Мёртвая душа и тело

      Срывать пластырь больно. Больно в моменте, больно и потом, когда, казалось бы, остаётся только подуть на ссадину и боль стихнет.       На самом же деле, будет болеть и после, оголённая и обновлённая кожа слишком чувствительна. Иные раны болят и спустя многие годы. Болит и ноет моя душа, когда я думаю о том, как будет если он меня покинет. В груди холодеет и немеет, словно паралич охватывает все мышцы начиная с сердечной. Капли холодного пота скатываются по спине вниз, щекочут кожу и нервы.       Как же я скучал и боялся, что эти чувства вернутся. Что чувства вернутся ко мне. Страшно было представить себя в том сером, бесчувственном состоянии, когда были индифферентны все проблемы, что могли бы когда-то возникнуть из-за подавителей.       Передо мной стоял не хитрый выбор: срывать или оставить как есть, надеясь, что как-то заживёт и под ним.       Осознавать все последствия того или иного решения придётся по ходу. Это тоже пугало, но была надежда, что последствия не будут фатальными. Надежду давали улыбающиеся глаза Хоука. Я повернулся к нему еле-еле, стараясь не делать резких движений, что вызывали боль. Залип на его лице, разглядывая маленькие морщинки в уголках глаз, и тени, что залегли под ними, выдавая дикую усталость, что ему приходилось сейчас превозмогать. Всё ради того, что бы побыть со мной… Не это ли то самое большое и светлое чувство?       А что я сейчас чувствую?       Не уверен ни в чём, кроме того, что я боюсь не увидеть больше этой теплоты.       Конечно же, Хоук не поверил словам о том, что я совсем другой человек, попавший в этот мир волею случая. Непонимание и недоверие в его глазах читалось слишком явно. Он хмурил брови, сводя их вместе, от чего они почти становились одной непрерывной линией. Щурил глаза и гладил тыльную сторону моей ладони, пока слушал рассказ о том, как я жил в своём времени и как оказался в этом теле. Он изредко задавал вопросы, кивая самому себе, получая ответы. Пытался заглянуть в глаза, когда я говорил о том, что принял решение подняться на крышу больничного комплекса. То что именно мой прыжок с парапета стал причиной выкидыша было для меня аксиомой, иначе быть не могло, иной причины просто нет.       — Я прыгнул… — Голос сорвался, став хриплым и едва слышным, заставляя прочистить горло. Смотреть в глаза альфе не получалось, поэтому я распахнул единственный глаз пошире, стараясь не пролить солёную влагу. Губы дрожали, пришлось прикусить их. Ладонь в его руках вспотела. Долгие мгновения я ничего не слышал из-за гула в ушах. Хорошо бы и не услышать никогда…       — Маркус, — начал он мягко, даже снисходительно, — в последнее время было слишком много потрясений. Ты ранен и измотан, ещё и это… — Он посмотрел куда-то вниз, на мой живот. — Это всё очень ударило по тебе, тебе нужно отдохнуть и восстановиться. Позже мы разберёмся с тем что ты рассказал и поймёшь что это всего лишь последствия ранения.       Слишком резко, не рассчитав своих сил, выдернул ладонь из его хватки, едва не свалившись с кровати. Из глаз посыпались искры, а низ живота прошила острая боль. Пришлось сильно попыхтеть, что бы принять вертикальное положение и спуститься с кровати на пол.       — Ты не понимаешь… Не понимаешь… — Причитал я полушёпотом, срываясь на хрипы. — Это я! Я виноват! Я убил!       Одден что-то зудел над ухом, уговаривая лечь обратно или хотя бы взглянуть на него. Но я уже не мог. Я не видел ничего из-за слёз, которые текли по щеке и подбородку, до икоты, заставляя судорожно хватать воздух ртом и сгибаться почти пополам. Я понимал что он не поверит сразу, возможно и потом, но эта приторная забота внезапно так опротивела, что хотелось сбежать. Бежать было некуда — вокруг только бесконечная тьма космоса.       