RevelationS

      Я смотрел на его понурую голову, пытаясь воссоздать его рассказ в картинках.       В квартире было тихо, когда дождь, своими тяжелыми каплями, забил по карнизу. Я должен был удивиться столь несуразному погодному явлению, дождь в ноябре — довольно неожиданный гость, но не смог. На это не было времени. Голову забивали другие мысли и вопросы.       — Ты… — я пытался подобрать правильные слова, составить правильный вопрос, пробуя перед этим каждый из них. Их было с десяток, с сотню, я пытайся понять, как подступиться, — Ты больше ничего не можешь вспомнить? Может ты что-то ещё себе позволил в тот вечер?       Его словно кипятком обдало. Резко отстранившись от меня, он встал с дивана, отходя будто на безопасное расстояние. Скрестив руки на груди, насупился, разозлился.       — Может я и был пьян, но вменяем. Всё, что я тебе рассказал — правда. И то, что я подумал, что пишу тебе — правда.       — Не злись, я пытаюсь помочь…       Я и правда пытался. Я понимал, что мне нужно помочь ему, понимал это, скрепя сердце. Если я всё оставлю, как есть, я обречён смотреть на его стенания и его боль. Я даже поймал себя на эмпатии, знаете? Его боль отражалась во мне, и, если у парня она была больше моральной, я же чувствовал её физически.       Дождь прекратил проливать свои слёзы в ту секунду, когда Феликса разразило улыбкой. Я вновь почувствовал себя необходимым и признанным служить его сердцу, которое бешеным ритмом отбивало мелодию благодарности и предвкушения.       Проводя красную черту по его имени и своим чувствам я пообещал, что я найду способ, но примирю эту парочку. Сам объясню, если он не станет слушать блондина. А он и правда бы не стал сразу, нужно было дать обоим время, чтобы всё переварить.       Я был готов принять весь удар на себя, потому что только я во всём виновен. Не расскажи я Феликсу про «на один раз» — он бы не пошёл пить, не пойди он пить — и сообщения никакого не было бы. У этой дороги был один конец, но у истоков стоит главный корень всех бед. Поэтому я был готов объясниться, раскаяться.       Был готов поставить на кон всё, ценой счастья другого человека.       Человека, которому я так и так и не нашел в себе мужество — признаться.

