разжечь в дождливую ночь в лесу. Рваный выдох, чуть громче чем хотелось, сорвался с губ, когда он провёл кончиком носа по загривку. Вниз и снова вверх, по линии роста волос, до уха и обратно. Табун мурашек пробежал по спине, заставляя поёжиться.       — Чай с мёдом и лимоном… Так пах каждый вечер в доме у дедушки.       В груди похолодело. Тёплые воспоминания о детстве заставили вспомнить, что сам Хоук вряд ли будет заваривать для внуков чай. Никогда ещё не было так пусто в голове, так больно в груди и солоно во рту, от привкуса крови из прокушенной губы.       — Ты пахнешь бергамотом… Люблю чай с бергамотом, — голос слишком хриплый, с надрывом.       — На орбите Антареса-5 можно встретить торговые корабли. Они промышляют контрабандой диковинок древности и всякой съедобной всячиной. Может у них и бергамот найдётся в дальних углах грузовых отсеков.       — А пока придётся занюхивать каждый глоток чая твоей подмышкой? — тихий смешок в самое ухо прошил до поясницы.       — Может даже облизать меня всего, я не против, — гад, лыбится, считает, наверное, себя очень остроумным шутником.       — Лучше уж тогда пить этот гадкий жжёный кофе… Ай! — Скорее неожиданно, чем больно, он прикусил зубами плечо и тут же зализал.       — Прости, — ни капли сожаления в голосе, только улыбка.       — Что было потом? — пришлось откашляться, что бы голос не дрожал и не казался хриплым.       — Потом? Хм… Потом я тебя избегал, струсил. Ты казался таким недосягаемым, другим, чужим. Держался отстранённо и казалось не чувствуешь этого напряжения, будто это происходит только со мной, — Хоук говорил негромко и неторопливо, словно рассказывал сказку на ночь, положив подбородок с едва проклюнувшейся щетиной на мою макушку.        Конечно, откуда ему знать, что я на подавителях и не чувствую той же тяги, что и он. Невольно прикрыл глаза, ощущая вибрации его голоса, затылком, спиной и млея от объятий, не осознавая до конца как они были мне нужны.       — Мне казалось, что это какое-то гадкое наваждение и оно скоро пройдёт, мы почти не виделись, поэтому так и было. Не помню как пришёл к фонтану тогда, на вручение. Придумывал на ходу, что сказать, припомнил, зачем-то, ту паршивую историю… — Он сделал паузу и задышал чаще, я почти услышал, что его сердце забилось чуть быстрее.       — И сказал, что я как буд-то другой человек, — чувствовал ли он, что мой собственный пульс уже отбивает чечётку где-то в глотке — я не знал.       — Потом служба, всё поутихло, я не страдал, лишь вспоминал иногда и грустно считал звёзды на мостике. Точнее, я думал, что не страдал. Когда увидел тебя в форме, всё с той же точёной фигуркой и в нос ударил этот мёд с лимоном… Я думал там же поставлю метку, еле сдержался. — Чем больше Хоук рассказывал, сопровождая слова поцелуями в шею и плечи, тем больше его голос теплел и наполнялся жизнью, словно приобретал силу и краски.       — Знал бы ты, как сложно было просто сделать шаг в сторону и заниматься своими обязанностями… Тянуло как магнитом, а когда почуял что течка началась, думал порву всех, кто рядом появится.       — Ты казался весьма собранным, — воспоминания о том дне заставили обескровленные щёки полыхать.       — Чёрта с два! Когда пришёл в себя и оценил масштабы бедствия, то было уже поздно о чём то сожалеть. Да мне и не хотелось, ни тогда, ни сейчас. Это нужно было сделать раньше. Тогда бы я не сказал тебе, чувствую ли что-то, кроме дикой жажды обладания и желания привязать к себе и не отпускать ни на шаг.       — А сейчас? — Что-то внутри натянулось и замерло, словно пружина, которая вот-вот выстрелит. Мужчина, что обнимал за плечи и опирался щекой о макушку, казался таким близким сейчас, ближе чем во время жарких ласк и течного дурмана. Глаза начало щипать непрошенными слезами. Гормоны это, усталость или ещё что, но я боялся слов, которые хотел сейчас услышать. Может боялся своих желаний, что его слова мне слишком нужны, необходимы.       — Не могу сказать, что это за чувство. Не хочу его называть, слова не передают всю его полноту.       — Да ты романтик, Одден… — Хмыкнул, скривив губы, а сам замер, ожидая продолжения.       — Чувствую, что никогда не хотел бы тебя потерять. В ту ночь, когда я проснулся от твоего тихого стона и понял, что сгораешь в лихорадке и истекаешь кровью, я был в ужасе от того, что не могу ничего сделать, — он судорожно втянул воздух носом, сдерживая слёзы, что слышны были в чуть охрипшем голосе. — Ужасная беспомощность. Вышагивать по коридорам в ожидании вестей от Дока, сбивая костяшки от того, что не можешь помочь любимому.       Мне свои сдержать уже не получалось, слёзы текли солёными дорожками, обжигая щёки. В грудь как буд-то, со всей силой, вколачивали гвозди. Чувство, что это мне не принадлежит боролось с желанием забрать это тепло себе и не отдавать никому. Но считать его своим, считать, что всё его тепло и нежность мои, я мог только если признаюсь в том, что сделал.       — Что если бы… Я сказал тебе, что и правда другой человек?       Одден хмыкнул в макушку, щекоча дыханием.       — Я бы сказал, что это абсолютно точно так. Тебе выпала незавидная участь вытерпеть все эти нападки, ты…       — Нет, — пульс отдавал в виски и заглушал звуки, я попытался лечь ровнее и повернуться к нему лицом, что было почти экстримом в нынешнем состоянии при ширине кровати, — ты не так меня понял.       В его глазах я видел свою нерешительность и всю ту неназванную любовь, что возможно бы спасла меня.