Приятели по выпивке и дневник

Раздумывая над самыми дьявольскими механизмами страдания, созданными Богом, Кроули считал, что особое место в этом списке занимал тот факт, что любовь к твоему возлюбленному одновременно радует и уничтожает тебя. Эмоциональные взлёты и падения, которые он испытывал при чтении последнего дневника, были настолько сильными, что у него закружилась голова. Кроули устало потёр глаза. Он просидел в "Бентли" всю ночь, упиваясь чтением. Злобно загнутый уголок, складывание заметок Мюриэль в птичек-оригами, которые стояли дозором на приборной панели, слёзы на одной странице и бурлящие эмоции на другой. В общем, дневник научил его тому, что Азирафаэль был очень глупым. Это также занимало высокое место в Шкале Страданий - а именно, любить безнадежно глупого человека, особенно того, кто способен быть раздражающе умным, но всё равно предпочитает искать другие пути. Азирафаэль всегда выбирал живописный маршрут глупости, а Кроули ждал его в пункте назначения, нервно постукивая ногой. Кроули зажмурил мутные глаза, желая поскорее отправиться в Ад, чтобы потом ворваться на эскалаторе на Небеса и потребовать аудиенции с руководством. Дневник напомнил ему, что Азирафаэля по глупости приучили "делать добро" и "быть добрым", не изучив должным образом ни одну из этих концепций, но он также полностью прояснил, что в кои-то веки они с Азирафаэлем были полностью согласны в одном: они созданы друг для друга. – Арррр!!! – Кроули на мгновение вздрогнул в машине. – Зачем тогда он это сделал? Если "Бентли" и знала, она ему не сказала. Кроули замялся. – Давай подумаем об этом с разумной точки зрения. Азирафаэль не бросил бы..., – он сделал паузу, перестраивая мысль, прежде чем озвучить её. – Азирафаэль не бросил бы книжный магазин ради повышения. Конечно, не бросил бы. Он искренне считает, что Небеса изменятся, не будут портить нам жизнь... иными словами, он ведёт себя как глупый, самоотверженный, красивый идиот. Подчиняясь своим чувствам, он смахнул с приборной панели пухлую розовую птичку из бумаги. Она срикошетила от лобового стекла и мило приземлилась ему на грудь. – Бахххх, – простонал он. Хватит с него милых вещиц. Он сжал птицу в пальцах и уставился на неё. Если бы у Азирафаэля были хоть какие-то мозги, он был бы с Кроули и не стал бы рисковать гневом Небес, если его план, как это неизбежно произойдёт, развалится на куски. – Но это было бы слишком просто, мой дорогой! – насмешливо произнёс Кроули, держа в руках птицу-оригами и наклоняя её при каждом слове, как будто это был Азирафаэль. – Почему я должен хотеть чтобы всё было ЛЕГКО, Кроули? Ты что, совсем меня не знаешь? Голос птицы становился всё более ехидным и язвительным. Кроули смял её в ладони и швырнул на сиденье позади себя. Он возвратился к дневнику, который лежал у него под рукой. – Хорошо, – пробормотал он, – если я открою этот дневник и найду запись, где Азирафаэль говорит о том, что... любит меня, тогда я... я разработаю план. Я не сдамся. А если там нет такой записи, то я смирюсь с его решением и буду жить дальше. Ничто не длится вечно, бла-бла-бла, и всё такое. Я умою руки от всего этого. Большое количество записей в дневнике высказывалось о Кроули положительно. Шансы были высокими. Кроули закрыл глаза, выдохнул и открыл дневник. Ещё один выдох. Он открыл глаза. Запись на этой странице начиналась с половины предыдущей. – ...верю в это, но Кроули, похоже, так и считает. Я предпочитаю доверять ему, как бы тревожно это ни было для меня. Будь уверен, дорогой дневник, я остаюсь бдительным. Возможно, наши ведомства оставят нас в покое, но я подготовился к другим, менее счастливым исходам. Излишняя осторожность не позволит мне изложить свои планы на этой странице. Признаюсь, я смеюсь над этой записью - ведь я пишу так, будто я шпион или глава преступной группировки, а не глупый старый ангел, заботящийся о своем книжном магазине и демоне, дремлющем на диване. Тем не менее, я должен смириться с этим новым положением "врага государства". Это было бы довольно приятно, если бы не было так грустно. Уверен, что мной такое положение дел воспринимается