RevelationS

      Я был не единственным, кого разрывало от этого ноющего чувства, от этой невзаимной симпатии.       Я видел, как Феликс становился все более одержим этим демоном.       По вечерам, когда мы оставались вдвоём, а истории про работу заканчивались, он начинал делиться со мной своими чувствами к нему.       Я искренне не понимал, где кроется их начало.       Говорят, дыма без огня не бывает. Поэтому мне было очень интересно, каким образом и когда этот огонь был разведён.       Парень был на седьмом небе от счастья. Я его не перебивал. Я слушал и впитывал каждую его эмоцию, слушал каждый его рассказ.       Когда Хван на новый год подарил Ликсу портрет…       Как сказать «подарил»? Украдкой подсунул ему в папку с делом и попросил ознакомиться с ним. Это был обычный карандашный рисунок, но блондин чуть ли не спал с ним после этого.       Злость?       Я пытался вернуть его на землю каждый чёртов раз. Из ревности? Нет. Я понимал, что мне нужно спасти его. Пытался объяснить каждый чёртов день, что он не подходит ему, что это не тот человек, который ответит Феликсу на его чувства. Не в этой стране. Не в этой жизни. Не этот Хёнджин.       Когда это перестало срабатывать, я начинал находить в ведущем юристе все негативные стороны, которые только могли в нём существовать. От его сухости до тщеславия. Врал ли я? Если только частично. Я знал, что он может быть заносчивым. Знал, что может быть тотальным мудаком, если захочет. Но как будто ничего не срабатывало.       Он видел в нём идеала.       И я понял, что опоздал.       Ликса затягивало в это болото каждый раз всё сильнее и сильнее. Но он не переходил граней. Хван оставался в неведении. Или я только думал, что оставался.       В любом случае, Феликс своими руками создал себе мирок, в котором он был счастлив. Возвёл свой песочный замок. А я ждал миг, когда настигнет ветер и развеет его на миллиард песчинок. И только один человек будет рядом в этот момент. Рядом буду я.       Эгоизм?       — Нет, ты не понимаешь, Крис, в нём есть что-то особенное, что непонятно до сих пор и мне. Это как загадка, которую непременно хочется разгадать. Словно там, под скорлупой, есть то, что предназначено именно мне, — он в очередной раз мечтательно вздохнул.       — В нём нет ничего, Феликс. Я всё прекрасно понимаю: с какой-то радости ты решил по уши втрескаться в своего же коллегу. Я напомню, женатого коллегу! Более того, который даже не знает о том, что ты чувствуешь! — я постепенно переходил на крик. Я догадывался, что это может его ранить, может его задеть, но желчь словно просачивалась через клетки моей кожи. Я чувствовал липкие пальцы ревности на своей шее. Чувствовал, как мне перестает хватать воздуха.       — Ты ведь совсем его не знаешь…       — А ты?! Ты сам-то его знаешь? Что ты знаешь о нём кроме имени, возраста, места работы? Что ты знаешь о нём настоящем?       Я видел, как он опустил голову вниз, словно был провинившимся школьником. Видел, как нетерпеливо он дергает края своей домашней футболки. Видел, как закусывает свою губу и думает, что же мне ответить.       Конечно, он не знал его настоящего. Никто его не знал.       Но что-то так тянуло его к Хвану, словно тот закинул только им двоим видимое лассо и потихоньку притягивал к себе Ликса. Петля за петлей.       Если бы Феликс умел рисовать, то наверняка писал бы портреты Хвана ежесекундно. И с особым мазохистским удовольствием подбирал палитру, чтобы точно передать цвет его глаз. И на каждом портрете обязательно будет свой оттенок: радости, усталости, тоски или грусти. И когда Ликс смотрел в глаза Хёнджина — звонко летел в небо и, одновременно, страшно падал в ад. Чувствовал он себя точно так же. Звонко от того, как может всё внутри переворачиваться и издавать этот странный звенящий звук, стоит Хвану только посмотреть в его сторону. А страшно от того, что с ним он чувствовал, как может сгореть дотла.       Но Феликс не умел рисовать, поэтому всё приходилось рисовать только у себя в сердце. Однажды эти мазки начнут кровоточить. А пока там только распускались новые и новые мечты.

***

      Это снова случилось в день, когда я не смог забрать Феликса домой сразу после рабочего дня, потому что в его середине уехал на встречу с клиентом. И так уж случилось, что повез его Хван. Снова.       — …Так вот, сегодня мы обсуждали с Чонином процентное соотношение геев в Корее. Как ты к такому относишься?       — Я к такому не отношусь, — лукавил Феликс. Конечно лукавил. Только вот непонятно, зачем, для чего. Держа свою руку на своём же бедре он практически мог оторвать клочок от брюк. Ён Бок был очень плохим лжецом.       — Ну, ты считаешь, это вообще допустимое значение по стране?       — Хёнджин, я, — Феликс на секунду «скатился глазами» по его лицу и задержал взгляд на губах. Он вовсе не хотел этого делать специально. Но мысли уже дали свой ход в эту секунду, и Ликс представил, как он может коснуться их. Картинка, что нарисовалась в голове, оказалась слишком яркой. Он прикрыл глаза и нервно выдохнул, стараясь не представлять, что может последовать после поцелуя.       Да, мы были лучшими друзьями, но в какие-либо эротические фантазии друг друга не посвящали. Если только слегка, когда Феликс напивался, а потом очень быстро либо менял тему, либо очень долго извинялся за то, «что он несёт» и успокаивался.       — Ты, что? — возвращал его на землю старший. Он кидал на него только беглые взгляды — абсолютно нормальное поведение водителя. И вот он, предательский красный сигнал светофора, который позволил в полной мере обратить свое внимание на блондина.       — Я считаю, это не важно. И что у любви нет гендера.       — А, ну да, ты ведь вырос не здесь. Свобода выбора и прочее… — машина снова двинулась с места.       — А тебе никогда не хотелось? Боже, что я несу…       — Хотелось ли мне когда-то мужика? — он вскинул брови, усмехнувшись, — Нет, Феликс, мне не хотелось. Я женатый человек. И у меня есть ребенок.       Именно в этот момент мир Феликса рухнул. Всё встало на свои места. Всё стало ясно, как день. Прибегать к каким-либо действиям более не имело смысла. В него будто вбили гвоздем этот ответ, настолько сильно, что стук ещё несколько минут эхом отдавался в голове. Крылья, которые заставляли его порхать — обрезаны. Бабочки в животе — потравлены средством от насекомых. Мир рухнул с невозможностью восстановления, а глаза молниеносно погасли.       Такой ли исход ожидал Феликс?       А главное, что он понял не сразу, а не лукавил ли ему Хван?