Противны прикосновения… Не его, мои. Я противен сам себе. Хотелось сделать себе больно, содрать кожу в тех местах, где чувствовалось тепло его рук и губ. Рыдая взахлёб и выкрикивая проклятия в свой адрес, царапал кожу, оставлял ссадины и кровоподтёки на руках и шее. Если бы мог, то содрал бы всю кожу к чертям, но держали его руки. Ногтями хотелось добраться до самого мяса, вырвать все жилы. Устал… Устал обманывать себя. Устал притворяться, что облегчение не было из-за страха перед неизвестным. Устал врать себе, что не смирился с участью быть омегой.       Устал биться в кольце его рук, уже не замечая как болят и пульсируют зашитые раны. Повис на его руках, обессилев, как подстреленный олень, едва слышно всхлипывая.       — Тише, детка, всё хорошо, — шептал он куда-то в шею, бережно обнимая со спины, сидя на полу посреди палаты и баюкая моё исхудавшее тело. — Я верю тебе. Что бы это всё не значило — я тебе верю, Маркус.       Ничерта ты не веришь, ни одному слову. Да и кто бы поверил словам истерика, только что узнавшего, что потерял ребёнка? Хотелось кричать и топать ногами, что бы услышал весь крейсер, чтобы сбежался весь персонал, дабы стать свидетелем маленькой драмы одного единственного актёра. Но сил уже не осталось, только что бы глотать слёзы, которые приносили самую малость облегчения и мотать головой из стороны в сторону. Сказал. Я всё-таки сказал, а верит Хоук Одден на самом деле или нет… Со временем разберёмся.       Это изматывающее жжение, словно уголёк уронили на грудь, никуда не делось, но стало чуть более терпимым.

***

      Ни я, ни Одден не поднимали больше эту тему. Мне не хотелось снова скатываться в недостойную истерику, а Хоук щадил мои чувства, обходя неудобные вопросы и темы. От его чёртовой учтивости и заботы сводило челюсть, настолько приторной была всё время его рожа. После того разговора прошло уже несколько месяцев. За это время страсти поутихли, хотя и разгореться они толком не успели. Неисчерпаемый энтузиазм Хоука вводил в ступор.       Я уже восстановился и приступил к работе, пока без полевых вылетов, разбирал кучу бумаг и отчётов, пытался структурировать рекомендации для осваивающих пустынные земли групп. Это было не обязательной частью моей работы, но она давала паузу моим собственным переживаниям, позволяла переключиться.       Вот уже два месяца как я съехал от Эммета с его шумным семейством. Хоук предложил жить вместе, словно у нас был иной выбор… Я согласился сразу, было тяжело из раза в раз натыкаться на печальный взгляд папы, слышать вздохи когда разговор за ужином уходил в, как он считал, неприятную для меня тему. Это было неловко. Бесконечно успокаивать домашних, что меня не задели эти слова и я не разревусь не сходя с места.       — Ты нашёл то, что искал? — Эммет приобнял со спины, умостив подбородок на моё плечо.       От него сейчас пахло тёплой домашней сдобой, ванилью и сахаром. Самый успокаивающий аромат из всех, что я слышал. Рядом с ним становилось спокойно и легко. Все беды казались мелкими и невзрачными. Раньше я не замечал, как рядом с Эмметом менялись люди. Шумные и задиристые дети становились покладистыми, нежными ангелочками, что стремились согреться в его лучах и прильнуть к родному боку.       Однажды побывав вместе с ним на работе, я на остаток дня погрузился в молчаливый анабиоз. Внушительных размеров альфа, чей тихий рык заставлял ровняться по стойке смирно весь медицинский центр, вплоть до последних этажей, завидев своего мужа менялся на глазах. Гилберт Фаррел светился как начищенный пятак, ластился к нему и норовил подхватить на руки. Эммет ласки принимал спокойно и отвечал с неменьшей любовью.       