***

      Всё шло по плану. Ошибки быть не могло.       Мы терпеливо выждали полторы недели, на большее меня не хватило, потому что эти настроения внутри коллектива, нет, только между нами тремя, изнуряли сильнее всех моих клиентов. Сильнее составления месячных и квартальных отчётов.       Цель была проста: оставить их наедине и дать поговорить. Разговор бы ни к чему не привёл, очевидно. И как раз вот здесь, по сценарию, я выхожу на площадку и вываливаю на беднягу Хёнджина всё, что на душе лежит. Убеждаю в том, что ещё не поздно всё исправить и возвести, пусть даже с нуля.       И я смог.       Все вели себя, как и обычно. Работа кипела, печати раз за разом опускались на бумагу, привычное нескончаемое щёлканье клавиатур и бесчисленные телефонные разговоры.       В этот день я совсем забыл о существовании проклятой троицы, думал только о нашей собственной и старательно выжидал подходящий момент.       В полдень я окликнул его, зазывая курить. Согласился. Стояли мы молча, я считал секунды до появления Ликса.       Минута в минуту. Он внутри.       Я говорил о том, что оба абсолютно не умеют врать, даже сдержанного до сих пор Хвана выдавала его мимика. Он вытянулся, втягивая воздух, как только увидел младшего.       Реакция красноречивей любых слов.       Ещё минута, я, абсолютно не отчитываясь о действиях, резко вылетаю из зоны для курения, опираясь всем своим весом на дверь с другой стороны.       Словно загнанный в угол зверь, Хёнджин сразу прибегнул к попыткам сбежать. Тщетно, я сильнее. Я заранее изучил местность, продумывая каждый ход наперед и передавая план Феликсу, встречая заинтересованные кивки.       Кто-то из отдела подходил к дверям, но я был достойным постовым, отправлял всех на улицу. Кого-то по-хорошему, на кого-то приходилось рычать. Как только ручка двери перестала нервно дёргаться, я смог выдохнуть. Теперь всё в руках Феликса, поэтому я отошёл к противоположной стене коридора и принялся ждать.       Хёнджин, осознав, что не выйдет просто так, смирился со своей участью и сжал свободную руку в кулак, держа её в кармане:       — Я уезжаю, Феликс, — он потушил сигарету, стараясь не смотреть парню в лицо. Так было бы ещё больнее. Он пытался сохранить отчужденный тон голоса, голову старался держать холодной. Искренне пытался злиться, пусть и не получалось. Но точно не смотрел в глаза напротив, боясь сдаться.       Эти глаза обезоруживали за долю секунды. Пленили, приковывая к себе не только внимание, но и душу.       Отдаться без остатка, утонуть в них — дело секунды.       Но измени он своё решение, и провожать в аэропорт пришлось бы совершенно точно не Хёнджина.       Да, он чувствовал, что корабль тонет. Отожествлял себя с той самой крысой, которая отчаянно старалась покинуть судно. Но только он покидал его ценой не своей жизни. Он покидал его ценою своего спокойствия и уверенности, что со всеми всё будет в порядке. Совершенно от обратного. Это было лучшее, что он мог для него сделать. И пусть больно будет обоим. Пускай тоска сжирает вместе с костным мозгом, наполняя комнаты трупной гнилью, он не сдастся.       Так будет лучше для обоих. Так будет спокойней для Хёнджина.       Феликс отпустит его. Обязательно отпустит. Пусть не сразу. Но обязательно справится с этим. У него будет Кристофер. Кристофер от него не отвернется. Он позаботиться о его мальчике.       Он абсолютно слепо пытался распутать этот клубок, настолько отчаянно и неумело, что в итоге запутался в нём сам, тяжёлый груз души тянул вниз, настолько, что хотелось захлебнуться.       — Надолго…? — Феликс опустил голову, пожирая себя за свои ошибки, за свою глупость. Неужели так сильно повлияло то сообщение? А может, он успел его ещё чем-то обидеть?       В голове кадрами пронеслись все лучшие моменты, он даже не смог найти негативных.       Он пытался зацепиться за удаляющуюся надежду, что это всё не серьезно. Что ему просто мстят, хотят задеть. В глаза парню он смотреть не хотел. Он боялся встретить в них холод, который бы он не вынес, обледенев за секунду.       Тысячами осколков душа разрывалась. Каждая проведённая минута сейчас, словно отрывала по кускам. Боль была не физической, но очень явно ощутимой.       Он понимал, что брюнет не шутит. Он не держит, но и не отпускает. Этакий способ эмоциональной пытки. Воздух кончался. Но в лёгких ли? Или в этой комнате три на три?       — Навсегда, Феликс.       Сказал, как отрезал. Боясь за следующие минуты, действия, он бы поспешил выбежать из помещения, из этой беспощадной действительности, но не мог. Он знал, что его догонят. Он знал и боялся, что так и не сможет. Потому и выход вырисовывался только один.       — А как же… мы?..       — Что мы, Феликс?! Нет никаких нас, понял меня?! Есть ты и есть я. У тебя своя жизнь, у меня своя. У тебя своя семья, у меня своя, — он направил на него весь свой гнев, который только смог из себя достать. В самых закоулках, будто специально припрятанный для этого случая.       Каждое слово убивало, он знал, что делает больно. Но только так, как он считал, он сможет разжечь ответную ненависть. Ведь ненавидеть — проще, чем прощать.       Феликс внезапно поднял голову, и Хвана ужаснул этот вид: невозмутимое лицо и стеклянные глаза, никаких эмоций, никакого сожаления, ни какой жалости.       — Я тебя услышал, Хван.       Недостаточно больно? Пора остановиться.       — Вот! Видишь? Жена звонит! Моя жена! — он тряс перед ним светящимся дисплеем, — И не смей приезжать ко мне! — он резко отвернул от отрезвляющей пощёчины.       В голове раздался звон. Он впервые понял, что у Феликса достаточно тяжелая рука и достаточно уверенный удар.       — Катись, — процедил Феликс сквозь зубы, и вышел из зоны для курения, возвращаясь в офис.       Довольный эффектом, Хёнджин тяжело выдохнул. Он добился ненависти, которую так дожидался. И был уверен, что уехать теперь будет проще.