сложнее, чем Кроули. Рискну предположить, что он считает, что изгнание и с Небес, и из Ада - это ужасно, прошу прощения за выражение, сексуально. Теперь во время ходьбы он ещё больше покачивает бедрами, что я раньше считал невозможным (но, несмотря на это, отношусь к нему с уважением). Он носит остракизм как сказочный аксессуар и щеголяет им соответственно. Проще говоря, ему это нравится. Я хочу радоваться тому, что он так доволен, но боюсь, что Она может со мной не согласиться. Неужели мы ждем, что на нас быстро и неизбежно упадет другой ботинок? И что я могу сделать, чтобы защитить его, если это случится? Как это раздражает, подумал Кроули, читавший этот отрывок с широко раскрытыми и голодными глазами, чувствуя себя всецело любимым. Как раздражает то, что они так одинаково относились к сложившейся ситуации, но никогда не говорили об этом вслух. Неужели Азирафаэль думал, что Кроули не сошел с ума, пытаясь угадать следующий шаг Всевышней? Да он уже круги на земле намотал от ходьбы, размышляя о том, как бы ему уберечь Азирафаэля от Её гнева. Конечно, Кроули тоже Её боялся - она же Бог. Эта мысль была просто смехотворна, учитывая, что Кроули был единственным из них двоих, кто был свидетелем Её гнева и смог выдержать его. И, конечно же, он радовался тому, что наконец-то стал свободным, пока это было возможно. Они оба были свободны. Это было похоже на то, как будто он снова расправил крылья после того, как они долгие годы были сложены. Это приятно. Кроули зарычал. Почему они с Азирафаэлем всегда боялись, что их накажут за то, что им хорошо? Он вспомнил о другой записи, которую уже читал, и быстро переключился на неё. В книге всё было просто. Она не поддавалась обычному для Кроули контролю над неодушевленными предметами; этот дневник, казалось, был готов сотрудничать с ним. 23 марта, Дорогой дневник, У меня почти нет сил писать. Прости за мой ненормально трясущийся почерк. Сегодня произошло всё то, о чём я мечтал, и тем не менее я сижу здесь и дрожу. Кроули наконец-то согласился посетить со мной ботанический сад Кью-Гарденс. Я бывал там столько раз, что и не сосчитать, но Кроули никогда там не был. Я соблазнил его - сад прекрасен в начале весны, сказал я ему. И каким-то чудом я был вознагражден удовольствием и привилегией провести его по территории сада. Мы провели там пять восхитительных часов. Он шепотом рассказывал о растениях, а я с удовольствием наблюдал и слушал. Он предпочитал экзотические лиственные растения и обращал внимание на цветы только тогда, когда я на них показывал. Он был одет в очень тёмно-зеленый джемпер под строгим черным пиджаком, и эффект был завораживающим. Зелень вокруг него заставляла пунцовый цвет его волос пылать особенно яростно, и мне потребовалось все моё самообладание, чтобы не прикоснуться к нему. Признаюсь, что большую часть дня я мечтал о том, чтобы у меня был с собой холст и мольберт, размышляя, не согласится ли Кроули позировать, если я как следует попрошу. Однако в какой-то момент он спросил, на что я смотрю. С этого момента я изо всех сил старался смотреть куда угодно, только не на него. День прошел очень хорошо. Когда мы остановились, чтобы перекусить, Кроули спросил меня, какое растение мне больше всего понравилось. Конечно, я ответил, что ценю красоту, присущую всем Её творениям, но на это он довольно резко фыркнул и спросил, действительно ли я считаю, что такое растение, как трупный цветок, является таким же приятным и красивым, как нарцисс. Я признался, что нахожу георгины исключительными. Он рассказал мне о своем любимце, научное название которого я сейчас не могу вспомнить, но это было научное название глянцевой, широколистной лианы, и я решил, что тема закрыта. Через некоторое время мы вместе прогуливались по очередной садовой дорожке. Мы находились так близко, до боли близко. Наши руки соприкасались столько раз, что я чуть не сбился со счета. (Не сбился, конечно, 36.) Неожиданно он положил свою руку на мою, наклонился и прошептал: "Я сейчас вернусь, Ангел". Я был ошеломлен внезапной близостью, и не мог снова обрести голос, пока он не скрылся из виду. Однако его тон