Наблюдая за этой семейной идиллической картиной, я невольно думал о Хоуке. Он ведь точно так же менялся в лице, стоило нам встретиться глазами. Перед своей командой он был уверен и непоколебим, снисходительно хмыкал на похабные шутки штурмовиков. Наедине со мной же его взгляд становился так нежен, словно перед ним была его главная ценность в жизни. Так это и было, просто я этого не мог понять, упрямо держа дистанцию, словно откатив все чувства назад на год.       Я не бесчувственная скотина… Я старался делать как Эммет, быть отзывчивым и нежным цветочком. Но все мои потуги больше пугали Оддена, чем заставляли купаться в любви. Он нервно сглатывал и заглядывал в глаза.       — Я сделал что-то не так? — Спрашивал альфа, гладя мою руку, перебирая и переплетая пальцы со своими.       Это злило и заставляло выпускать иголки, шипеть проклятия и бить кулаком подушку от досады.       — Не умею я быть хрупким цветочком, уж простите, блять! — Кричал я, швыряя в корзину для белья постиранные вещи, намереваясь хорошенько выпустить пар от души встряхнув их от излишков воды, когда буду развешивать.       — Сокровище моё, не нужно стараться для меня быть кем-то другим. Ты очарователен такой, какой есть, — перехватил он тогда корзину, отставляя в сторону и привлекая в свои объятия.       — Какой такой? — бурчал ему в грудь, утыкаясь лбом, буд-то хотел забодать, на что он только крепче сжимал объятия.       — Колючий, мрачный, ворчащий, — тычок под рёбра вырвал из его лёгких ох. — Жёсткий и несгибаемый, когда что-то для себя решишь. Такой необыкновенно глубокий и непостижимый, как космос. Мой космос.       Мой космос. Неизведанная планета. Холодная и манящая звезда. Так Хоук Одден ласково называл меня. От его бархатистого голоса, что рокотал где-то в груди отдаваясь вибрациями, заставлял чувствовал безграничное спокойствие. Не такое, как рядом с Эмметом. Рядом с ним я больше чувствовал себя ребёнком под защитой родителя.       Рядом же с Хоуком я чувствовал безграничное принятие. Он принимал меня и понимал, дарил чувство защищённости, позволял поверить в то, что чёрное ничто больше не поглотит меня, не заточит в свои бесконечные широты. Рядом с ним становилось полно, будто он заполнял все дыры в моей душе собой.       — Я нашёл то, что искал… — Задумчиво пробормотал я себе под нос, складывая в небольшую коробку разные мелочи, что ещё оставались в комнате, что была когда-то моей.       — Отлично! Он уже приехал, ждёт внизу, — сказал Эммет, похлопав по плечу и ушёл куда-то на зов ребятни.       Выходя из дома, что приютил меня в своих стенах в самый тёмный час, я чувствовал тёплую грусть и благодарность. Слышал как шуршат листы книги моей второй жизни, открывая новую главу.       Хоук забрал коробку, устроив ее в багажник автомобиля, чем-то похожего на своих далеких земных собратьев. Лёгкий поцелуй в шею, у самого уха, вызвал мурашки. Бергамот окутывал и пьянил, заставляя уши и щеки полыхать еще долго.       Очень скоро дом Фаррелов скрылся из виду.       — О чём грустишь? — Спросил Гилберт в самое ухо, подкравшись сзади.       — Не грущу. Я рад, что у него получилось. Получилось освоиться и открыться.       — Иначе быть не могло, у тебя же получилось. Я в нём не сомневался. Марк оказался шустрее тебя.       — Иди ты… — Беззлобно поворчал я на мужа. — Это случилось бы раньше, если бы ты не растекался лужицей каждый раз в моём обществе, сколько упущено моментов, о ужас!       — Не знаю, почему именно ты, почему именно он, но хочется верить, что это кто-то там наверху просто меня очень сильно любит и балует, послав мне такой подарок.