был безошибочным, и я приготовился к демоническим выходкам, которые, как я был уверен, последуют за этим. Я всё же ошибся: когда он вернулся, то держал в вытянутой руке самый красивый георгин, который я когда либо видел и предложил его мне. Растение было размером с обеденную тарелку и глубокого бархатисто-красного цвета. Будь я смертным, вряд ли бы выдержал. – Я подумал, что он красивый, – сказал он, и он действительно был красивым. Это был самый прекрасный цветок, который я когда-либо видел. Я бы воссоздал его здесь, если бы только у меня была твёрдая рука. Я попытался поблагодарить его, но через несколько мгновений в зал ворвался отряд охранников, требуя, чтобы мы немедленно покинули сад и больше не возвращались. Кроули рассмеялся и вышел, крикнув бедным офицерам: "Вернемся на следующей неделе, милые!". Я последовал за ним. К этому времени над Лондоном опустились сумерки, и над нами появились звезды. Наши руки снова соприкоснулись. На меня что-то нашло. Я почувствовал, что готов рассказать ему об этих чувствах, с которыми я боролся на протяжении веков, о тех чувствах, которыми я делился только с тобой, Дневник. Я повернулся к нему лицом, открыл рот, а он сказал: Подожди. Он указал на троицу людей на другой стороне улицы. Я не обратил на них внимания, но когда обратил, мое сердце замерло. Уриэль, Сандалфон и Михаил смотрели на нас. Мы остановились. Они продолжали смотреть. Потом, через несколько мгновений, они исчезли в небе. Мы вернулись в книжный магазин без дальнейших происшествий, но все мысли о признании превратились в пепел, а надежды на вечерний отдых не оправдались. Мы распрощались у дверей книжного магазина, договорившись, что несколько дней нам лучше не высовываться. Я не могу представить, зачем архангелам преследовать нас в саду, но меня это пугает. Мне кажется, что георгин чувствует это; он сильно поник после ухода Кроули. Как и я. Итак, дорогой дневник, я с сожалением сообщаю тебе, что сегодняшний день, как и все остальные, не закончился объятиями с любовью всей моей жизни. Хотя начинался он достаточно многообещающе, и это должно поддерживать меня, по крайней мере, ещё некоторое время. Кроули выдохнул. Он был зол. Он был зол на Небеса за то, что они всегда всё у него забирали. Он даже не успел заметить, что "Бентли" тронулась с места, как машина уже подъехала к книжному магазину. Он вышел из машины и в несколько шагов оказался у входа. Покупательница с бумажным пакетом, в котором лежала купленная ею книга, почти прошла мимо него. – Спасибо, я возьму это, – сказал Кроули, не замедляя шага. Он выхватил книгу из её сумки и зашипел; все аргументы, которые она планировала привести, тут же были забыты. – ЭЙ, КОНСТЕБЛЬ?! Ты что, с ума сошла?! – Кроули! – Мюриель сияла из-за прилавка. – Только что произошло нечто удивительное: я продала свою первую книгу! – Да, первую и последнюю! – Он вернул экземпляр пьесы "Двое Фоскари" на полку. – О чём ты думала? – Я... заведую книжным магазином, – медленно ответила Мюриэль, будто разговаривая с человеком, получившим травму головы. – Нет, вообще-то нет. Ты присматриваешь за книжным магазином, пока его владелец отлучился по делам. – Кроули сплюнул, положив руки на бедра. – Но Метатрон сказал... – Метатрон?! Да мало ли что он сказал, мне всё равно! – Кроули начал шагать взад-вперёд по магазину. – Каждая книга, которую ты продаешь, принадлежит Азирафаэлю, так что технически, знаешь ли, ты воруешь. Богу это не нравится, не так ли? Мюриэль сглотнула. – Но Азирафаэль оставил их... – Он вернется. Я знаю, как его вернуть. Так что даже не думай о том, чтобы продать ещё одну запылившуюся книгу. Мюриэль широко улыбнулась, глядя на палец, которым Кроули тыкал ей в лицо. – Кроули, ты наконец-то зашёл в внутрь. Кроули испуганно огляделся. Он был здесь. В книжном магазине Азирафаэля. Точнее, и в его книжном магазине тоже. В их книжном магазине. Казалось, прошла целая вечность. Он принюхался. – Бывал здесь много раз. И что с того? Мюриэль не обманулась вынужденным спокойствием Кроули, но у неё хватило ума ничего не комментировать. – С возвращением, – вот и всё, что она сказала.